lighthouse keeper

«1925 года, 18 октября, восход — 6 часов 51 минута. Л.» Было записано в вахтовом журнале неспешным мелким почерком без подтёков. Ручка надёжная, не протекает. Наверное, именно поэтому записи Линкса не растекаются. Что за журнал? Он представлял из себя большую книгу с пожелтевшими страницами в толстом коричневом переплёте, углы которого облезли и стёрлись. В этой, казалось бы, теряющейся в груде других вещей книге не было особого смысла. Но вы ошибаетесь. Это была важнейшая книга на маяке. Хотя бы потому, что информация в ней более нигде не записана, а для смотрителя она очень важна: вся его работа в этих заметках. Право, когда я говорю, что «вся работа», имею в виду, что это одно лишь доказательство о ней. Конечно, сущность работы не в этом. Хотя отчасти, так иногда и кажется. Солнце встаёт теперь всё позже, продлевая ночь. Отчаянно пытается вернуть свои лучи в пять утра на циферблате, но тёмная осень гонит прочь. И с самого начала октября солнца не видать. Тёмная пелена туч или бесконечная серость облаков застилает всё небо. Дождями обрушивается на высокий старый маяк. Этот полуостров не для простых людей. Нет. Точнее... Им здесь места совсем нет. А Линкс простой человек? Никакого побережья не существует в этих местах. Над морской тёмной гладью возвышаются огромные скалы и утёсы. Они прочные, как великаны, их каменные рёбра обточены громадными, как циклопы, волнами. Никогда и ни за что не ступай к краю утёса. Иногда Линксу кажется, что старый маяк дышит... Этого нельзя ощутить сразу. Маяки необщительны и привередливы, они не любят много людей, не любят безответственных смотрителей, и если не вытирать копоть с линзы, начинают ворчать и перегорать. Однако когда поживёшь в их стенах достаточно долго — а Линкс живёт уже достаточно — они показывают настоящий характер. Он был красив и очень, очень задумчив... Я про маяк, что стоял на краю N-нного утёса и стоял не просто так, а словно бетонное основание его проникло в самое сердце морского холодного песочного дна. Он кирпично-серый, с одной из сторон, с той, где чаще била его волна, оброс негустым мхом. И всегда, когда наступает тёмная ночь, он загорается приятным ярким светом. «Фу,» — думает Линкс, делая гадкое лицо, — «Мерзко». Он скорее укутывается в пальто, поднимая воротник и закрыв один край другим поверх. Его ноги ступают в слякоть под ступеньками, прям носками ботинок в жидкую грязь. Только недавно прошёл дождь. Океан бушевал, — здесь нет побережья, нет «моря» — так что было даже видно, как из-под скалы летят брызги пены. Зелёная трава тоже мокрая. Линкс не оборачивается на маяк. Он идёт уверенно, поправляя рукой фуражку. «Надо же, как совершенно испортилась погода.» Линкс стал замечать это отчётливо. Всё переменилось в тот день... В тот день, когда умер отец. Раньше всё было по-другому. Когда Линкс и отец жили в родной стране, в большом маяке, которому мальчишка дал имя «Будапешт». Отец учил его тому, что знал и выполнял сам, и сейчас парень отдал бы всё на свете, лишь бы прислониться к холодной сырой крепкой стене Будапешта, лишь бы хотя бы на несколько мгновений почувствовать папу рядом... Когда Линксу исполнилось девятнадцать, то есть в прошлом октябре, отца выслали на этот полуостров. Линкс знал, что не готов расставаться с единственным родным человеком и другом в жизни. Он поплыл вместе с отцом. В конце августа, когда отец умер, погода стала ухудшаться. Солнце полностью исчезло, как будто растворилось в небе и больше с тех пор никогда не проглядывало; шли дожди и сильные ливни; несколько раз в сентябре поднимался шторм: чудовищные волны накатывались на прочные скалы с громом в небе. Видя из окна поднимающиеся до невероятных размеров завитки пены, Линкс сдерживал слёзы от страха. Он не из боязливых, но