I wanna rot in your arms

Он не вел календарей. Но десятое декабря сорок третьего он запомнил достаточно хорошо, чтобы спустя много лет слегка вздрагивать, завидя дату на экране телефона. Это был отвратительный день от начала и до конца, и он бы хотел напиться, но, увы, промедлил. Ещё много раз придётся об этой нерасторопности пожалеть. Неудачные операции шли одна за одной, Виктор бросал один эксперимент, принимался за следующий, оставляя предыдущий на ботов, но все усилия были тщетны и эксперименты отключались, ломались, истекали кровью и машинным маслом, бились в конвульсиях и ломали себя и всё вокруг. Он пытался и сам начать и закончить, но и тут неудача за неудачей. Одно обидно – винить было некого. В конце месяца ему делать отчёт, и что он отправит? Пустой конверт с длинным письмом, полным извинений? Штаб так и не получил идеального солдата, в частности потому, что не мог сформулировать даже основную идею. Виктор же мог только отправлять фотографии с подробными описаниями способностей его творений. Слово "отказано" он видел чаще, чем свое собственное имя в ответных приказах и письмах. Хотя какие-то боты всё же сумели оказаться на полях сражений. По крайней мере, Виктор хотел на это надеяться. Впрочем, до него дошел слух о том, как пара богатеев решила оставить его создание в качестве прислуги. Идиоты решили, что в их руки попалась особенно затейливая вещь. Виктор бы над ними посмеялся, но времени нет. Когда в раскрытой грудной клетке одного из экспериментов перестает биться сердце, напичканное адреналином и проводами, Виктор несколько раз вонзает в него скальпель, забрызгивая густой, темной кровью руки и труп. На мгновение операционная замирает, зомботы поднимают свои взгляды на хирурга, но тот, поведя плечом, оставляет инструменты на столике, скидывает в мусорное ведро испорченный фартук и перчатки, и уходит в коридор под шум возобновившейся работы. Такое уже случалось. Нечасто, но бывали дни, когда все шло из рук вон плохо. Иногда все ограничивалось сгоревшей в духовке картошкой или падающими из рук вещами, иногда он бился плечом или локтем о дверные косяки, периодически работать становилось просто тяжело. Виктор списывал это на давление. Но сегодня все шло просто отвратительно. Хуже быть не может, да? Утром он проворонил кофе и тот вытек на плиту из турки, тут же Виктор обжёгся, пытаясь вытереть пену и кофейную гущу, затем он несколько раз ронял инструменты, терял очки, запинался на ровном месте, чуть не поскользнулся на деревянной лестнице, ведущей в катакомбы, а дальше – девять неудачных операций. К каждой он готовил материалы, планы, рабочее место и даже пытался морально готовиться к тому, что не все может пойти как надо. Оно и решило воспользоваться этой славной возможностью. Виктор вышел в пустой и темный коридор. За закрытыми дверьми мгновенно стало тихо. Внезапный крик разразил давящую на стены тишину, полный ярости и пьянящей злости, которая избавляла от необходимости мыслить, оставляя после себя лишь жгучую пустоту выплеснутых чувств. На ладонях остались небольшие бороздки ногтей от сжатых крепко кулаков. Завтра будет новый день. Этот забудется, как страшный сон. Исчезнет из воспоминаний. Потому что не имел ценности. И цели. Уговорить себя поверить в эту чушь не получилось, и хирург уныло побрел на первый этаж, прихрамывая. → В ванной как и всегда – пусто, не очень светло и приятно безразлично на то, что происходит за стенами этой комнатки. Сначала вымыть руки в прохладной воде, чтобы хоть немного себя остудить, затем снять рубашку и перегнуться через бортик ванны, чтобы отмыть шею и лицо. Засохшая кровь оттиралась плохо. Пахла дурно. Движения сковывала. Давай, глубокий вдох и долгий выдох. Нет, он не был спокоен, но теперь можно было притвориться, хотя бы для себя, на те пару минут, пока он настраивает горячую воду и набирает ванну, чтобы ближайшие полчаса побыть в тепле и в гордом одиночестве. Он медленно, степенно