I wanna rot in your arms

Впервые ему стало страшно, лишь когда рядом с его головой пролетел нож. Обычный кухонный нож. Феликсу было не сложно схватить тот в порыве ярости и с размаха швырнуть в него. Лезвие глубоко вошло в промежуток между каменными плитами на стене. Подавить в себе желание украдкой глянуть на нож, сглотнуть. —Ублюдок! Он почти сорвал с петель дверь, так что та жалобно поскрипывала от любого движения. Кабинет был практически разгромлен. Последним штрихом в картине абсолютного хаоса оставался только табурет, которым Феликс всё-таки замахнулся, но вместо того, чтобы размозжить чужую голову, со всей силы ударил тот об пол. У противоположного края стены лежал перевернутый стол. На нем – царапины и сколы. Сломаны ножки, вырваны с корнем дверцы, механизмы шкафчиков заклинило от удара. Лампа с разлетевшимся на куски абажуром лежала там же – в попытках добраться до хирурга Феликс отбросил вещицу в сторону, и та с треском врезалась в стену. Зелёные всполохи осколков стекла разбросало по скользкому полу, выложенном чёрно-белой плиткой, исцарапанного тяжелыми протезами. В книжном шкафу выбиты стекла – Феликс врезался в него, единожды потеряв равновесие после удара более лёгким прототипом собственного протеза по голове. Было бы странно, не пытайся Виктор обороняться. — Да как ты смел распоряжаться моей жизнью!? На щеке порез от схемы в рамке, краем которой ему и заехали. Стекающие капельки крови Виктор все пытался утирать рукавом рубашки, забыв о стерильности, пока Феликс приходил в себя после ещё одного удара, слегка пошатываясь и тщетно борясь с головокружением. Тяжёлое дыхание хирурга эхом разливалось по коридорам. Не в его силах остановить железного монстра – они оба прекрасно это знали. И тогда ему впервые стало страшно наблюдать за тем, как машина напротив медленно встаёт на все четыре конечности, утирая свободной рукой кровь с разбитой губы, фыркает. Балка падает из чужих рук, уставших, напряжённых, со звоном откатывается куда в сторону. Виктор, загнанный в угол, шарит по полкам за своей спиной, обнаруживая скальпель. Берет его как охотничий нож, держится за него, как за последнюю надежду, до побеления костяшек. Неужели солдат уверен, что сможет его так легко убить? Не дождется, урод. Феликс, придя в себя, с лёгкостью отбрасывает в сторону обеими руками стол, вновь вставший у него на пути, заставляя дерево жалобно простонать от нагрузки и окончательно треснуть, постигнув участь табурета, который по счастливой случайности отделался одной сломанной ножкой и, видимо, лёгким испугом. — Сволочь! Я ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу! — Сбросив с рук протезы он всем весом наваливается на чужие плечи, сбивая Виктора с ног и придавливая к полу. Все попытки поранить его скальпелем проваливаются, но и в ответ хирург ударов не получает, только чувствует, как в его горло в один момент упирается лезвие ножа. Того самого кухонного ножа, который Феликс, блять, успел вытащить из стены. — Ну, давай! — Смеётся в голос. Безумные серые глаза бегают по чужому силуэту вверх и вниз, а губы сами непроизвольно расплываются в чем-то, что гораздо больше напоминает оскал, — Чего ждёшь? Убей меня! Ты же так долго мечтал об этом! Когда солдат подносит неродные руки к его горлу, Виктор успевает подумать, что именно так он и встретит свой конец, боровшись за жизнь, но всё-таки проиграв собственному творению. По крайней мере он попытался. Но лезвие не движется, только Феликс слегка дрожит от напряжения, смотрит сверху вниз на взъерошенные волосы, на воспаленную рану на щеке, на скальпель в чужих руках. — Убери его, — Нож оказывается в опасной близости от артерий и хирург чувствует давление на шею, — Убери его! Виктор, выждав небольшую паузу, отбросил скальпель в сторону. В глазах напротив поблескивали смятение и жажда. На страх и риск Виктор медленно поднес руки ближе к себе, затем на чужие бедра, за что получил ещё один болезненный укол куда-то под нижнюю челюсть. — Ты действительно считаешь, что можешь меня напугать? — Нож, кажется, протыкает кожу и на месте укола появляется маленькая капелька крови. Можно. Только этого Феликсу знать необязательно. — Заткнись! — Свободная рука зажимает хирургу рот, придавливая голову к холодному полу. Только рук Виктор не убирает, внимательно наблюдает за солдатом, за