даже он, привыкший к жизни рядом с бурями, пугался до смерти. Ему всё казалось, что вот-вот волна захлестнёт, и маяк навсегда потонет в её желудке. Ветер шатает тело, как тонкую колосинку. Ноги идут тяжело от налипшей грязи. Но молодой мужчина даже не удосуживается остановиться и вытереть подошвы о траву. Он не думает об этом. Особенно тяжело думать об этом, когда прямо перед глазами маячит большой камень с дико выгравированными от отчаяния именем, фамилией и годами жизни. И уже завидев его издалека, глаза заплываются туманной жгучей пеленой. Тело заваливается, даже незнамо теперь, то ли от сильного ветра, то ли от подкосившей ноги скорби и непрекращающейся скуки по самому любимому человеку... Единственному человеку, который с самых первых слов, с первых шагов был рядом. Линкс рухнул на колени. Ему плевать на то, что холщовые штаны очень тяжело стирать, что травяной сок не смывается так просто, тем более даже стирать их теперь совершенно нету сил и времени. Его полностью коричневая фигура из-за фуражки и поднятого ворота пальто сливается в однообразное пятно, согнувшееся в отчаянии. Рыдающее капающими на могилу слезами. «Отец! За что ты так со мной, батюшка?» — Линкс громко кричит, и голос его, горький от боли, срывается на хрип. Молодой мужчина снимает фуражку, стягивает на лицо туманным движением. Как он измучен... Пароход приплывёт первого ноября, чтобы сменить работников. Ведь именно на год подписывались прежние. «Ему же чутка оставалось дослужиться, всего-то два месяца...» Бывает время, ждать уже совсем не в моготу. Кажется, что спасение совсем рядом, оно ждёт где-то там за бескрайним океаном. А бывает Линкс и вовсе не думает о спасении. Живёт целый день, засматриваясь на тихий океан, считая ступеньки, хотя и так прекрасно знает, сколько же их, заполняет вахтовый журнал и чувствует, будто он — одно целое со старым маяком. Он — самая важная его шестерёнка. И тогда, даже может, ему и не надо уезжать. Становится жалко маяк... Ведь тот живёт только благодаря его заботе; загорается каждую ночь, переживает день. И как бы Линкс ни злился на старую башню, когда ступеньки начинают скрипеть, когда линзы задымляются копотью, двери тоскливо притворяются и качаются от ветра, тогда сердце будто колет и сжимается. Линкс знает, это не просто совпадения. Маяк просит о помощи. И снова руки берутся за инструменты: чинят ступеньки, счищают чёрную, как налипший дёготь, копоть, смазывают петли дверей. Молодой смотритель не может позволить сердцу наплевать. Ещё и потому, что была у него детская привязанность к словам отца. Совсем-совсем давно, когда Линкс был ещё малышом лет восьми, в Будапеште горела свеча... Мальчик, выглядывая из-под одеяла сияющими испуганными глазками, глядел на папу. Он боялся ветра. Сырые кирпичные стены башни тряслись и выли, будто привидения. Но горячая рука отца, испачканная в копоть, ласково коснулась щеки. Его глаза, добрые и родные, его спокойная улыбка развеивали эти страшные шорохи. «Не бойся, сынок. Это маяк... Ему трудно дышать.» «Трудно дышать?» — переспросил тонкий голос мальчишки. «Он высокий, старый. Ему нужна наша помощь. Без нас он могёт и почить, сынок.» «Как так, отец?» «А то-то, што без уходу и заботы нельзя ему оставаться, голубок. Когда годков побольше тебе станет, станешь одинёхонек, не бросай его. А то ж ведь негоже так...» Линкс тяжело поднялся с колен, смотря на земельные крошки, прилипшие к штанинам. Но был он так безразличен к ним, что не повёл теперь и бровью. Он напялил фуражку, направившись медленным шагом к сараю со скотиной и курицей. Основных запасов хватало, но кто откажется от козьего молока и варёных яиц? У Линкса хорошо получается ладить с козочками. На самом деле именно некое скромное фермерство здесь успокаивало больше всего. До смерти