снимает туфли, наступая носком на пятку, оставляя их у закрытой на защёлку двери, затем носки, следом звенит пряжка ремня и с тихим шорохом съезжают по ногам его неизменные брюки. Виктор оборачивается через плечо, смотрит на собственную одежду, на мгновение задумываясь, для кого он так старался. Феликсу, конечно, нравилось, как человеку, отчасти привычному к некоторой роскоши, но реагировал он без особого энтузиазма. Тогда для себя, подумал хирург, и тут же парировал – ври больше. Когда последний элемент одежды был сброшен, как и часы и пара безделушек, что Виктор носил на руках обычно не снимая, он выключил воду. От подобной тишины на контрасте было неприятно. Медленно залезть в почти обжигающе горячую воду, выпрямиться в ванне. А если закрыть глаза, можно представить, будто он не здесь, не в заброшенной церкви, посреди леса, в холодный зимний день. Не здесь. Хирург хмурится, открывает глаза. Этот его маленький трюк перестал работать. Виктор долго разглядывает плитку на стене перед собой. Она кажется неровной, в швах будто осела пыль, а сама она в разводах из-за жёсткой воды. Бесполезно. Понимание приходит не сразу, вода уже успевает остыть. Она медленно, закономерно уносит с собой грязь, но усталость и раздражение въелись в кожу глубоко, забрались куда-то внутрь, туда, вглубь связок и сухожилий, стали фасциями. В темном коридоре слышны ужасно знакомые шаги. Они все сильнее давят на голову иррациональным и липким чувством лёгкой тревоги, и Виктор представляет, как он садится на пол, зажимает голову руками, зажмуривается и кричит. Не в его праве так делать. Но даже от картинки в голове становится легче. Спустя минуту, как Виктор понял, глянув на свои часы, металлический цокот прекратился прямо у двери. На той стороне тяжёлое дыхание с типичными солдатскими небольшими паузами между вдохом и выдохом, некоторое замешательство и три коротких удара в дверь костяшками пальцев. Совсем слегка. Слышно, что вода не течет. Виктор не отвечает. Замирает на пару мгновений, вслушиваясь в то, что происходит за дверью. Через несколько секунд тотальной тишины в дверь вновь постучали. Впрочем, ответа так и не последовало, и шаги размеренно удалились, оставляя хирурга вновь в блаженном одиночестве. Подниматься не хотелось. Вода стекла, оставляя его сидеть, прижав ноги к груди, приобняв их руками. Закрыть глаза и упереться в худые колени лбом. Короткие ногти впиваются в предплечья, покрытые россыпью родинок. Голова болит. Болит, будто её действительно зажали крепко руками, по макушке и вовсе из любопытства постукивают молоточком, тем самым, который используют для проверки рефлексов. Тепло волнами накатывает в одну точку, на краткий миг освобождения от боли. Пора выходить. Он слегка взъерошивает ещё влажные волосы, оборачивает полотенце вокруг бедер, как привык делать с тех пор, когда начал жить в одиночестве. Затем скидывает всю грязную одежду в мелкую коробку, которую легким пинком отправляет под ванну, чтобы глаза не мозолила. Снова стук в дверь. — Феликс, отстань, — Голос его тихий, необычно отстраненный. Солдат не уходит, и Виктор открывает дверь, слегка нахмурившись, — Ну? Тут же перестает хватать воздуха, когда Эйке впивается обеими руками в его горло и заходит обратно, в тесную комнатушку, закрывая за собой дверь ногой. Виктор пытается раскрыть чужие пальцы, но выходит откровенно плохо, а пока его заставляют упереться в раковину руками и посмотреть в зеркало. В ответ на него смотрит лицо изуродованное усталостью, с серьезным пронзительным взглядом. Рука солдата крепко держит его за подбородок, не позволяя отвернуться. — Ты же так любишь, когда на тебя смотрят, в чем проблема? Смеётся, когда хирург вновь замирает, прекращая вырываться. Снова берет его за горло, зажимает сильнее между собой и керамической раковиной, но так, чтобы Виктор мог отчётливо видеть себя и потерять из поля зрения его. Вторая рука тянется к чужим, слегка приоткрытым губам, пока