А может ли все изменениться?...

Дзено, стиснув зубы от раздражения, всё же приволок Тэтте в свою комнату. Аргумент был железным: других нормальных комнат не было, все остальные — либо для прислуги, либо заблокированы под склады, а оставлять умирающего с температурой под 40 в гостиной на видном месте было как-то... не солидно. «Шевели ногами, еж, я тебя на руках носить не буду», — бурчал он, практически вталкивая ослабевшего Тэтте через порог своей спальни. Комната, как и всё в этом доме, была огромной, минималистичной и стерильно чистой. Большая кровать с идеально заправленным бельем казалась неприступным бастионом. Дзено с отвращением посмотрел на Тэтте, который уже начал пошатываться, потом на свою идеальную постель. С глухим стоном, больше похожим на рычание, он сдернул с кровати дорогое кашемировое покрывало. «Ложись. Но если запачкаешь — сам знаешь что», — его голос был резким, но в глазах читалась неловкость. Он указал на дальний край кровати, давая понять, что это временное перемирие имеет строгие границы. Тэтте, почти не соображая от жара, рухнул на указанное место. Мягкий матрас принял его как облако. Последнее, что он увидел перед тем, как сознание поплыло, — это силуэт Дзено, который стоял посреди комнаты, скрестив руки, словно суровый страж, охраняющий свой покой от незваного, больного и крайне неприятного гостя. *** Сознание возвращалось к Тэтте медленно, как сквозь густой туман. Последней мыслью перед погружением в забытье было: «Ну нееет, последнее, что я хочу увидеть в своей жизни — что-то милое, семью... но точно не этого идиота!» Он проснулся резко, с полуденным криком «Нет!», вырвавшимся из самого горла, и сел на кровати, сердце бешено колотясь. Именно тогда он обнаружил странную прохладу на лбу и влажную ткань компресса, сползавшую ему на переносицу. Жар, сковывавший тело с утра, отступил, сменившись тяжелой, но уже не такой изматывающей слабостью. В этот момент дверь в спальню открылась, и на пороге появился Дзено. Он держал в руках небольшой поднос, где стояла тарелка с тостами и чашка, от которой поднимался легкий пар. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Тэтте, задержавшись на сбившемся компрессе. «С какой стати ты орёшь, как раненый зверь?» — спросил он, и в его ровном, чуть насмешливом тоне сквозило скорее раздраженное любопытство, чем искренняя тревога. — «Уже достаточно здоров, чтобы будить весь дом?» Тэтте, смущенный собственным криком и внезапным пробуждением, почувствовал, как по щекам разливается краска. Он опустил взгляд, разглядывая складки на роскошном одеяле, и выдохнул почти беззвучно, его голос дрогнул от слабости и смущения: «Н-нет...» Этот тихий, уступчивый ответ, полный непривычной уязвимости, повис в воздухе, становясь немым свидетельством его беспомощности. В нем не было ни привычного задора, ни вызова — лишь усталое признание собственного состояния. Дзено замер на пороге, его пронзительный взгляд, холодный и отстранённый — впрочем, каким он смотрел на всех свысока, — был устремлён на Тэтте. С этим характером и правда было непросто. Он медленно подошёл к кровати и, скрестив руки на груди, изрёк с ледяным спокойствием: «Позволь себе ещё раз нарушить утреннюю тишину в моём доме — и последствия тебе не понравятся. Ясно?» Это не было криком. Это было тихое, неоспоримое предупреждение, звучавшее куда убедительнее любой грубости.(Мда..его характер и впрямь был тем еще испытанием.) Дзено на секунду задержался взглядом на Тэтте, затем коротко кивнул. «Хорошо. Надеюсь, урок усвоен. — Он развернулся к выходу и ушёл» *** Пока Тэтте ел, Дзено вернулся, поставив рядом на стол стакан свежей воды и аккуратно разложенные таблетки. — И это выпей. После еды,и не смей меня заразить.