отца юноша был главным хозяйственным работником маяка. И пока отец чинил трубки с газом, латал башню и вёл журнал, сын ухаживал за животными и помогал с едой. Только теперь Линксу приходится изучать старый маяк гораздо подробнее. Ему потребовалось время, чтобы разобраться во всех чертежах и устройстве ацетиленовой системы. Это сложно, хотя иногда, в вечера тихого оранжево-пурпурного заката, сидя в служебном кабинете и наблюдая из окна за пенящимися гребнями волн, чертежи старого маяка кажутся очень интересными. Они пахнут табаком, — Линкс не курит, его отец курил трубку — пожелтевшей бумагой и смятыми уголками. Эта ответственность неминуемо легла на молодые плечи, ведь оставить старый маяк в полном одиночестве никак нельзя. — Здравствуй, моя хорошая, — с долей печали говорит Линкс, подойдя к маленькому загону с козочками. Он положил холодную, почти прозрачную руку на голову одной. Её рожки, от природы меньше остальных, торчали в разные стороны. И эта особенность вовсе не портила всей красоты и благородности её мордочки, а только напротив, придавала особого шарма. Линкс любил Милу. Мила была его подругой здесь. Её тёмная, уже давным-давно не белая, и даже не молочная шерсть больше походила на светлую охру. А мягкость её не сравнить с каким-то существующим материалом. Она хоть и нечистая, зачастую пыльная или мокрая от капель дождя и тумана по утрам, всё равно окутывала руку, как облако, когда суёшь в самую гущу. Мягко и тепло... Мила — самая послушная и ласковая козочка в загоне. Линкс обнимает её, когда ему особенно плохо, смотрит в её большие чёрные глаза и задумывается о том, какие они тихие и успокаивающие. Вдруг Мила двинула головой в испуге, и отскакнула в сторону. А сзади послышался странный шум, какого не бывает из-за непогоды или ветра. Линкс скорее обернулся вокруг, наткнувшись глазами на фигуру человека на лошади. С виду невзрачный, он оказался очень резвым и подскочил к загону поближе. Всадник — молодой юноша, на вид ровесник Линксу, а может, и чуть младше. Лицо его смуглее, но всё равно очень белое; только в отличие от Линкса, у которого кожа отдавала прозрачным нездоровым мрамором, щёки незнакомца румяны и розоваты, как молодые персики. У него сильные черты: чёрные густые волосы, чёрные брови, выразительные губы и лоб — которые явно выделяются среди прочих лиц своей яркостью и изюминкой. Такое лицо уже вряд ли забудешь, увидев единожды. А если повезёт забыть, то кого бы ни увидел похожего, будет казаться, что не дотягивают они до какой-то планки, о которой ты помнишь лишь на подсознании. У юноши не очень широкая кепи на голове, цвета коричневого, как и вся его одежда в целом. Например, длинный холщовый плащ с пуговицами в два ряда, или торчащие в стременах башмаки, все в грязи. Только выглядывающие из-под плаща штанины серовытые, кажется, даже дорогие по сравнению с прочим платьем. — Доброго утра, — незнакомец поздоровался, успокаивая коня. Игреневый красавчик остановился, склонив голову. Его длинная светлокурая грива сливалась с пятнышками на груди. Линкс нахмурился, рассматривая приветливое, совершенно беззаботное лицо парня на коне. «Вот хорошо ему небось. Скакун каков.» — Простите, что тревожу. Вы тут одинёхонек? Линкс не отводил недоверчивого взгляда от всадника. Хотя тот говорил нежно, и голос его был тёпел, как топлёное молоко. — Тута на маяке? — На маяке, да. — А за каким спрашиваете? Рука смотрителя снова приложилась к мягкой шерсти козочки. Он постарался успокоить её, приласкать. И его глаза уже не смотрели на незнакомца, а прятались в больших смышлёных глазках Милы. — Меня матя не пущала к побережью одного, — начал рассказывать всадник. — Всё говорила: «вот настанет осемнадцатая тебе осень, пущу.» Так вот настала. Линкс всё таки поднял взгляд на незнакомца, уже