его прерывистым, сбитым дыханием, за еле заметной дрожью в плечах, за тем, как он садится чуть ближе, но чужие руки не убирает. Впрочем, под тяжёлым взглядом Феликс постепенно сдается, руку всё же подтягивает к себе и вытирает о край штанины. Теперь пятно крови на щеке хирурга вырисовывает контур его пальцев. — Не дорос ты ещё до угроз, хотя ценю твою настойчивость, — Издевается, сволочь. Ещё прав к тому же. Отвратительно. Хлопает рукой по бедру, сжимает в своей широкой ладони, — Итак, чего же ты хочешь? Контроля? Феликс вновь давит лезвием ножа на шею. Он всегда оказывался прав. Сука, всегда. — Заткнись, — Получает только лёгкую полуулыбку, но ни единого слова в ответ. Виктор знает гораздо больше, чем говорит. Он понимает солдата лучше, чем тот понимает сам себя. Виктор о нем заботится, пускай в своей извращённой манере. Виктор сильнее. Влиятельнее. От этого хотелось блевать. И так приятно было видеть в чужом взгляде столь умело скрываемый страх и раздражение, когда солдат меняется в лице и, смотря своему мучителю прямо в глаза, поднимает его рубашку и подлазит под неё холодными пальцами, вызывая мурашки. Рукава закатаны, пара пуговиц у ворота расстегнута – пришлось, чтобы снизить риски быть убитым, не сумев отбиться или увернуться. Эйке медленно выпрямляется, продолжает давить одной из рук на чужую грудь, пока расстёгивает окровавленную в некоторых местах рубашку, чувствует, как сердце хирурга все ещё быстро бьётся, как дрожит он сам то ли от холода, то ли от бурлящей в крови ненависти и злобы. Что он делает? Пока одна из дополнительной пары рук прижимает холодное лезвие тыльной стороной к чужой шее, а вторая пытается вцепиться пальцами в разбитую плитку на полу, чтобы удержать равновесие, сидя на чужих бедрах, родные руки медленно движутся вниз, обводя ребра, затем талию, затем ниже, ещё ниже, пока не упираются в ремень. Хороший, кожаный ремень. Бьёт больно. Расстегнуть тот оказалось не самой простой задачей с его-то дрожащими руками и слегка подпортившейся мелкой моторикой. С пуговицей на брюках и молнией справился лучше. Виктор ёрзает под ним от странного чувства, похожего на короткую судорогу, которая сводит все органы, когда Феликс ведёт пальцами по его талии, еле касаясь кожи. Просто особенность организма. Лезвие ножа медленно движется вниз от шеи к ключицам, от них к месту, где лучше всего слышно сердце, ещё ниже... Феликс наслаждался каждым тревожным взглядом, брошенным в его сторону. Нож быстро вернулся на место, стоило Виктору сжать чужое бедро ещё сильнее. Прерывистый глубокий вдох, впрочем, говорил достаточно. Руки осторожно приспустили чужие брюки вместе с бельем, пока его собственные позволили расстегнуть хирургу и добраться пальцами до нежной кожи бедра. Виктор мечтательно вздохнул, вспоминая, как хорошо оставались на этих бедрах следы от жадных, жёстких поцелуев. Остальное происходило быстро. Вернулся в реальность Феликс только когда заметил, что у мужчины, кажется, сломан нос или поранен, но чем – до конца не ясно. До этого момента Феликс был зациклен на единственной мысли о том, как же ему хочется еще раз врезать кулаком по этой, приходится признать, красивой морде. А пока Виктор завороженно наблюдает за тем, как хорошо солдат его принимает, как выгибается в спине, сидя сверху, как смотрит с долей презрения на него сверху вниз, как он убирает длинные волосы с лица, собирая в пучок и закалывая одной из ручек, до которой смог дотянуться, и которые разлетелись после переворачивания стола. Ко рту медленно течет струйка крови. Наконец-то, думает он, Виктор похож на человека, а не на бога. Не похож больше на нечто недосягаемое и божественное. Наконец-то. Феликс движется медленно, знает, что Виктор ненавидит это, только вряд ли он станет возражать, пока к горлу все ещё приставлен нож. И всё-таки иногда солдат чувствует, как ему хочется сорваться. Дразнит парой удачных движений, вновь замедляется, и в хватке чужих определенно сильных рук легко заметить растущее раздражение. Жарко. Феликс стягивает с себя свитер, тут же перехватывая нож из одной руки в другую. Но он ближе, чем был, он может одним ударом лишить хирурга жизни, но не делает этого из... милосердия? Жалости? Веселится, глядя, как тот слегка пугается лезвия и пытается увернуться, как через раз он пытается глянуть в сторону