I wanna rot in your arms

Дождь заливался холодными струями за ворот промокшей рубашки, а в ботинках хлюпала вода. Белые носки стали липкими, грязными, протерлись у щиколоток и теперь идти стало ещё больнее. Жёсткий край ботинок впивался с каждым шагом все сильнее в кожу. Под подошвами чавкала осенняя грязь и черные капли оставались на краях потёртых рабочих брюк. Нет, он не умрет. Точно не сегодня. Виктор в бесплодной попытке утирает лицо влажным рукавом рубашки, но продолжает бежать, чувствуя, что скоро начнет волочить раненную ногу за собой. А до тех пор нужно уйти как можно дальше. По телу пробегает дрожь, когда где-то позади он слышит знакомые слова песни. Нельзя оборачиваться. Если он обернется, то остановится, если остановится- Впереди дождь превращался в непроглядную стену воды, мешая разобрать путь меж деревьями. Этот лес был ему знаком, впрочем, лишь до определенного места. Но пока на глаза попадаются редкие насечки на соснах ещё есть надежда выбраться живым. Жалкая, бестолковая надежда, которую он так презирал и ненавидел, потому что боялся, что когда-то она ему понадобится. Удушливый запах костра, зажженого где-то далеко и затушенного не столь давно, ввинчивался в лёгкие, опавшие листья прели, пожелтевшая трава заставляла поскальзываться, и Виктор в отчаянии хватался за шершавые стволы деревьев, царапая ладони. Он утирал их о брюки, оставляя на ткани крошки коры и редкую хвою, старался сбросить её, но быстро забывал и об этом. Когда нога перестает его слушаться, остаётся только взвыть от отчаяния. Но Виктор сильнее сжимает зубы и пытается сделать ещё несколько шагов, прекрасно различая, как что-то тяжёлое следует за ним по пятам. Неторопливо, будто растягивая это странное удовольствие от погони, Феликс ступал по влажной, уже промерзлой земле, оставляя после себя квадратные следы протезов. I'm a fool to want you I'm a fool to want you Виктор уже никуда не убежит. Финал их охоты был предрешён с самого начала, и оба это знали. Только Виктор был слишком горд и упрям, чтобы сдаться ещё в церкви, так что придется принять свое поражение здесь. — Нет, боже, нет! Виктор чувствует, как его сбивают с ног, хватают за шиворот и тащат куда-то вдаль. Феликсу не сложно поднять его тело, но он не хотел, и потому волочил сопротивляющегося хирурга по земле, пока тот хватался судорожно за протезы, за чужую теплую шинель, за ложную руку. Солдат напевает чуть громче, когда перехватывает Виктора уже двумя руками и бросает его на землю. Черт, а сильно брыкается. Приходится снять протезы с рук, чтобы следом навалиться на его спину всем весом, придавливая к холодной земле. Он отчаянно скребет коленями о камни, оставляя на них синяки и протирая в брюках дырки. Взять его короткие волосы в кулак, вдавить лицом в небольшую ямку, в которой собралась дождевая вода, смешавшись с землёй. Виктор захлёбывается, и потому лишь сильнее дёргается в чужих руках, когда лёгкие начинает жечь то ли от воды, попавшей в них, то ли от недостатка воздуха. To want a love that can't be true A love that's there for others too Когда его голову слегка отпускают и будто позволяют обернуться, на лице Феликса он видит слабую, довольную улыбку. Отдышаться не выходит, с каждым резким, глубоким вдохом он глотает все больше грязной воды. На зубах скрепит песок. Если бы он сейчас взмолился, никто его бы не услышал. А он был готов начать впервые в жизни. Но холодные руки вытаскивают из его брюк рубашку, расстёгивают ремень и стаскивают ниже. Холодный ветер достает до лопаток, и руки скребут землю впереди за головой, впиваясь ногтями в мох и пожухлую траву. Рука солдата давит на висок, в щеку врезаются камни и остатки коры с острыми