две прохладные, ложные ведут вверх по ещё влажной коже, касаются рёбер, чувствуют мелкие, короткие вдохи. Форма у солдата холодная, грубая, а закатанные рукава рубашки приятно пахнут свежестью мороза и стирального порошка. На руках немного пыли от кофе, и Виктор чувствует эту горечь, когда Эйке давит на подбородок и заставляет его открыть рот, чтобы облизать пальцы. Совсем ненадолго. Виктор отводит взгляд от отражения. — Нет-нет, смотри внимательно, — Эйке наклоняется к его уху, низко шепчет, стягивает свободной рукой с чужих бёдер полотенце, — Посмотри на себя. — Для мести слишком мелко, не находишь? — Пока есть силы язвить, значит, будет язвить. — О чем ты? Я просто хочу тебе помочь, — Феликс тянет его за волосы и заставляет вновь впиться взглядом в отражение собственных серых глаз, — А то ты давно себя не видел. Глаза бегают по холодной глади зеркала, по сторонам, но оторваться уже не получается, и сложно сказать, причиной была рука, крепко удерживающая его голову в одном положении, или отводить взгляда уже просто не хотелось. О, это мученическое выражение, сведённые к переносице брови и сжатые в тонкую полоску губы. Виктор осматривает собственную радужку, подмечая мелкие вкрапления по всей поверхности. Он жмурится, скребет ногтями сильнее по холодной керамике, когда Феликс решает начать свою пытку. Виктор дышит тяжело, стиснув зубы, и отчаянно старается держать глаза закрытыми. Нет, он не хочет себя видеть. Он не хочет видеть то, что, знает, увидеть должен. Что должен принять. Покрытые румянцем щеки, искусанная нижняя губа, его хмурый, тяжёлый взгляд и тени под глазами. Теперь его можно боготворить. Теперь его можно любить. Теперь его можно обожать. Феликс целует его плечи и лопатки, кусает слегка шею, после зарываясь носом в ещё влажные волосы, чувствуя сладкий запах чужого шампуня. Он не освежающий, но удушающе терпкий и вязкий, в особенности в купе с запахом одеколона, который из кожи и волос хирурга перестал вымываться. Пряди на затылке ложатся неровно – Виктор сам стригся – а слегка отросшая челка лезет в глаза, но Феликс, на мгновение оторвавшись от укусов, поправляет выпавшую прядь и заводит хирургу за ухо. Виктор пристально наблюдает за тем, как тонкие пальцы в отражении касаются его аккуратного ушка и медленно ведут линию от лба к виску. Будто выбирают, куда лучше пустить пулю. Долго солдат не тянет, и входит быстро, почти на всю длину. Виктор прогибается в спине, упираясь руками в зеркало, оставляя на нем крупные отпечатки пальцев. Зрачки слегка дрогнули от боли. Виктор завороженно наблюдает за тем, как они вновь расширяются, поглощая металлическую, холодную серость глаз своей чернотой. В этих глазах едва ли можно углядеть что-то, кроме крайне сдержанной насмешки или желания. Обычно, больше они ничего и не выражали. Виктор не хочет смотреть на себя такого. Сжать поплотнее губы, раскрывшиеся сами собой в немом стоне, наклониться лишь слегка, чтобы добавить лицу острых теней. Всё не то, всё неправильно. Он не должен выглядеть так и даже видеть себя не должен, ведь в зеркале не он. Внезапное осознание заставляет его замереть. Виктор видит знакомые черты, острый широкий нос с небольшой, еле заметной горбинкой, глядит на знакомый ряд зубов за приоткрытыми губами. Между левыми центральными верхним и нижним резцами исчезает тонкая ниточка слюны. Осмотреть беспокоивший его пару дней назад моляр? Виктор слегка поворачивает голову на свет, пальцем подцепляет уголок рта и отводит назад, чтобы проверить зуб. Вроде все в порядке, ни темных пятен, ни сколов. Глянет получше позже. Взгляд смещается к бритому эти утром лицу. Кожа тоже в норме, хотя вот тут, у линии нижней челюсти небольшой порез. Еле заметный. Он уже покрылся корочкой и перестал беспокоить. Теперь выше, к глазам. Ресницы у него не очень длинные, светлые, и белки глаз не пестрят сеткой сосудов. Снова вниз. Губы сухие, но не покрыты корочкой. Только в паре мест видны