Наш исход.

На утро Гермиона чувствовала себя немного лучше, чем ночью. Злость притупила глубокую боль. Этой ночью она не сомкнула глаз. Лежала, уставившись в потолок, считая тени, приводя мысли в хотя бы небольшой порядок, заставляя разум работать, несмотря на усталость. Сон казался непозволительной роскошью. Сейчас ей нужна была ясная голова. Она слишком много думала. Но иначе сейчас было нельзя. Снова и снова Гермиона прокручивала в голове возможные варианты побега, пытаясь сделать план более логичным, более реалистичным, менее зависимым от удачи. Первый вывод был практически очевиден. Защитных чар в темнице, скорее всего, не было. Их вытаскивали оттуда грубо, без использования магии, руками. Кроме того, Драко. Его самоуверенность была почти осязаемой. Он слишком сильно верил в их беспомощность и в то, что страх и отсутствие палочки сделали их безвредными. Вряд ли он стал бы усиливать охрану или накладывать дополнительные чары. А это значит, что проблем с магическими барьерами быть не должно. Лучше всего бежать ночью – это было предельно ясно. Темнота, усталость охраны, меньше свидетелей. Но сразу возникал главный вопрос. Что делать с охраной? Ответа на него пока не было. Им нужна была палочка. Без нее все усложнялось в разы. Конечно, Гермиона была без палочки всего несколько месяцев. Она все еще помнила движения, ощущения магии. Заклинания получались бы неидеальными, требовали бы больше концентрации, но при наличии палочки она могла бы справиться. По крайней мере, с охраной точно. Но если палочку добыть не удасться... Тогда оставался второй вариант – снотворное. Сильное. Такое, чтобы вырубить всех сразу и надолго. Проблем с тем, чтобы попасть на кухню, быть не должно. Это место всегда оставалось самым уязвимым. Слишком много людей, слишком много суеты, слишком мало контроля. Можно было дождаться момента, когда повара закончат готовку и покинут кухню. Обычно еду готовили заранее, за некоторое время до приема пищи. Этого промежутка должно было хватить, чтобы подсыпать снотворное аккуратно и незаметно в каждое блюдо. Но здесь возникала новая проблема. Снотворное. Где его взять? И в каком количестве? Если она скажет Пэнси, что у нее проблемы со сном... даже если Паркинсон и даст ей что-то, этого будет слишком мало. Одна или две дозы – этого недостаточно, чтобы усыпить всех. Более того, это может вызвать подозрения. Значит, эту проблему придется решать иначе. Близняшки. Мысль возникла почти сразу. Они были достаточно уверенными, чтобы рискнуть. Гермиона постарается отвлечь Паркинсон, удержать её внимание как можно дольше, а близняшкам придется проникнуть в кабинет где хранились зелья, и украсть целую кучу снотворного. План был далек от идеала. В нем было слишком много «если», слишком много «но». Он нуждался в доработке, уточнениях. Но, главное ведь, что он был.