иголками хвои, и приходится зажмуриться. Он так не хотел верить в то, что знал наверняка. Входят резко, больно, и Виктор дугой выгибается в чужих руках, пытаясь уйти от дискомфорта, но деться некуда. От грязи в глотке першит, легко ощутить, как холодная вода медленно течет по пищеводу, и от этого хочется блевать. Вновь берут за волосы, вновь тянут – теперь чуть дальше от воды, но кроме повторяющихся тихих "нет, пожалуйста, не надо" Феликс ничего не получает. Делает вид, что не слышит, что не хочет слышать. Глубокие толчки отзываются в нем где-то глубоко внутри удовлетворением и слабым удовольствием. Чуть быстрее. Виктор тяжело дышит, загнанно, и слышно, как он невольно глотает проклятую воду, как скребёт коленями по камням, как, кажется, болезненно стонет. Феликс вдавливает его голову чуть сильнее в землю, чтобы заткнулся. Внезапно коротко слышится вымученный смешок. Безумный, горький. В снятых лишь почти до середины бёдер брюках медленно растет напряжение. Он просто омерзителен. На талии лежат две шершавые руки, крепко удерживающие его от побега. Без синяков не обойтись. Впрочем, вряд ли синяки беспокоят мертвых. Феликс опускается все ниже, все жёстче толкается в ненавистное, но горячее тело, берет так, как ему нравится, как он сам хочет, как считает нужным. Руки хирурга дрожат от напряжения, мышцы жжёт, и Виктор прогибается в спине, мирясь с тем, как по голове гадко стучат дождевые капли, как они стекают вниз, собираясь под животом, как добираются до груди, и только теперь падают на землю. Дождь становится странно холодным, постепенно редеет. Лишь после хирург с лёгким удивлением обнаружит, что ему позволили сменить это положение, хоть хватку на волосах и не ослабили. Феликс ненадолго замедляется, поправляет на плечах шинель без знаков отличия, сильнее натягивает на голову свою фуражку, что так долго пылилась в комоде с остальными вещами. Виктор слышит шорохи ткани сквозь гул леса вокруг, хочет обернуться и посмотреть, но не может, а пока медленные толчки сводят его с ума. Руки Феликса скользят по влажной от дождя спине хирурга, но он только вытирает чужую поясницу рукавом шинели, снова впивается в кожу коротко остриженными ногтями. У Виктора сильные руки, мелкие родинки на спине и плечах, у него крепкие бедра и идеальная осанка, он выглядит здоровым, и лишь его общие черты лица создавали слегка болезненный вид. У Виктора широкие запястья и ладони, которые сжимают до белеющих костяшек клочки сухой травы. У Виктора в светлых волосах, так восхваляемых партией, виднеются первые проблески седины, у висков, в бровях, в его щетине. У Виктора стекленеющий взгляд, который так подходит его серым, холодным глазам. С каждым новым движением солдат толкается грубее и резче. Ему этого не хватало – чего-то, что вызывало в нем фейерверк из самых разных чувств. Обладание пьянит не хуже того коньяка, что стоял у Виктора где-то на кухне. Тем более, когда это проходит так легко и приятно. Эйке единожды заглядывает в чужое лицо и вновь его губы трогает ухмылка от того, как Виктор хмурится, как стискивает челюсти крепче, лишь бы не глотать грязную воду. Пальцы хирурга зарываются в землю, когда Феликс слегка меняет положение, и те крохи удовольствия, что ещё доносились до него и заставляли сердце пропускать удар, исчезли, оставив за собой лишь тупую пульсирующую боль, бьющую куда-то в позвоночник. Свободная рука несколько раз колотит в бессильной злобе по земле, пальцы немеют в холодной воде. На крупную дрожь хирурга пробивает, когда Эйке наклоняется к нему, опаляя горячим дыханием его шею, а козырек фуражки упирается куда-то в затылок. Напоминает пистолет, приставленный к его голове, тот самый, из