А может ли все изменениться?...

Пару минут спустя. Дзено вышел и коротко кивком показал Тэтте, что тот может идти. Когда Тэтте переступил порог, он застыл на месте, мягко говоря офигев. Это был не просто «особняк», а настоящий дворец. Перед ним расстилался огромный холл с высокими потолками, от которых свисала сверкающая хрустальная люстра, похожая на застывший фейерверк. Пол из полированного мрамора отражал свет, как темная вода. Воздух был прохладным и пахло чем-то стерильным, дорогим, как в бутике. Не было ни души, только гулкая, давящая тишина. «Не стой там, как вкопанный, проходи»,— раздраженно бросил Дзено, снимая куртку и не глядя на него. Тэтте неловко ступил на скользкий пол, чувствуя себя абсолютно чужеродным элементом в этом безупречном пространстве. Его взгляд скользнул по голым стенам, по массивной лестнице, ведущей на второй этаж. Не было ни семейных фотографий, ни безделушек, ни следов жизни. Это место напоминало дизайнерский отель или музей, но не чей-то дом. «Твои родители... дома?»— осторожно спросил Тэтте, и его голос гулко отозвался в пустоте. Дзено фыркнул, направляясь вглубь зала. «Они в отъезде.Как обычно. Так что не волнуйся, никто не будет смотреть на тебя как на диковинку». Но от этих слов Тэтте стало только хуже. Он понял, что эта гигантская, роскошная раковина была совершенно пуста. И сейчас он заперся в ней на ночь со своим главным врагом, чье молчание было оглушительнее любой ссоры. Несколько часов спустя наступил вечер. Они ужинали в столовой, за огромным столом, который мог бы с легкостью вместить человек десять. Ели простую, но идеально приготовленную курицу с овощами. Неловкая тишина затягивалась, и Тэтте, чтобы ее разрядить, вдруг начал расхваливать еду. «А курятина-то что, очень сочная, прямо тает во рту... И приправлено здорово», — сказал он с нарочитой серьезностью, поднимая бровь. Эффект превзошел ожидания. Дзено, сделавший глоток воды, скривился и чуть не поперхнулся, с трудом сглотнув. Тэтте едва удержал смешок, прикусив губу и сделав вид, что внимательно изучает узор на тарелке. Дзено лишь кинул на него из-под длинных ресниц угрюмый, предостерегающий взгляд. Но Тэтте, ободренный реакцией, не унимался. «Нет,серьезно, я давно такую вкусную курицу не ел. Прям пальчики оближешь». На этот раз Дзено медленно поднял на него взгляд. В его глазах плескалась не ярость, а скорее странная, испытующая ухмылка, тронувшая уголки его губ. «Что такое?» — спросил Тэтте, чувствуя, как нарастает любопытство. «Ничего...» — парировал Дзено, его взгляд стал загадочным. Тэтте решил копнуть глубже. «Кстати,а кто готовил? Твоя мама, или слуга?» Усмешка Дзено стала лишь шире и самоувереннее. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и его глаза блеснули торжеством, будто он только и ждал этого вопроса. «Я». Тэтте охренел. Это было единственное слово, способное описать то, что творилось у него внутри. Его вилка замерла на полпути ко рту. Он уставился на Дзено, на его ухмыляющееся лицо, на эти хищные красные пряди, а затем перевел взгляд на идеально прожаренную, покрытую золотистой корочкой курицу на своей тарелке. В его голове с грохотом рушилась тщательно выстроенная картина мира. Дзено — тот, кто смотрит на всех свысока, чьи пальцы должны быть способны только наносить язвительные комментарии в чат или скупо раздавать деньги, — стоял у плиты? Готовил? Делал что-то настолько... обыденное и человеческое? «Ты?..» — это был не вопрос, а скорее хриплый выдох, полный недоверия. Мозг Тэтте отказывался складывать