даже как-то потеплев к нему сердцем. Может, это глаза Милы так его успокоили? — Я первый раз тут. Не ожидал встретить кого-нибудь... Вот и знакомлюсь. — Я одинёшенька, — кивнул спокойно Линкс. — Батюшка преставился два месяца назад. Смотрю за маяком сам. — Вот как, — поникнув слегка, ответил незнакомец. Его прежняя резвость ушла, скрылась в тумане понимания и сожаления. Глаза налились шоколадом, и стали такими глубокими, горячими... И на мгновение Линксу показалось, что очень этот взгляд похож на взгляд его любимой козочки. «А он не глупец,» — подумал смотритель. — Я Тайгер. Тайгер спрыгнул с коня, и по его движениям было видно, что он совсем не боится гуттаперчевости. Он протянул руку. Нежную, розоватую, даже аккуратную. И до сих пор Линкс не понял, то ли незнакомец лишь претворятся бедняком, то ли очень ухаживает за собой. — Линксон, — он прежде вытер свою грязную от копоти руку о пальто, а потом пожал чужую, — зови просто Линкс. — С детства мечтал побывать на маяке, — голос Тайгера приободрился, а взгляд объял высокий старый маяк. Унылая башня казалась в несколько раз выше, чем она на самом деле есть. И её могучие стены таили в себе загадку, которую Тайгер жаждал узнать. Как некий замок, который можно раскрыть ключом. Если честно, Линксу было невероятно тоскливо коротать день за днём без единой души рядом. А молодой незнакомец, прискакавший из тумана, показался очень приятным. — Хочешь поглядеть изнутри? Лицо юноши озарилось будто яркими солнечными лучами. Брови поднялись в приятном удивлении, а ресницы часто-часто заморгали. — Да как ж..? — Ничего не сделается. — Что ж, с большим удовольствием! — Тайгер улыбнулся, а щёки его ещё пуще стали походить на персики. До маяка шли тихо. Пронизывающий насквозь прибрежный ветер сдувал в сторону и пальто, и штанины, а кепи приходилось придерживать рукой. Линкс смотрит под ноги, а они наступают иногда в грязные вязкие лужи. Но ему всё равно, потому что ещё с самого утра тут слякоть, которой никак не избежать. Двое останавливаются у ветхой, но очень толстой тяжёлой деревянной двери в башню. Она неприятно скрипит, когда Линкс тянет за ручку. И, отворившись, она «напала» вперёд. Линкс зашёл первым, и в поведении его не было ничего необычного. Конечно, потому, что для смотрителя маяк — его дом. Смотритель привык к нему, и если бы в полной темноте попросили обойти башню, он бы сделал это. А вот Тайгер тут же поднял голову вверх, смотря на спераль ступеней. Они заворачивались вверх, всё сужаясь. Однако не до самого верха. Потому что где-то около этажа прерывались потолком. Пахнет сыростью — бетонные стены маяка пропитались морскими волнами. Но запах вовсе не плох, он скорее свеж и приятен, чем затхл. Может, это потому, что маяк постоянно дышит?.. Не даёт грязи и пыли задержаться внутри. — Прошу, — Линкс показал на ступеньки рукой. И Тайгер, очарованный всем величием, неизвестной таинственностью, с удовольствием сделал шаг. Он раскрывал рот от удивления, подняв голову вверх. Его глаза подмечали каждую выемку в стене, каждую оплошность, царапинку, но не принимали как изъян. Наоборот: считали даже мелкую деталь частью чего-то величественного. Такого, у чего изъянов быть не может вообще. И этот взгляд Тайгера, сияющий лунным светом, оглядывающий всё вокруг, напоминал взгляд маленького Линкса. Когда тот, ещё ничего не знавши, задавал папе кучу вопросов. — Батюшки, — тихо ахнул юноша. — Ты б под ноги смотрел. Линкс сдержал улыбку. Уж очень Тайгер напоминал ему мальчишку. И эти воспоминания об отце, о себе в прошлом, ностальгия начали пробирать до самых костей. Проникали во внутренности, наполняли теплом, которое смотритель объяснить не мог. Оно горело внутри, как фитиль восковой свечи. — А сколько тут этажей? — его низкий, приятный голос, прежде