две светлые длинные полоски – шрамы, которые Виктор зализывал и не давал им зажить, но и они были здесь уже очень давно. Тогда что не так? Нет раздражения, нет ссадин, нет грязи, нет кариеса или налета, нет лопнувших в глазах сосудов, нет ничего, чтобы могло бы его заставить беспокоится, но лицо так и осталось выглядеть чужеродно. В зеркале ведь не он. Это кто-то ещё. Кто-то, кто натянул его кожу на свой скелет. Он смотрит не моргая в отражение. Смотрит на себя чужими глазами, которые глядят из его тела на себя. Это не он, не он, не он, не он- Виктор медленно тянет ладонь к зеркалу, внимательно наблюдает за ней то в отражении, то в реальности, но не решается коснуться. Он чувствует на себе один лишний взгляд. Взгляд, которого быть не должно, ведь солдат упирается лбом в его лопатки. Сердце бешено колотится в грудной клетке. Феликс слышит этот стук. Может, просто показалось. Кладет руку хирургу на грудь, чтобы убедиться. Он чувствует вибрацию, даже не пытаясь нащупать сердце и сосредоточиться на чужом пульсе. Эйке движется медленно, так, как нравится ему. И когда он поднимает голову с чужого плеча, изрядно искусанного, между прочим, то ожидает увидеть румянец на чужих щеках, закрытые в удовольствии глаза и прикушенную нижнюю губу. Только Виктор лишь смотрит на себя с – Феликсу описаний не подобрать каким – ужасом. — Я не выгляжу для тебя неправильно? — Солдат может только усмехнуться на то, с каким тоном это говорит хирург. — Красавцем ты никогда не слыл, но- — Нет, я не сказал, что выгляжу плохо, — Перебивает его мгновенно Виктор и продолжает после некоторой заминки, — Я говорю "неправильно". Виктор наблюдает за тем, как солдат слегка прищуривается, даже останавливается на мгновение, чтобы осмотреть лицо мужчины в отражении, но затем плавно продолжает, ничего странного не обнаружив. Они выглядели обычно. Феликс слегка растрёпанный, возбуждённый и довольный. — Нет, — И солдат оставляет на чужой щеке нежный поцелуй, проведя осторожно по коже кончиком носа. Виктор громко сглатывает накопившуюся слюну. Его ноги слегка дрожат, но он не чувствует ни холода плитки на полу ванной, ни горячего тела позади, ни лёгкой боли от укусов на плече, ни рук, прижимающих его чуть ближе, чуть крепче. С коротким, почти задушенным вскриком он резко наклоняет голову вниз, дышит загнанно через рот, но воздух сквозь голосовые связки все ещё проходит со звуком – жутким, надрывным, гортанным. нет, нет-нет-нет-нет-нет, нет, нет, не-ет, нет, не-е-ет, нет-нет-нет, нет, нет, нет, нет- Свет от лампы проходит сквозь его светлые волосы и тени на раковине кажутся размытыми, похожими на коллаж. Жёлтые всполохи мелькают в каплях воды, которые стекли с его же волос. Свет ложится неровно, полосами, отражаясь многократно от стенок раковины, от крана, от его кожи. Феликс что-то шепчет ему на ухо. Он так близко, что горячее дыхание отлично ощущается на коже. Голос его бархатный, чуть хриплый из-за сигарет, и приятно обволакивающий. Виктор всегда погружался в него, будто в воду, с головой. Феликс гладит его своей деликатно сложенной рукой по голове, разбирает пряди, перебирая их меж пальцев. Виктор его не слышит. Он сжимает пальцы на ногах, упирается макушкой в зеркало, когда Феликс делает последние несколько размашистых движений и замирает на мгновение, крепко удерживая хирурга родными руками. Он ничего не чувствует. Только звон в ушах. Свое дыхание. Его крупно трясет. Сильные руки солдата исчезают, как и его фигура, и Виктор медленно, обессиленно сползает вниз, чуть не сорвав раковину. Здесь небезопасно. Виктор медленно тянется непослушными пальцами к полотенцу, вздрагивает от скрипа металла, докатившегося до него эхом по коридору, и поднимает тряпку лишь раза с четвертого. Сердце колотится где-то в глотке, перетягивая на себя внимание. Быстрее. Подняться на ватных ногах, уперевшись в стену плечом. Приходится снова вымыться. Снова его привычный холодный душ. Все в порядке. Назойливая