холодного ноября тридцать девятого. Грязная, дрянная, похотливая сука. Виктор болезненно, высоко стонет, когда его дёргают за волосы, заставляя запрокинуть голову. И все органы внутри скручиваются в тугой узел из стыда и абсолютного разочарования, заставляя хирурга дёрнуться в единственном порыве избавиться от этих чувств. В собственных брюках напряжение не уходило. И он бы попробовал с ним справиться, если бы тело не отзывалось болью на любое движение. Пытка заканчивается внезапно и скоро. Солдат, с последним резким движением, потеряв ритм, довольно выдыхает, прижимается ближе, но особо не медлит и выходит из, наконец, податливого тела. Без спешки, но быстро и деловито Феликс приводит себя в порядок, слышится звон пряжки ремня, шорох его рубашки, затем кителя. Он смотрит куда-то в сторону. Виктор с жалобным стоном обессиленно скатывается с колен на бок. Локти на его рубашке в крови, как и колени, как и подбородок с правой щекой и виском. Ссадины щиплет от воды и грязи, просочившихся сквозь ткань. Эйке уходит степенно, намеренно неторопливо, только когда надевает обратно протезы, поправляет фуражку и стряхивает с зимней шинели хвою и остатки земли с травой. Достает кисет, собирает самокрутку, закуривает – его обязательный ритуал. Напевать начинает чуть погодя, продолжив аккурат с того места, на котором остановился. Из уголка искусанных в порыве ненависти губ течет черная жидкость, которую Виктор еле способен утереть непослушными, потяжелевшими руками. Он отплевывается несколько раз, перевернувшись на локти и колени обратно. Натянуть безобразного вида брюки, усиленно притворяясь, будто ничего не произошло, застегнуть ремень, закатать рукава рубашки, дабы осмотреть ранки. В спину будто несколько раз воткнули нож и поворошили им внутри, доведя до рукоятки. Виктор кладет голову на руки, сложенные в крепкий замок, прикрывает глаза. Он поднимается только спустя какое-то время, медленно, сражаясь с отвратительным чувством пульсации где-то там внизу, встает на трясущихся, ватных ногах, которые его не слушают, опираясь руками о ствол ближайшей сосны, но после пары попыток выпрямиться, его через мгновение сгибает пополам. Рвет грязью и желчью. Как долго он не ел? Дня два или три? Не в силах устоять ровно на ногах, он сползает вниз, уже по другую сторону дерева. Чистым краем не заправленной рубашки вытирает лицо. Его снова тянет блевать, но в желудке пусто, и вместо этого Виктор вновь сплевывает черную от земли слюну. Лёгкую пульсацию в ноге он замечает не сразу скорее всего от холода, а когда чувствует, беспокойство в его взгляде приобретает форму ужаса. Он знает, что его сейчас ждёт. Судороги бывали настолько сильными, что он натурально выл от боли, и этот раз исключением не стал. Виктор хватался за простреленное однажды бедро, чувствовал пальцами, как дрожат мышцы, как пытаются сломать его кости, и все больше и больше сворачивался в крошечный клубок двуногого бессилия на влажной земле. Сложно определить момент, когда дождь сменился снегом. Белые хлопья медленно падали со свинцового неба на умирающую землю. Первые снежинки ложились на жёлтую траву, на раскидистые верхушки сосен, укрывая их пока ещё тонкой, пушистой вуалью. Столь интеллигентное прощание. I know it's wrong, it must be wrong But right or wrong, I can't get along without you Судороги отпускают не сразу, оставляя хирурга с трясущимися руками и сбитым дыханием. На его плечи падает несколько снежинок и тут же тает от тепла его тела. От мороза коченеют пальцы на руках и ногах. Медленно Виктор поднимается на ноги, в нелепом порыве сохранить остатки контроля над собственной жизнью критично осматривает себя. Ему нужно это. Хотя бы