***

Следующие несколько дней казались бесконечными, словно сама реальность нарочно растянула время, заставляя проживать каждый миг слишком медленно, почти мучительно. Часы тянулись вязко, утро сменялось вечером без ощутимых границ, а ночь не приносила ни облегчения, ни отдыха. Драко больше не искал встреч с Гермионой. Он не звал её в свою комнату, не задерживал на ней взгляд дольше положенного, не позволял себе даже случайных столкновений в коридорах. Он проходил мимо, будто она была лишь частью интерьера, еще одной тенью в мрачных стенах Малфой-мэнора. Со стороны могло показаться, что он попросту потерял к ней интерес, вычеркнул ее из своих мыслей так же легко, как когда-то впустил. Будто все, что между ними произошло, оказалось кратким эпизодом, не стоящим внимания. Но это было лишь пылью в глаза, тщательно выверенной иллюзией и не более. На самом деле это давалось ему куда тяжелее, чем он был готов признаться даже самому себе. Каждый шаг в сторону от нее отзывался внутренним сопротивлением, будто он шел против собственной природы. Но на самом деле-то он знал, что идет против собственной природы именно в те моменты, когда сближается с ней. Они друг другу не пара, и он все еще помнил это. Челюсти сжимались, пальцы непроизвольно напрягались, а дыхание иногда становилось глубже, чем нужно. Но он знал, что так было необходимо. Ей требовалось пространство. Тишина. Возможность думать, строить планы, просчитывать варианты, искать выход. Возможность продумывать побег из Малфой-мэнора, не чувствуя на себе его взгляда, не ощущая давления, не сомневаясь в собственных решениях, не путаясь в эмоциях, которые он вызывал одним лишь присутствием. А внутри него все кипело. Кровь бурлила от едва сдерживаемого желания – как можно скорее покончить с Уизли. Мысли о нем вспыхивали внезапно, резко, как искры от удара стали о камень, и каждый такой всплеск вызывал приступ ярости, от которой хотелось ломать стены, крушить мебель и сжимать палочку до побелевших пальцев, раскидывая все вокруг разрушительными заклинаниями. Иногда Драко ловил себя на том, что слишком подробно представляет, как все закончится, и тогда ему приходилось усилием воли возвращать лицо к привычной холодной маске, отгораживаясь от собственных эмоций. Он делал вид, будто ничего не замечает. Будто не чувствует ее напряжения, не улавливает ее осторожности, не считывает каждое движение тела. Будто не видит слишком быстрые взгляды в сторону выхода, слишком долгие паузы, слишком тщательно скрываемую сосредоточенность. Притворяться слепым почти измотало его, но он продолжал. Он давал ей свободу ровно столько, сколько было нужно. Чтобы она поверила в успех. Чтобы расслабилась. Чтобы решила, что он потерял интерес, что контроль ослаб, что опасность миновала. Чтобы сделала шаг. Сдерживаться было непросто. Иногда желание вмешаться, остановить, разрушить все, возникало так остро, что ему приходилось уходить прочь. В тень, в одиночество, в собственную комнату, лишь бы не выдать себя ни взглядом, ни жестом. Но Драко терпел. Он умел ждать. Это было частью его натуры, частью воспитания, частью игры, в которой он не собирался проигрывать. Побег состоится, он был в этом уверен. Он видел его почти так же ясно, как настоящее. Поэтому он будет терпеть. Будет подавлять желание сломать Гермиону, уничтожить ее надежду раньше времени. Будет давить в себе жажду крови Уизли. Потому что после его терпение обязательно оправдает себя. После того, как слуг заменили домовые эльфы, дом стал еще тише, чем прежде. Это была особенная тишина, она была плотная, вязкая, будто стены Малфой-мэнора впитывали в себя каждый звук и гасили его еще до того, как он успевал родиться. Коридоры больше не отзывались шагами людей, не было приглушенных разговоров, случайных шорохов, чужого присутствия. Лишь редкое, почти незаметное, шелестение эльфийских шагов изредка нарушало это мертвое спокойствие. Эта тишина никогда не сводила его с ума. Он вырос в ней. Она была частью его мира, его естественной средой. Гораздо сильнее действовало ее отсутствие. Шум, суета, чужие эмоции, беспорядочные голоса. Здесь же, в безмолвии, он чувствовал себя собранным, хищно спокойным, почти идеально сосредоточенным. Практически освобожденный от обязанностей, став правой рукой Лорда, Драко проводил почти все время в своей комнате. Время тянулось медленно, но он не пытался его ускорить. Он сидел у окна, наблюдая за серым небом и неподвижными деревьями, или устраивался в кресле, позволяя мыслям течь свободно, возвращаясь снова и снова к одному и тому же образу, к провалу плана Гермионы. Он прокручивал этот момент с болезненным, почти извращенным удовольствием. Ее взгляд, когда понимание наконец настигнет ее. Короткая пауза, тот хрупкий миг, когда надежда еще цепляется за последние иллюзии. И затем осознание, что он знал все с самого начала. Каждый ее шаг, каждое тайное движение, каждая мысль о свободе происходили под его молчаливым, внимательным наблюдением. Его интересовало не торжество. Не победа ради победы. Его интересовала трещина, которая появится на ее лице. Тот едва уловимый перелом, когда вера в собственную уверенность рухнет, оставив ее один на один с ним и с отчаянием. И ради этого мгновения он был готов ждать сколько угодно.

