Вериденский атлас

«Понедельник. Вечер. Первый сеанс. Вкус: ладан и холодный металл. Цвет: сепия, старая кровь и темное золото. Я — сломанная кукла. Он — часовщик, что не может починить пружину. Мы оба ждем чуда, которого не будет.» *** Мастерская поглотила меня, как глоток вина — сначала пьяняще, а затем с привкусом тошноты. Воздух здесь был другим, не усадебным. Он был гуще, тяжелее, пропитанный запахом скипидара, засохших красок и чего-то еще, острого и животного, что щекотало ноздри и заставляло сердце биться чаще. Это пахло безумием. Безумием и тайной. Он привел меня сюда, в самое сердце своего логова. Комната была огромной, но казалась тесной от нагромождения холстов. Они стояли повсюду — прислоненные к стенам, покрытые пыльной тканью, как трупы под саваном. Некоторые были повернуты лицом к комнате, и на них застыли лики людей с пустыми, бездонными глазами. Они смотрели на меня, и мне казалось, что они шепчут что-то, предупреждают. «Не обращайте внимания», — сказал Элиас, следуя за моим взглядом. «Это неудачи. Призраки, которым я не смог дать форму.» Его голос был плоским, лишенным тех бархатных ноток, что звучали в тупике. Здесь он был хозяином. Здесь правили его демоны. Он подвел меня к мольберту, стоявшему на низком помосте, как эшафот. Стул с высокой готической спинкой казался троном или орудием пытки. «Сядьте. Не двигайтесь. Я должен поймать свет. То, что от него осталось.» Его пальцы коснулись моего плеча, поправляя складку платья. Прикосновение было ледяным, обжигающим. Я едва не вскрикнула, но сдержалась, лишь вздрогнув. Он убрал руку, и на месте его пальцев еще долго сохранялось онемение, будто он выжег на кне свой след. Я сидела, застыв в неудобной позе, которую он мне придал — голова набок, руки скрещены на коленях, взгляд устремлен в темный угол, где притаилась тень, казавшаяся живее других. Свет падал откуда-то сверху, от единственной керосиновой лампы, подвешенной к потолку. Он был желтым, больным, и отбрасывал длинные, уродливые тени, которые шевелились на стенах в такт пламени. Он не начинал рисовать. Он стоял и смотрел. Его взгляд был тяжелым, осязаемым. Я чувствовала, как он скользит по моим вискам, останавливается на губах, ползет вниз по шее. Это было похоже на то, как если бы по тебе ползало насекомое с ледяными лапками. Я сидела, стараясь не дышать, и вкус его присутствия заполнял меня. Сегодня это был ладан — густой, удушливый, сладковатый, как в склепе. И под ним — холодный металл, будто я сосала лезвие. От этого вкуса сводило челюсти. Он наконец взял уголь. Скрип по бумаге резал тишину, как нож. Резкий, сухой, безумный звук. Он делал несколько стремительных линий, затем замирал, вглядывался в меня с такой яростью, что мне хотелось закрыть лицо руками, а потом с раздражением стирал все ребром ладони, оставляя на бумаге грязное пятно. На его лбу выступили капельки пота, хотя в комнате стоял ледяной холод. «Не так», — бормотал он. — «Все не так. Форма есть, но сути нет. Где же она?» Какая суть? — металась у меня в голове мысль. Я просто девушка. Сломанная девушка с блокнотом вкусов. Во мне нет никакой сути. «Вы дышите слишком глохко», — прозвучало сквозь зубы. Я замерла, перестав дышать. Пятна поплыли у меня перед глазами. Комната закружилась. Цвета, и без того болезненные, заиграли новыми, пугающими оттенками. Сепия на стенах поползла, как жижа. Пятна на полу, которые я принимала за пролитую краску, теперь виделись мне как засохшая, почти черная кровь. А его глаза в отблесках лампы отражались темным, ядовитым золотом, что сверкает на болотах. С грохотом опрокинулся мольберт. Он швырнул его с такой силой, что дерево треснуло. Угольные палочки разлетелись по полу, как обугленные кости. «Ничего не получается!» — его крик был полон такой безысходной муки, что у меня сжалось сердце. Он схватился за голову, его пальцы впились в темные волосы. «Я снова ничего не вижу! Только оболочку! Тень!» Он был не тираном. Он был таким же узником, как и я. Узником своей неспособности, своей жажды, которую нельзя было утолить. Он тяжело дышал, стоя ко мне спиной. Его плечи напряглись. Тишина повисла в комнате, густая и тягучая, как смола. Потом он обернулся. Его лицо снова было маской спокойствия, но в глазах тлели угли того недавнего бешенства. «Довольно на сегодня.» Он подошел, его тень снова накрыла меня. Я ждала, что он будет кричать, извиняться, изгонять меня. Но он просто смотрел, и в его взгляде читалась какая-то новая, странная решимость. «Завтра», — сказал он, и в его голосе снова появились те бархатные нотки, но теперь они звучали зловеще. — «Мы попробуем иначе. Свет будет... другим.» Когда я вышла на улицу, меня трясло. Я сделала глубокий, судорожный вдох ночного воздуха. Он был свежим, холодным, чистым. Но сквозь него я все еще чувствовала привкус ладана и металла. И видела перед собой эти уродливые, прекрасные, мертвые цвета его мастерской. Я не была его музой. Я была глиной, которую он пытался слепить в нечто, чего не существовало. И я позволяла ему это делать. Потому что в этой пытке творения я наконец-то чувствовала себя живой. Разбитой, испуганной, но — живой.