ненадолго. Шаркающие шаги мелкие и тихие. Ему некуда торопиться. Больше некуда. Но вернуться так или иначе придется. От этой мысли желудок вновь сворачивается в тугой узел. Идти след в след с квадратными ямками, оставленными металлическими балками солдата, идти, делая короткие передышки, упираясь лбом в стволы сосен или навалившись на них плечом. Он бежал-то минут двадцать по ощущениям. Значит дорога обратно займет вдвое больше времени. А если занять голову бессмысленными рассуждениями, то и вовсе- Тяжёлая деревянная дверь распахнулась, и внутрь темного коридора мгновенно проникло несколько снежинок, подгоняемых слабым ветерком. По катакомбам гуляло эхо и где-то вдалеке так привычно гудел генератор. Оставить дверь незапертой, медленно прошагать мимо ряда встревоженных, переживающих глаз. Его нельзя жалеть. Хирург утирает рот ещё раз рукой, стряхивая остатки грязной воды с подбородка, долго смотрит, нахмурившись, на зомботов, застывших манекенами в проёме дверей. Работа теперь не шла, даже стоило чужим неровным шагам исчезнуть в глубине коридоров. За хирургом тянулся след из мелких капель крови, что капали с рук, а гачи брюк потяжелели и приобрели этот специфичный, гадкий металлический запах. Добраться до ванной было не сложно, особенно теперь, когда под ногами был ровный, чуть шероховатый пол, выложенный заботливо плиткой, а в воздухе, вместо гари и сырости, летала пыль. Виктор медленно, но ненамеренно громко закрывает за собой деревянную дверь на щеколду. Маленькая комнатка в тусклом оранжевом свете лампы казалась ему самым безразличным местом на земле. То, что нужно. Слегка подрагивающими пальцами он расстёгивает пуговицы на рубашке, кидает её на пол – проще найти новую одежду, чем восстановить эту. Затем наклоняется через бортик ванны, долго, тщательно моет руки, затем голову и лицо. Чистит зубы до тех пор, пока пена изо рта не перестает стекать черной. Под ногтями все ещё виднеется земля. Ладно, с ней потом разберётся. Брюки пришлось отрывать от ран – застывшая кровь на израненных коленях сковала грубую ткань. А сапоги и ремень, пожалуй, останутся с ним. Они пострадали меньше всех. Теперь настроить воду. Озвучить в голове каждую мысль, лишь бы не вернуться случайно в тот лес. Под душем стоять приятно, когда горячая вода скатывается по плечам и по спине, и Виктор стоит, опираясь о стену перед собой. Он провел несколько минут вот так – с закрытыми глазами, глубоко дышал, вслушиваясь в стук капель о бортики ванны и о плитку, в шум труб у стены, в то, как вода утекает, будто забирая с собой всё лишнее. Шипит ледяной водой, брызжется прохудившийся вентель. Виктор перекрывает горячую воду, но обжигающе ледяной душ не помогает прийти в себя, как то бывало обычно. Да и черт с ним. С лейки стекают последние капли, звонко разбиваясь о металлический слив. Лишь сейчас хирург чувствует, как болит содранная сапогами кожа на щиколотках, как до сих пор раздраженные ссдаинки на правой скуле теперь покраснели сильнее, потревоженные жёсткой проточной водой. На бедрах замотано полотенце, с коротких волос, по плечам и спине стекает вода. Осталось-то всего ничего – дойти до собственной спальни, переодеться поскорее и вернуться к работе, скинув предварительно окровавленную одежду в печь. Но Виктор глупо, молча уставился на дверную ручку. Он не хочет выходить, он не может выйти. По ту сторону двери всё осталось прежним – под крышей воет ветер, гудит своим протяжным, низким тоном генератор, по трубам бежит вода, но если прислушаться, всего на мгновение, то станет легко различить тихие, задушенные всхлипы, чт о навсегда останутся внутри той крохотной комнатки, заполненной до самого потолка лишь одним – отчаянием.