***

Гермиона могла бы и не ощутить холода, исходящего от Драко, затерявшись в собственном напряжении и бесконечном море тревожных мыслей, если бы не привыкла к его присутствию рядом слишком сильно. За последние недели он стал частью ее внутреннего ритма, к которому она невольно прислушивалась в редкие моменты. Его шаги в коридорах, короткие взгляды, даже едва уловимое ощущение чужого внимания за спиной больше не пугали, а настораживали ровно настолько, чтобы быть фоном, чем-то привычным, почти необходимым. Именно поэтому его отсутствие ощущалось так остро. Оно было неправильным, неестественным, словно из пространства вырезали нечто важное, оставив после себя холодную пустоту. В тишине Малфой-мэнора она ловила себя на том, что прислушивается. Ждет негромкого голоса, его появления в дверном проеме своей комнаты. Но коридоры оставались безмолвными, и эта тишина давила сильнее любого прямого давления с его стороны. Гермиона снова и снова убеждала себя, что так даже лучше. Что это правильно, наконец остаться наедине с собственными мыслями без его взгляда, без этого странного, тяжелого присутствия, которое всегда держало ее в напряжении. Теперь она могла спокойно обдумывать варианты, выстраивать цепочки, возвращаться к плану побега, не опасаясь, что любое движение будет прочитано и истолковано им. Она заставляла себя верить, что именно этого ей и не хватало все это время. Тишины, дистанции, ощущения, пусть и иллюзорной, но свободы. И все же это не приносило ожидаемого облегчения. Напротив, пустота, оставшаяся после его исчезновения из ее повседневной реальности, давила почти физически. В моменты, когда она останавливалась, когда переставала загружать себя мыслями и расчетами, в ней поднималось тревожное чувство неправильности происходящего. Словно она что-то упускала. Эта мысль раздражала, злила и пугала одновременно, потому что она не могла объяснить ее логикой, только ощущала кожей. Самым страшным было другое. Не страх перед ним, не ненависть, не даже осознание опасности. А то, что вместе с тревогой в ней возникало ожидание. Тихое, постыдное, тщательно загоняемое внутрь. Она ловила себя на том, что хочет его неожиданного и резкого появления в дверях своей спальни. Осознавать это было почти невыносимо. Осознавать, что внутри нее формируется потребность в человеке, который разрушал жизни, отдавал приказы, был частью системы, уничтожившей ее друзей, ее близких, все, во что она верила. Эта мысль обжигала сильнее любого заклинания. Она чувствовала к себе отвращение. Злость, страх и одновременно бессилие перед тем, насколько глубоко он уже проник в ее восприятие. Не как враг. Не как палач. А как нечто, без чего тишина Малфой-мэнора становилась слишком громкой. Но ведь именно из-за него Рон оказался в темнице не абстрактно, не по воле обстоятельств, а по цепочке решений, в которой имя Драко повторялось слишком часто. Именно из-за него Рон теперь был изможден, со впалыми щеками, с руками, которые дрожали, когда он пытался держаться прямо, с глазами, в которых слишком рано поселилась усталость. Гермиона видела его таким и знала, что это не случайность и не война в целом. Это конкретный дом, конкретные стены, конкретные люди. И мысль о том, что где-то внутри нее возникает желание увидеть одного из них, заставляла грудь сжиматься от чувства стыда. Как она вообще смеет ждать его? Как может позволять себе эту слабость, когда каждый вдох Рона дается ему с трудом? Она называла себя дурой, предательницей, слабой снова и снова, будто эти слова могли выжечь из нее это чувство. Но они не исчезали. И от этого становилось лишь противнее от самой себя. А ведь он, скорее всего, и не вспоминает про нее. Он, вероятно, занят своими делами, своими мыслями, своими планами, которые не имеют к ней никакого отношения. И это осознание обжигало Гермиону сильнее любой боли. Осознание, что она для него не больше, чем мелькнувшее присутствие, что ее тревоги и переживания для него – ничто, а она сама, словно растворяется в его отсутствии. Сердце сжималось от горечи, от бессилия принять эту правду, но и одновременно от странного, болезненного притяжения, которое она не могла победить. Она пыталась заглушить это чувство логикой, убеждать себя, что это неправильно, что это предательство Рона и ее собственных принципов, но мысли, как бы она не старалась их контролировать, снова и снова возвращались к нему. И чем сильнее она пыталась избавиться от этих мыслей, тем ярче ощущалось пустое, холодное место, оставшееся после того, кто, кажется, даже не догадывается о своей власти над ее миром. А если и догадывается, то точно отказывается от этой власти, ведь она ему не нужна. Больше не нужна.