возбуждённый, теперь звучал осторожно, увлечённо. И было слышно, что Тайгер вовсе не умеет скрывать свои эмоции, менять маски. — Семь, если подсчитать с подвалом. Юноша снова охнул в восторге. Его грудь вздымалась, и, очевидно, всё производило на Тайгера такое впечатление, будто, право, он попал в чудеснейшее место. Он поднимался всё выше, ускоряя шаг. А Линкс следовал за ним неспеша. «Как бы Старик ворчать не начал,» — пронеслось в голове, — «привёл незнакомца.» Стариком Линкс называл этот маяк, в котором сейчас живёт. Признаться честно, ещё с самого переезда сюда Линкс относился к новому месту не так сердечно. А кто бы относился тепло на его месте? Линкс вырос на Будапеште, знал там каждый уголок, он привязался к нему сердцем, и потому, когда изъяли его из «дома», из родного места, он тянулся обратно. Долго не мог забыть тех видов, тех морских волн, что каждый день ласкали его сознание, как колыбель. Стены Будапешта снились ему во снах, чувствовались под пальцами, и даже изредка, бывало, Линкс слышал знакомый запах, которого на этом побережье не существует. Только после смерти отца юноша начал сближаться с маяком, находить в нём друга, который хотя и иногда ворчит, не может без своего смотрителя. — Ещё выше? — послышался вопрошающий голос Тайгера, когда дошли до четвёртого этажа (хотя в представлении Тайгера по сути это был лишь второй, ведь цистерну и погреб они не проходили: основной заход в маяк — в склад на третьем этаже). — А как до моей комнаты дойдём, не спутаешь. И Тайгер с Линксом поднялись ещё выше. Они проходили через склад, через ещё какой-то странный этаж, и Тайгер не мог понять, что на нём важного, а потом, наконец, дошли до того, который явно отличался от остальных. И первое, что бросилось в глаза, — окно, выходящее на морскую гладь. Сбоку стояла скромная кроватка, заправленная белым одеялом, немного пожелтевшим от времени; и были на нём мелкие розовые цветочки, как узор, правда с пятном тёмных разводов: видимо, Линкс пролил на одеяло какао или цикорий, а пятно так и не отстирал. Кроме кровати в крошечной комнатке ещё стоял нагреватель. А на нём — бульотка и открытая керосиновая лампа. Бульотка — металлический старый чайник, но с системной нагревания типа самовара. Очевидно, в нём смотритель грел воду для чая или варил яйца. А «керосинку» зажигал ночью. Ничего больше такого интересного тут не было. Только стул около стены, на спинку которого ещё были повешены какие-то платья. Теперь, в пасмурную погоду, холодный свет заходил только через небольшое окно. Он почти не освещал комнату, каждый предмет мебели излучал тень, был покрыт ею, будто тёмным покрывалом. Пахло сырым морским бризом, и Линкс чувствовал, что его «коморка», наверное, одна из самых скромных — хотя и это даже хорошо сказано — одна из самых захолустных в мире. Однако знал бы Линкс, как в этот момент видит её Тайгер... Его воображение, всегда преретягивающее на себя одеяло в мыслях, заставило свет в окне полностью почернеть, а комнату — вспыхнуть огненным светом нагревателя и керосиновой лампы. Этот свет, оранжево-красный, обливал цилиндрические стены, деревянные половицы, и кровать в его объятиях становилась самой уютной кроватью в сердце. Тайгер видел эту комнату, как ночью. — А тут... Твоя комната? — Спальная. Неприглядная? — Ох, что ты! Я никогда не видал комнатки, уютнее этой. — Ах, да по́лноте врать, — щёки смотрителя вспыхнули смущением. Он никак не мог понять, зачем Тайгеру лгать. А следовательно, если он не лжёт, считает так взаправду. Разве взаправду можно считать его спальню уютной? — Ну не верь, — легко отмахнулся Тайгер, видя замешательство смотрителя. — а скока еще до верху? — Служебная комната и сам фонарь. Вот и всё. Вдруг лицо Тайгера простияло. Оно стало ярким, как солнце, а