лезвия, прекрасно зная, что может его только чувствовать у шеи. С немого позволения руки Виктора медленно ползут вверх, останавливаясь на талии солдата, и Феликс слегка вздрагивает от касаний. Его слабое место. — Tu m'aimes bien, hein? — У него такая красивая улыбка, — Dis-moi que tu m'aime bien. Наклоняется ещё ближе, шепчет, и от его голоса Виктор слегка сжимает его сильнее в своих руках. Из его небрежно собранного пучка челка все равно скатывается вниз, обрамляя лицо тенями. Вновь меняет нож в руках, пока освободившимися шарит по карманам брюк, выуживая кисет, останавливается, чтобы собрать самокрутку. Сердце хирурга пропускает пару ударов, когда Феликс зажигает сигарету спичками, но почему-то наклоняется ниже к нему, берет за подбородок и коротко чмокает в губы. — Прикури для меня, — Убирает прилипшие ко лбу волосы, передает сигарету и Виктор послушно делает пару затяжек. Край папиросной бумаги успевает пропитаться кровью. Слегка улыбается, радуясь внезапной мысли о том, что чужой мозг наконец-то привык к количеству конечностей и способен в полной мере контролировать каждую из них практически независимо, — Хороший мальчик. А вот это уже выбивает из колеи. Виктор заливается краской, солдат хихикает, прикрывая рот рукой, как всегда это делал, забирает самокрутку, с лёгким трудом делает затяжку, прикрывая открытые челюсти руками. И так медленно, соблазнительно выгибается, как умел он один. Слегка увеличивает темп – Виктор почти ударяется затылком о холодный пол, прикрывает глаза. В реальность его возвращает вонзившийся в затирку между плитками нож. — Не смей отворачиваться! — Держит хирурга за подбородок, вновь наклоняется, чтобы поцеловать, уже глубоко, и Виктор кривится от острой боли в переносице, жмурится, болезненно стонет в поцелуй, — Non, regarde moi. Tu dois juste me regarder. Руки беспорядочно хватаются за спину солдата, касаясь старых ран, скользя по влажной коже, проводя кончиками пальцев по швам и шрамам. Виктора ведёт сильнее, чем он сам ожидал. — Tu l'as fait. Tu l'as fait toi-même. Maintenant regarde. Contemple, — Впервые ему страшно. Страшно чувствовать результат собственной работы. Ему противно. Руки сползают Феликсу на талию. Он не противится, видит, как тошно Виктору и как тот ненароком крепко стиснул зубы. Эйке передает самокрутку, Виктор затягивается, будто до этого ему не хватало воздуха, и, получив ещё один короткий поцелуй, расслабляется, насколько возможно. Всё, что оказывается рядом с ним, оказывается разрушено. Всё, чего он когда-либо касался, будет лежать в руинах. Ещё несколько движений, и солдат замирает, закусывая пострадавшую нижнюю губу, так что из ранки на ней вновь начинает течь струйка крови. Феликс инстинктивно пытается её зализать, но лишь делает больнее, тревожа всё больше. Лицо прячет в выпавших из пучка прядях светлых волос, в тени от лампы на потолке, хватаясь рукой за ручку ножа, сдавливая её, протаскивая нож с хрустом вдоль швов между плиток. Но когда его хватают за волосы и притягивают ниже, он впервые громко стонет. — Я застрелю тебя, если такое ещё раз случится, понял? — Феликс посмотрел на него тем взглядом, которому он не мог противостоять. Напоминал слегка напуганного, абсолютно беспомощного оленёнка, прижимающего уши к голове от волнения. Виктор берет его лицо в обе руки, целует в лоб, тяжело вздыхает, — Нечем лечить тебя и некому лечить меня, так что постарайся, очень тебя прошу, не устраивать таких сцен. Феликс не ответил, но затушил о пол бычок, забрав тот из чужих рук, затем поднялся и стал неспешно приводить себя в порядок, не глядя в сторону хирурга, который, впрочем, тоже не стал терять зря время, пытаясь себе вернуть приемлемый вид. — Мне что-то нужно сделать или сказать? — Феликс обернулся, все ещё сидя на полу, встречаясь взглядом с Виктором в зеркале на стене, которое волшебным образом уцелело в их схватке. Хирург отчаянно пытался понять, сломан ли нос. — Например? — Вопрос, очевидно, риторический, — Думаю, ты и так сделал достаточно. — Но кабинет придется убра- — Плевать, — Отмахнулся хирург, ойкнул от того, что слишком сильно надавил на рану на переносице. Всё-таки рана, — Все самое важное я храню в спальне. А через мгновение продолжил, оставляя Эйке в тотальном недоумении. — Все равно скоро всё станет бесполезным, и, кажется мне, очень скоро...