— бросил он коротко, отходя к окну и глядя в сторону, будто наблюдая за чем-то невероятно важным на пустом подъезде. — Только не кашляй на меня потом, если что. В его тоне по-прежнему сквозило раздражение, но в жестах читалась чёткость и продуманность — таблетки были уже отделены, вода комнатной температуры. Он даже не взглянул на Тэтте, когда говорил, но стоял достаточно близко, чтобы убедиться, что тот всё принял. Тэтте мысленно фыркнул. «Пхах, будто он это контролирует.» В иной ситуации он бы, наверное, расмеялся и начал язвительно подкалывать Дзено, но сейчас ему было не до смеха. Все силы уходили на то, чтобы просто держать глаза открытыми и не ронять стакан с дрожащих пальцев. Пока Тэтте ковырял вилкой в тарелке, в комнате повисла непривычная тишина. И тут он, почти беззвучно хрипя из-за больного горла, произнёс: — А чай… не слишком горячий? Мало ли, я обожгусь. Тогда ты вообще никуда не денешься. Он еле сдерживал хриплый смешок, глядя, как бровь Дзено медленно поползла вверх. Ему нравилось действовать ему на нервы, даже в таком состоянии. — Сам виноват, — тут же парировал Дзено, не отводя холодного взгляда. — Кто тебя просил скидывать одеяло? — А кто тебя просил его давать? — Тэтте хрипло кашлянул, но ухмылка не сходила с его губ. Разговор неумолимо закручивался, возвращаясь к привычным колким перепалкам, и вдруг Дзено, сдавленно вздохнув, произнёс с ледяным, но уставшим раздражением: — И почему ты именно мне достался? Больной весь, так ещё и заботься о тебе. Истинное наказание. Он сказал это тихо, почти в пространство, но каждый звук был отточенным и ясным. В его словах не было злобы — скорее, горькое, утомлённое признание того, что даже в этой ненависти есть какая-то нелепая ответственность. И что, как ни крути, он эту ответственность на себя взял. Тэтте опешил, услышав такую информацию. Его вилка замерла на полпути ко рту, а в янтарных глазах отразилось полное недоумение, смешанное с недоверием. — Чего? — вырвалось у него хрипло, будто он не расслышал или не поверил своим ушам. Он ожидал очередной колкости, саркастичного замечания или даже грубого требования заткнуться. Но это… это прозвучало почти как жалоба, как усталое признание чего-то личного, чего-то, что Дзено никогда и ни за что не выдал бы добровольно.Это было что-то невероятное. Не колкость, не насмешка, не ледяная команда — а нечто, прозвучавшее почти как... усталое бремя. Словно Дзено на секунду скинул свою броню из высокомерия и показал, что всё это — и драки, и злость, и вот эта вынужденная забота — ему в тягость. Но не потому, что он ненавидел Тэтте за это, а потому, что это его отягощало вообще. Тэтте сидел, застыв, и чувствовал, как что-то щёлкает внутри. Возможно, впервые он увидел не просто врага, а человека, который тоже устал. Устал от одиночества в этом огромном доме, от необходимости всегда быть жёстким, от этой странной, изматывающей связи между ними, которую даже ненависть не могла разорвать. Он молчал, глядя на спину Дзено, и понимал, что эта фраша — «почему ты именно мне достался?» — была куда страшнее и откровеннее, чем любое прямое оскорбление. Потому что в ней сквозило признание. Признание того, что их пути сплелись намертво, и теперь Дзено, вопреки всему, чувствовал ответственность. И это пугало куда больше, чем простая злость. Тэтте медленно опустил вилку, не в силах скрыть растерянность. Он смотрел на Дзено, на его отведённый в сторону профиль, на плотно сжатые губы, и впервые за весь этот долгий день войны между ними наступила тишина без злобы — тишина неловкого, невольного откровения.