пазл: «Дзено + кухня = вкусная еда». Уравнение не сходилось. «Но... как? Зачем?» Дзено наблюдал за его внутренней бурей с нескрываемым удовольствием. Он медленно отпил из своего бокала с водой, растягивая паузу. «Что, Ёж, думал, я питаюсь солнечным светом и прахом врагов?» — его голос был сладок, как яд. — «Или что у меня вместо пальцев — только банковские карты?» Тэтте не находил слов. Он снова посмотрел на еду, и она внезапно показалась ему загадочной, почти волшебной. Этот простой ужин в одно мгновение сделал Дзено в тысячу раз сложнее и... опаснее. Потому что понять врага, у которого есть такие неожиданные стороны, было гораздо страшнее, чем просто ненавидеть картонного злодея. Тэтте пришло осознание, кого он только что хвалил. Своего врага. Он, по сути, показал свою слабую сторону... Замял свою (хоть и не большую, но все же) гордость! Гордость, острое и колючее, как его волосы, резко поднялась внутри него. «Хотя знаешь...» — начал он, намеренно растягивая слова и делая пренебрежительное лицо. Дзено, все еще с остатками торжествующей ухмылки, поднял на него взгляд. «М?» «Еда — безвкусица какая-то, — Тэтте фыркнул, отодвигая тарелку. — Я просто не распробовал тогда. Сейчас же вкус ясен. Полное дерьмо.» Слова повисли в воздухе, острые и тяжелые, как нож. Вилка в руке Дзено замерла, а затем с легким лязгом стукнулась о фарфор. Он не поранился, но это было очень заметно. Его пальцы сжали столовый прибор так, что костяшки побелели. «Что?..» — он произнес это тихо, но в его голосе зазвучал опасный, низкий гул. Его ухмылка исчезла, испарилась, словно ее и не было. Взгляд, еще недавно насмешливый, стал плоским и холодным, как лезвие. «Что с этим ежом не так?» — это прозвучало уже не как вопрос к кому-то, а как шипящее утверждение, обращенное в пространство. Он откинулся на спинку стула, изучая Тэтте с новым, леденящим интересом. «Ты сейчас серьезно?Минуту назад ты трескал это «дерьмо» так, будто в последний раз ел. Или твои вкусовые рецепторы так же ничего не стоят, как и твое чувство такта?» Глаза Тэтте загорелись яростью. Всё его тело напряглось, как пружина. Укол оскорблением, особенно таким точным, попал прямо в нерв. «Что ты сказал?» — его голос прозвучал низко и хрипло, он встал, опершись ладонями о стол. Весь его вид говорил о готовности к драке. Но Дзено не отступил. Напротив, он тоже медленно поднялся, и его холодная маска окончательно сменилась ледяным, неостанавливаемым гневом. «Я сказал, что у тебя вкус плебея, — выдохнул он, и каждое слово было отточенным лезвием. — Ты думаешь, я не вижу, как ты пялишься на мой дом? Как пытаешься то втереться в доверие, то воткнуть нож, лишь бы не показаться слабым? Ты здесь только по моей милости, и твое мнение о моей еде интересует меня меньше, чем пыль на полу». Он сделал шаг вперед, и теперь они стояли нос к носу, разделенные только шириной стола. «Ты хочешь драться, Ёж? Хочешь снова всё испортить, как всегда? Пожалуйста. Но знай, после этого ты будешь ночевать под тем самым дождем, который тебя так пугает». Тэтте сжал кулаки, дрожа от унижения и злости. Он ненавидел его. Ненавидел за то, что он прав. Ненавидел этот дворец, эту еду, это спокойное превосходство. И больше всего он ненавидел себя за то, что несколько минут назад ему вдруг показалось, что между ними может быть что-то, кроме этой вечной войны. Тэтте всё же смирился. Молча. Его кулаки разжались, плечи опустились, будто из них выпустили весь воздух. Он медленно, почти обреченно, снова сел на стул. Потому что Дзено был прав — хоть