***

Она резко поднялась с кровати, словно движение могло вытряхнуть из нее лишние мысли. Комната показалась тесной, стены слишком близкими. Гермиона прошлась из угла в угол, стараясь дышать ровно, считать шаги, цепляться за любые рациональные якоря. Все, что имело форму и логику, в отличие от этого тянущего чувства под ребрами. Она почти убедила себя, что справляется, когда тишину разрезал звук. В дверь комнаты постучали, а затем без спроса открыли. Гермиона замерла. Сердце билось быстрее, чем ей бы хотелось. Она ненавидела это мгновенное, предательское напряжение, с которым тело отозвалось прежде, чем мысли. Медленно, словно боясь спугнуть реальность, она повернула голову к дверям. Он стоял там, опираясь плечом о косяк, бледный, собранный, слишком спокойный для человека, но это казалось так обыденно для него. Он очень странный. Она не понимала, как тот, кто без разбора убивает многих людей в порыве злости и импульса ,и тот, кто стоит сейчас перед ней, спокойный как удав, может быть одним человеком? Может быть, он страдает раздвоением личности? Драко Малфой выглядел так, будто не исчезал вовсе, будто был здесь всегда, просто позволил ей забыть об этом на некоторое время. Его взгляд был острым и внимательным, скользнул по комнате и остановился на ней, задержался чуть дольше, чем нужно. — Ты нервничаешь. — Произнес он тихо, без вопроса. Она сжала пальцы, заставляя себя не отводить взгляда. — А ты практически исчез. — Ответила Гермиона так же ровно. — Иногда отсутствие безопаснее присутствия. — Для кого? — Резко бросила она. Малфой выпрямился, шагнул внутрь комнаты, и дверь за его спиной закрылась почти беззвучно. Пространство тут же изменилось, словно воздух стал плотнее. — Для тебя, — сказал он после короткой паузы. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается жгучая, яркая злость. Он сначала ласкает, а потом словно топчет ногами. Она шагнула вперед, почти вровень с ним. — Не смей говорить так, будто заботишься, когда тебе на самом деле похуй на меня! — Почти прошипела Грейнджер. Он выдержал ее взгляд, не отводя своего. — Возможно, — согласился Малфой. — Но ведь ты ничего не знаешь о том, что я чувствую. Эти слова не принесли ни облегчения, ни ответа. Только усилили то самое чувство неправильности, от которого она пыталась сбежать. И Гермиона вдруг поняла, что самое опасное сейчас не он, не мэнор и даже не война за его стенами. А то, что часть ее самой все еще внимательно слушает каждое его слово. — А может, я и не хочу знать? Ты мне не друг, и уж тем более не любимый, чтобы я интересовалась тобой, твоими ощущениями и чувствами. Слова были резкими, отточенными, как защитное заклинание, произнесенное на автомате. Она ждала его реакции. Насмешки, холодного комментария, ответного удара. Но Малфой лишь на мгновение задержал на ней взгляд, словно взвешивая, стоит ли вообще отвечать. На его лице не дрогнул ни один мускул, и это спокойствие раздражало сильнее любых колкостей. Он явно решил не принимать ее выпад, будто счел его несущественным, и это почему-то задело еще сильнее. — Сегодня спишь со мной, — сказал он наконец, так же ровно, как говорил обо всем до этого. Не приказ и не просьба, а констатация факта. Словно она уже давно стала его вещью или той самой любимой игрушкой в детстве, с которой спишь в обнимку до двузначного возраста Теперь Гермиона не понимала, как могла думать и вспоминать о Драко, если он настолько отвратительный? Он ведь не только сейчас себя так ведет. Он был таким отвратительным всегда. Презрение волной окатило сознание Грейнджер, заставляя сжать челюсти до скрежета зубов. — Тебе сегодня угодно воспользоваться мною? — С этими словами взгляд Грейнджер стал лишь еще более недовольным. Гермиона ждала хоть какого-то ответа, но он так и не последовал. Малфой оставил вопрос растворенным в воздухе и покинул ее комнату, так же беззвучно открыв и закрыв дверь.