мысль в голове была задушена в зародыше, и, наконец, в голове стало тихо. В этой комнате должно быть именно так – спокойно и безразлично. На часах половина первого ночи. Все в порядке. Виктор открывает дверцу с зеркалом, чтобы найти новое лезвие для бритвы, однако его взгляд привлекает что-то блеснувшее в темноте шкафчика и выпавшее в раковину. Два кольца со звоном ударились о керамику и покатились по спирали к сливу, остановившись у самого края. Виктор поднимает кольцо побольше, оно простенькое, но на обратной стороне видна гравировка. Тонкая, но не идеально выполненная надпись гласит "На веки – мой". Все в порядке. Все в порядке. Если постараться – легко получится себя обмануть. Виктор делал это уже много раз. Если долго себе говорить, что этот день был просто одним дурным сном, то, рано или поздно, он забудется как реальный ночной кошмар. → — Я скоро проснусь. Виктор сидит на кровати, в его руках винтовка. Дуло приставлено к нижней челюсти. — Виктор, господи боже, ты не хочешь этого делать! — Я хочу проснуться от этого кошмара. Это всего лишь сон. — Нет, Виктор, отдай ружье! — Феликс зажимает чужие руки так, чтобы они точно не задели спускового крючка, но хирург усиленно пытается забрать винтовку обратно. — Со мной ничего не случится! Это просто сон! Я же не умру! — Солдат был сильнее мужчины напротив, с этим спорить сложно, впрочем, его уверенность придавала Виктору сил и забирала рассудок. Долго, однако, бороться не пришлось, и когда Виктор на мгновение отвлекся на какой-то громкий звук из коридора, Феликс сумел вырвать из его холодных, бледных пальцев ружье и откинуть подальше. — Виктор, успокойся! Господи, что с тобой? — Виктор его не слышит, скованный страхом и проникающей, словно мороз под кожу, к самому позвоночнику, безысходностью. — Нет! Почему?! Почему ты не дал мне проснуться?! — Виктор пытается выбраться из чужих крепких объятий, но не может. Феликс крепко прижимает его к себе, до онемения рук, — Нет, нет! Я тебя ненавижу! Ненавижу! Я ненавижу тебя! Феликс пропускает это мимо ушей, но сопротивляется чужим попыткам расцепить его руки и только непоколебимо стоит в центре комнаты. Виктор повторяет одно и то же, словно заевшая пластинка, пока не начинает хрипеть и перестает так усиленно вырываться. Ухом он прижимается к чужой груди, где медленно колотится когда-то вновь запущенное сердце. Это говорил не он, но что-то, что так давно скрывалось, под слоями иронии, насмешек и сухого недовольства. — Это не сон, — Тихо, спокойно отвечает солдат, как только может, — Почему ты так думаешь? — Если это сон, значит я могу его закончить. Но теперь ты меня покинешь. Как и все остальные. Это неизбежно. Как все, как и все они. Как все они. Они все покинули меня. И ты покинешь. А я не хочу. Я не хочу. Теперь ты оставишь меня. Конечно оставишь. Потому что так было всегда. Феликс, пожалуйста- А Феликс гладит его по голове, целует в макушку, но не поднимается, вдыхает запах его волос. Виктор что-то бормочет, что-то несвязное, плавно перетекающее из одного в другое, меняя форму, забирая воздух из его лёгких, растворяя в шуме за стенами этой комнаты. Феликс чувствует, как его рубашка становится слегка влажной от слез на плече. Взгляд цепляет что-то мелкое у кровати. Эйке медленно раскрывает свои крепкие объятия, тянется ложной рукой, ощущая под пальцами холод металла. Подносит кольцо поближе к глазам, к свету, находя на той стороне блеснувшую лишь раз знакомую надпись. Его кольцо. Осторожно солдат отпускает уставшего, измотанного мужчину, берет его левую руку, изувеченную, в свою – почти такую же, мягко гладит его пальцы, пока Виктор, прислонившись виском к его груди, безучастно наблюдает за всем, что делал Эйке. Он смотрит, как солдат поворачивает его руку к свету, и аккуратно, придерживая, надевает кольцо на безымянный палец. — Я никогда тебя не покину, Виктор, — Солдат поправляет кольцо на чужом пальце, тихо шепчет, — Ты мой. Наяву.