зрачки, черные, заплывшие шоколадом, налились звёздами. В сердце развязывалась кульминация, потому что каждый орган внутри нагревался от мысли о высоте маяка. Вот он, простой смертный, совсем скоро узнает, как же светит этот огромный великан. Как свет его, мигая звёздной красотой, указывает кораблям путь по океану. А Линкс, видя заинтересованность и серьёзное любопытство приятеля, незнамо даже отчего, легко улыбался. И губы его, растягивающиеся на гладком моложавом лице, принимали туманность. Ничего в ней нельзя было разобрать, и скрылась она так же скоро, как и возникла. Поднялись выше. В служебной комнате света было так же худо мало, как и во всех комнатах маяка теперь, ведь день за днём льют дожди, а тучи, как сгустки непроглядных тёмных пятен, засоряют прежде солнечное и чистое небо. Прямо к окну пододвинут стол, а к нему — стул. И на столе столько разных книг, бумаг, что в итоге всё это мешается в одну сплошную кашу, где разобрать рабочего места нельзя. Рядом висят часы, тикающие на удивление почти незаметно. Тайгер даже не сразу понял, что они действительно рабочие, исправные (хотя на маяке недопустимо, чтоб часы сбивались с ритма: время — одно из важнейших действующих лиц в зажигании фонаря). А с противоположной стороны висят крючки с кучей связок ключей; потому, что только один смотритель знает, как отпираются двери. Над ними (над ключами) — полки с книгами. Каждая из них в состоянии плачевном: где-то вылетают страницы, где-то оторвался переплёт, где-то его просто нет. Тайгер смекнул — Линкс тут не болду гоняет изо дня в день. Конечно, он хотел подтвердить свои догадки, поэтому подошёл к «библиотеке» поближе и начал рассматривать содержимое. Выбрал не глядя одну — «Великий Гэтсби». Она была в очень хорошем состоянии, в тяжёлом синеватом переплёте, и страницы её, неизбежно желтоватые сами по себе, совсем не обветшали уголками. — «Великий Гэтсби», — пояснил Линкс. — завезли в начале лета, только вышла. Догадки Тайгера, в прочем, очень даже подтвердились. Смотритель не только знал, где что, но и с увлечением поглядел на юношу, что из всех вещей тут выбрал именно книгу. — А эта?.. Что за книга? — Тайгер указал на небольшую в зеленоватой мягкой обложке. — «Маленькие женщины» Олкотт, добрейшая история, — Линкс тихо улыбнулся, и по лицу его было видно, что он погрузился в чувства ностальгии. — А вот эта?.. — юноша стянул с полки очень пожухлую книгу без переплёта. — Ох, она... — Моя любимая. «Дары волхвов», — Линкс тут же забрал у Тайгера все книги и поставил их по местам, потому что тому уже становилось неловко держать их копной в руках. — Откуда у тебя стока книг? — А чем заниматься на досуге? Льёт весь день, не выйдешь вон. Все уже до корки прочёл. — Все? — у Тайгера глаза стали, как пуговицы. — А я вот читать не умею... Лицо Линкса, прежде очень безразличное практически ко всему, налилось удивлением. Его гладкая кожа, облитая тёмным светом непогоды, отразилась в форме непонимания. — Как так? — Я человек рабочий, училищ не кончал, — с досадой пояснил Тайгер. — Да в прочем, о чём это мы? Покажи мне скорее фонарь. Линкс, ещё в размышлениях о Тайгере и об его образовании ступил на лестницу. Остался всего один этаж, и с торжественным величием смотритель поднялся в фонарный отсек. Тяжело описать это пространство. Оно совершенно отличается от всех. Оно полностью застеклённое: более правильное название этому куполу — «защитный фонарь». Да к тому же места здесь очень мало, потому что прямо посреди купола линза Френеля. Звучит страшно? Лучи от точечного источника света — ацетиленового светооптического аппарата, расположенного в фокусе такой линзы, преломляясь в кольцах, выходят из неё почти параллельным пучком. Это позволяет получить ровный свет с размытым краем, охватывающий все стороны