Тэтте и ненавидел его за эту правду до самого горького конца. Он получил крышу над головой только благодаря милости Дзено. Милости, которую тот сейчас так легко мог забрать. Без него, Тэтте действительно давно бы оказался на улице, под этим бесконечным, холодным ливнем. Эта мысль была горше любого оскорбления. Он не смотрел на Дзено, уставившись в свою тарелку с недоеденной, «отвратительной» курицей. Тишина снова опустилась на них, но на этот раз она была другой — тяжелой, густой, как смола. В ней не было равенства, в ней было унизительное признание поражения. Он проиграл. Не в драке, а в чем-то гораздо более важном. Дзено наблюдал за этой минутной капитуляцией, и его собственный гнев, казалось, медленно оседал, сменяясь чем-то нечитаемым. Он не торжествовал победу. Он просто стоял и смотрел на сгорбленную спину Тэтте, на его взъерошенные волосы, которые сейчас казались не символом дерзости, а признаком полной подавленности. «Идиот», — наконец, тихо и беззлобно произнес Дзено, больше похоже на констатацию факта, чем на оскорбление. Он развернулся и вышел из столовой, оставив Тэтте наедине с его унижением и с той самой крышей над головой, которая внезапно стала ощущаться как самая роскошная тюрьма. Время тянулось невыносимо медленно. Большие часы во «дворце» Дзено пробили 20:00

***

возвещая наступивший вечер. Тэтте, бродя по бесконечным коридорам, наконец нашёл комнату Дзено. Дверь была приоткрыта, внутри царил полумрак, освещённый лишь мягким светом настольной лампы. «Где я буду спать?» — холодно спросил Тэтте, заранее готовый к тому, что ему предложат пол. На что он вообще надеялся? Дзено, полулёжа на огромной кровати и глядя в телефон, небрежно бросил, не глядя на него: «Хз,где хочешь, можешь выбрать. Что тебе по душе? Ванна? Туалет? Пол? Гостиная?» «Ничего из этого лучше не надо. У тебя же дома есть и остальные комнаты!» — в голосе Тэтте зазвучало раздражение. «И что? Они все для слуг. Если третьи этажи, то это склады, — Дзено наконец поднял на него равнодушный взгляд. — Это мои кросс-кладки, кстати, можешь и там спать, мне всё равно.» «В смысле?? Это нечестно!» «Да мне фиолетового, знаешь? Выбирай.» Отчаявшись и действуя наперекор, Тэтте выпалил: «Твоя кровать!» Дзено резко опустил телефон. «Что? Нет. Я на ней сплю.» «И что? Ляжешь где-нибудь!» «Это моя кровать!» — голос Дзeno зазвенел от возмущения. «Тогда...» — недолго думая, Тэтте резко рванулся вперёд и выхватил из-под спины Дзено большую мягкую подушку. Тэтте,с победоносным видом занеся её над головой, провозгласил: «Всё решит бой подушками!» На мгновение в комнате повисла тишина. Затем ухмылка тронула губы Дзено. Медленно, не сводя с Тэтте вызывающего взгляда, он потянулся к другой подушке. «Хорошо!» Начался хаотичный и яростный бой. Перина взметнулась в воздух, удары сыпались со всех сторон. Они смеялись и ругались одновременно, азарт и давняя злость придавали им сил. Но Дзено был чуть быстрее, чуть точнее. После серии метких ударов Тэтте, отступая, споткнулся о край ковра и, не удержав равновесия, с глухим стуком рухнул на пол, окончательно выбив из себя дух. Победа осталась за Дзено. Тэтте чуть ли не стукнулся головой об пол. Отдышавшись, он почесал затылок и поднял взгляд на Дзено, который стоял над ним, всё ещё сжимая победную подушку и слегка запыхавшись. В его глазах читалось привычное превосходство, но теперь к нему примешивалось что-то ещё — возможно, легкое недоумение от всей этой глупой возни. Вздохнув, Тэтте понял: деваться некуда, придется спать в другом