***

Глупая стерва. Он снова прокрутил эти слова в голове, словно пытаясь стереть раздражение, но оно лишь разрасталось, оседая тяжелым осадком. Почему она вцепилась в его фразы, будто в них был скрыт какой-то подтекст? Будто он вообще еще способен думать о подобных вещах. Сегодня нет. Не сейчас. Его не интересовали ни близость, ни телесные желания. Все это казалось чем-то далеким, почти не настоящим. Ему нужно было другое. Еще раз ощутить рядом тепло чужого тела. Молчаливое, без требований и вопросов. Чтобы доказать себе, что он все еще что-то чувствует, что внутри не осталось одной лишь пустоты. До ее побега. До момента, когда все неизбежно рухнет. Он знал, что она уйдет. И знал, что он вернет ее. Без особых усилий. Но мысль о том, что после этого ничего не будет прежним, вонзалась под кожу, как тонкая игла. Возвращенное силой – ломается. Сопротивляется. Теряет форму. И становится чем-то мертвым, лишенным прежнего тепла. Именно это и бесило его больше всего. Не сам побег, а то, что он уничтожит последнюю иллюзию добровольности. Коридор был длинным и темным, каменные стены давили своей неподвижностью. Драко шел медленно, словно каждый неверный звук мог выдать то, что бурлило внутри. Его походка оставалась ровной, почти доведенная до совершенства. Ни резких движений, ни колебаний. Внутри же все было иначе. Злость. Глухая, тяжелая. Раздражение, смешанное с чем-то похожим на утрату. Холод коридора медленно проникал под кожу, оседал в костях. Или, возможно, этот холод уже давно жил в нем самом. Драко стиснул челюсть, взгляд стал жестче, темнее. Он остановился перед дверью своей комнаты. Рука легка на железную, прохладную ручку и потянула вниз. Он вошел внутрь и неспешно закрыл дверь. Первым, что привлекло его взгляд, было окно. За стеклом закат уже почти зашел, оставляя после себя лишь полосы света. Скоро наступит ночь. Интересно, придет ли Грейнджер? Позволит ли ему еще немного поиграть и притвориться, будто он действительно ничего не понимает? Эта мысль была почти насмешкой над самим собой. Он понимал это. Наверное, он действительно дурак, если продолжает притворяться, будто игра еще идет. Она уже проиграна. Просто он все еще отказывался это признавать.

***

Время тянулось вязко. Он знал каждый его отрезок почти наощупь. Сколько нужно, чтобы она решилась? Сколько, чтобы передумала? Сколько, чтобы выбрать тишину вместо объяснений? Иногда ему казалось, что он слышит шаги. Легкие, осторожные и неуверенные. Он напрягался, выпрямлялся, взгляд невольно скользил к двери. Но всякий раз это оказывалось лишь эхо замка, играющее с его нервами. Иллюзия. Как и многое в последнее время. Он встал и подошел к окну. Небо было темным, густым, беззвездным. Ни единой звездочки на небе. Ни намека. Внизу двор будто спал, словно ничего не происходило, словно ничья жизнь не висела на тонкой, почти невидимой нити. — Конечно... — тихо произнес он в пустоту сам не зная, к кому обращается. Его пальцы сжались на подоконнике. Он не злился. Уже нет. Злость выгорела, оставив после себя что-то более неприятное. Осознание, что она не придет. Драко лежал, глядя в потолок, где тени от оконных переплетов медленно смещались, словно отсчитывая время, которое уже ничего не меняло. Он поймал себя на том, что прислушивается не к шагам, а к их отсутствию. К тому, как коридор остается немым. К тому, что ручку двери никто не пытался опустить. Драко медленно сел. Внутри что-то сместилось, заняло новое положение. Не сломалось, а перестроилось. Он всегда умел подстраиваться под реальность, какой бы отвратительной она ни была. Он подошел к двери и открыл ее. Коридор встретил его все тем же каменным безразличием. Ни шагов, ни голосов. — Значит так... — тихо сказал он в пустоту коридора. Он вернулся в комнату, закрыл дверь, теперь уже окончательно, и зажег свет в комнате. Резкое сияние обнажило все. Строгий порядок, отсутствие лишних вещей, следы жизни, в которой не было места спонтанности. Он вдруг понял, что ждал не утешения. И не тепла. Он ждал подтверждения, что еще способен удержать что-то без принуждения. Ответ был получен. Драко медленно выдохнул и расправил плечи. Ночь еще не закончилась, но вот ожидание – да. С этого момента все становилось проще. Жестче. Честнее. Если она решила исчезнуть и сбежать, то он позволит. Но это лишь вопрос времени , когда он вернет ее обратно.