свечения. А если попроще описать, как это всё понимал Тайгер, а не Линкс, то будет вот что. Когда Тайгер вошёл в купол, увидел перед собой большую такую штуковину, в свою очередь тоже напоминающую стеклянный купол. А внутри этой штуковины как будто какая-то труба с треугольной крышей, и посреди неё такой смешной большущий «глаз», как дупло у дерева. И выглядело это всё очень сложно и странно. — Батюшки свет, а как оно работает?.. Тайгер обошёл линзу Френеля по кругу, пытаясь понять... Это вообще что такое. — Значится... — многозначительно начал Линкс, продумывая, как бы подоходчивее объяснить устройство осветительной системы приятелю. — Вот эта вещичка внутри, — он ткнул в «дупло», — она-то и освещает весь наш маяк. Я открываю створку и зажигаю газ, что выходит из специального шланга. И он то зажигается, то тухнет... У каждого маяка своя периодичность вспышек. Это обзывается ацетиленовой системой, — Тайгер в ответ раскрыл рот, смотря на коричневую трубу. — А вот эта сверху — линза Френеля. Она этот свет собирает и рассеивает, как надо. — И всё? — Да, пожалуй, и всё. Лицо юноши опять просияло. Он даже засмеялся, смотря на Линкса. Он был так увлечён и удовлетворён узнать новое, что весь мир будто поблек в сравнении с маяком. И смотритель, которого уже не интересовала ацетиленовая система и линза Френеля, смотрел только на чудесное лицо Тайгера, что так увлечённо исследовал всё. И было приятно видеть эту любопытность, как будто Линкс снова испытывает такие же эмоции. И лицо Тайгера сейчас показалось ему таким же интересным, как и самому Тайгеру осветительная система фонаря. Оно смугловатое, как мягкие вафли, и только сейчас Линкс заметил несколько родинок на щеках и подбородке. Он не хотел пялиться, не хотел рассматривать подробно, просто глаза... Глаза Тайгера затягивали глубоко в себя, как в кофейную гущу. — А можешь зажечь его ради меня? Наконец промолвил юноша, кусая губу. — Отчего бы не зажечь? Щас зажжём. И даже с необъяснимой гордостью Линкс достал спички. Он подошёл к линзе, открыл створку «дупла», а внутри подал газ. Стоило только поднести спичку к газу, струя вспыхнула и начала гореть, как пламя свечки. — Ну вот и всё. И нам даже близко не описать всей той радости, которую испытал только что Тайгер. Когда он увидел горящий маяк, хоть сейчас и десять утра, явно ахнул и пошатнулся. — Батюшки... — Ночью ещё красочнее. Свет маяка то зажигался, то потухал. — Можно прийти к тебе завтра вечером и посмотреть? — с осторожностью прошептал Тайгер. — Милости просим, — Линкс открыл створку и перекрыл подачу газа. — Холодно тут. Давай спускаться. Тайгер стоял у линзы Френеля, как зачарованный. Он всё никак не мог оторвать своего воображения от вспыхиваюшего фонаря. И снова сознание рисует ночь, приятный яркий медовый свет, рассеивающийся от линзы во тьме. Как же хочется прийти и поглядеть... — Ты идёшь? Тайгер «проснулся» от мыслей, скорее спускаясь вместе с Линксом по деревянным ступенькам. Внутри пахло сыростью. Минула служебная комната, спальная, склад, и под ногами поплыла грязь. Тайгер и Линкс снова вышли наружу. Линкс укутался в пальто, смотря, как приятель запрыгивает на коня. Его гуттаперчевый стан будто наполнен воздухом. И сильные поводья в руках, каблуки в стременах напоминали, что «Тайгер — человек рабочий». — До завтрашнего свидания, господин Линкс, — юноша улыбнулся широко, сияя чёрными глазами. — До свидания, господин Тайгер. И, пустившись аллюром рыси, тот поскакал по тёмному склону прочь. Его фигура становилась всё меньше и меньше вдали, а Линкс никак не мог оторвать взгляд от таинственного незнакомца. «Кто он? Зачем он повстречался мне?» — думает смотритель. — «Он красив, как горячий закат на Будапеште.» Щёки налились теплом, и на холодном ветру Линкс облизал нижнюю губу.