месте. «Ладно... Я в гостиной, — пробормотал он, поднимаясь с пола и отряхиваясь. — Там хоть телевизор есть.» Он не стал ждать ответа и вышел из комнаты, плетясь по темному коридору обратно в огромный, холодный зал. Гостиная, конечно, была роскошной: дизайнерская мебель, огромный экран на стене. Но по мере того, как адреналин боя угасал, Тэтте начал ощущать пронизывающий холод. Отопление в таком помещении, предназначенном для показов, а не для жизни, явно не было рассчитано на ночной комфорт. Он съежился, пытаясь устроиться на жестком кожаном диване, который был больше похож на арт-объект, чем на место для сна. Спустя какое-то время он услышал шаги. Дзено молча стоял в дверном проеме, его силуэт вырисовывался на фоне света из коридора. В руках он держал сложенное одеяло. «Чтобы «ежик-замерзшик» не околел у меня в гостиной, — сухо бросил он, швырнув сверток в сторону Тэтте. Одеяло мягко приземлилось рядом на диван. — Иначе потом объясняй, откуда тут труп.» И, не дожидаясь ответа, развернулся и ушел. Тэтте потянулся к одеялу. Оно было неожиданно мягким и тяжелым. Он укрылся, и постепенно дрожь начала отступать, сменяясь истома. Он смотрел в темноту на огромную люстру, которая слабо отсвечивала в лунном свете, и впервые за весь вечер подумал, что, возможно, за всей этой броней из высокомерия и колкостей скрывается что-то, что он пока не в силах понять. Тэтте решил посмотреть телевизор. Он нашел пульт, включил огромную панель и устроился поудобнее, натянув одеяло до подбородка. Но не прошло и двух минут, как из глубины особняка, из комнаты Дзено, донёсся резкий, яростный крик, прекрасно слышный даже сквозь стены: — ВЫРУБИЛ НАФИГ ВСЕ! ЛИБО ЗВУК УБАВЬ! БЛЯДЬ, СПАТЬ НЕВОЗМОЖНО! Голос Дзено был не просто сердитым — в нем звенела настоящая, почти животная раздраженность, будто малейший звук причинял ему физическую боль. Тэтте вздрогнул и среагировал на автомате, швырнув пульт в сторону телевизора, как раскаленный уголь. Экран погас, и в гостиную снова вернулась гробовая тишина, теперь наполненная гулким эхом от крика. «Идиот... — прошипел Тэтте в пустоту, сжимая кулаки под одеялом. — Сиди тут в своем дворце, как в склепе. Ни тебе звука, ни жизни...» Он с раздражением пнул ногой свисающий край одеяла. Вся эта ситуация — его зависимость от каприза этого психа, необходимость подчиняться — снова обожгла его душу. Тэтте стало жарко среди ночи, и он, скинув с себя одеяло, уснул прямо на холодной коже дивана. Проснулся он от того, что всё тело ломило, а в висках стучало. Когда он попытался встать, мир поплыл перед глазами. Как раз в этот момент из своей комнаты вышел Дзено. Он был готов устроить утренний разбор полетов, его лицо выражало привычное раздражение. «Ну что, ещё не пом...» — начал он, но голос его оборвался. Взгляд скользнул с раскрасневшегося лица Тэтте на идеально сложенное, но теперь валявшееся на полу одеяло. На секунду в глазах Дзено вспыхнула чистая, безудержная ярость. Это одеяло было новым, дорогим, идеально чистым... И оно на ПОЛУ?! Он уже открыл рот, чтобы разразиться многоэтажным матом, но тут его взгляд снова зацепился за Тэтте. Тот дрожал мелкой дрожью, губы были пересохшими, дыхание — тяжелым и прерывистым. Дзено прекрасно видел, что это не притворство, а настоящая, серьезная болезнь. Внутри него случилось короткое замыкание. Ярость боролась с холодным осознанием. Он не был извергом. Он всё понимал. Вместо крика он с силой выдохнул, сжав кулаки, и прошипел сквозь зубы, с ненавистью глядя на несчастное одеяло: «Кусок идиотизма»