***

Гермиона так и не решилась ночью прийти к нему. Мысль об этом возвращалась снова и снова, цеплялась за сознание, будто проверяя его на слабость. Она лежала без сна, глядя в темноту, и знала, что стоит ей подняться, сделать всего несколько шагов на встречу, и пути назад уже не будет. Возможно, смелости не хватило. А возможно, наоборот, смелости как раз хватило, чтобы остаться на месте. Чтобы не поддаться этому тянущему, опасному импульсу, который обещал краткое облегчение слишком высокой ценой. Да, она хотела. До того, как он пришел в ее комнату. До того, как увидела его так близко, почувствовала это давящее присутствие, в котором не было ни просьбы, ни мягкости, только ожидание и уверенность в праве требовать. Тогда ей казалось, что встреча все прояснит, что она сможет найти в себе то самое «почему», ради которого стоит вернуться, забыться и попытаться простить. Но после она поняла, что это была ложь самой себе. Усталость, страх одиночества, привычка. Это было все, что угодно, но не желание. Нельзя позволять глупой импульсивности управлять собой, особенно, когда цена – это собственная свобода. И потому она осталась в своей комнате, выбрав тишину, которая как ни странно, впервые за долгое время не казалась ей такой ужасной и невыносимой. Скоро она сбежит с близняшками и Роном, все будет хорошо. Будут дни, наполненные радостью, голосами друзей, усталостью от жизни, а не от выживания. В этом будущем не будет места ночным сомнениям, давящим взглядам и тихому ожиданию за закрытыми дверями. Она станет прежней или, по крайней мере, кем-то новым, но целым. И однажды проснется утром, не вспомнив, почему раньше сердце сжималось от одного только имени. Малфой-мэнор растворится в памяти, как дурной и страшный сон, оставив после себя лишь смутное ощущение холода и пустоты. Она забудет коридоры, запахи, тени, и его тоже благополучно забудет. Он растворится в памяти среди тысячи других неважных образов, персон. Так она убеждала себя, цепляясь за эту мысль, словно за спасительный круг. Потому что если поверить в это до конца, станет чуть легче пережить сегодняшнюю ночь. По крайней мере, ей очень хотелось верить, что забыть возможно. Утром было принято окончательное решение. Ближе к вечеру Флавии и Лавинии предстояло украсть снотворное. Тянуть дальше было нельзя. В тот же день они должны были сбежать, пока Пэнси не заметила пропажу и не подняла тревогу. Времени оставалось мало, и каждая ошибка могла стоить им свободы. Мысль о побеге витала в воздухе, как напряженное обещание. Сегодня, именно сегодня они все должны были обрести свободу. Эта уверенность придавала сил и одновременно заставляла сердце биться быстрее при каждом шаге и каждом шорохе за дверью комнаты. Ключи от темницы по прежнему хранились у Гермионы. Она держала их при себе с осторожностью, понимая, что если Драко их у нее найдет, то это будет провал. За все это время она лишь дважды спускалась в подвал. В первый раз осторожно, почти украдкой, чтобы убедиться, что Рон жив и держится. Во второй – уже с четкой целью, тогда ей удалось подобрать нужные ключи и открыть его камеру. Этот момент стал победой, о которой нельзя было рассказать вслух. Теперь все зависело от слаженности их действий, от того смогут ли они сохранить хладнокровие и не выдать себя раньше времени. Впереди был лишь один шанс, и его нужно использовать правильно. Грейнджер предстояло лично подсыпать снотворное в пищу Драко. Вернее, она собиралась подсыпать снотворное ему в воду, и от одной этой мысли по спине пробегал холодок. Она уже несколько раз прокручивала в голове каждое движение. Как взять бокал, как не выдать дрожь в пальцах, как сделать вид, будто все происходит само собой, без особого умысла и напряжения. Нужно было выбрать момент, когда Драко будет достаточно расслаблен и не станет задавать лишних вопросов, когда его внимание будет рассеяно, а подозрительность притупится. А еще лучше сделать это, когда его не будет в комнате. Снотворное следовало растворить быстро и незаметно, не оставив ни запаха, ни осадка, ни повода для сомнений. Любая задержка, любой неверный взгляд могли обернуться для них большой катастрофой. Если он что-то заподозрит, второго шанса у них уже не будет. Гермиона это понимала слишком хорошо, и потому заставляла себя дышать ровно, напоминая себе, что бояться она сейчас не может. Ей предстояло притвориться, будто вчерашняя нерешительность до сих пор жжет внутри стыдом, будто она всю ночь корила себя за слабость и теперь пришла лишь для того, чтобы восстановить хрупкое равновесие между ними. Она должна была говорить тихо, чуть виновато, позволить своему взгляду скользнуть в сторону, словно ей трудно выдерживать его глаза, и подобрать слова, в которых будет достаточно раскаяния, но ни капли фальши. Пусть он увидит в ней не заговорщицу, а сомневающуюся, уставшую девушку, зависимую от его расположения, которой хочется сблизиться с ним и понять его. Главное, чтобы он поверил ей и расслабился, перестал ждать подвоха и принял ее присутствие как нечто естественное. Только тогда у нее появится шанс сделать то, ради чего все это было задумано, и уйти, не обернувшись, пока еще есть время и возможность.