Вериденский атлас

«Вторник. Ночь. Вернулась домой. Вкус: пыль и одиночество. Все тот же серый. Цвет: выцветший. Как я. Иногда мне кажется, что если я умру, никто не заметит, пока не начнет вонять.» *** Дверь в мою квартиру закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Он отсек меня от внешнего мира, вернул в мою клетку. Я прислонилась спиной к шершавой поверхности двери, чувствуя, как напряжение сеанса медленно покидает тело, оставляя после себя лишь густую, тягучую усталость. И тишину. Такую оглушительную, что в ушах начинало звенеть. Запах. Первое, что всегда встречало меня здесь. Не просто запах. Вкус. Вкус застоявшегося воздуха, непроветренного годами. Вкус пыли, осевшей не только на мебели, но и на душе. И под ним — сладковатый, неприятный аромат чего-то увядающего. Я знала, что это — герань на подоконнике. Последняя попытка привнести в эту гробницу что-то живое. Она медленно умирала, и ее предсмертный запах смешивался с запахом моего собственного разложения. Я не включала свет в прихожей. Мне не нужно было видеть. Я знала каждый сантиметр этой географии моего забвения. На ощупь прошла в главную комнату. Она была мала, как склеп. Цвет обоев когда-то был нежным, но теперь выцвел до грязно-молочного оттенка, цвета болезни. В полумраке он казался сизым, пепельным. Я провела рукой по стене, и шершавая поверхность оставила на пальцах привкус старой штукатурки и апатии. В центре комнаты — диван, застеленный одеялом, которое я не убирала с утра. Рядом — башня книг, угрожающе накренившаяся. Мои стены. Моя крепость. Моя тюрьма. Я шла по ковру, и он поглощал шаги, словно желая, чтобы я и вовсе перестала двигаться. На кухне пахло иначе. Запах остывшей чайной заварки, вчерашней или позавчерашней, смешивался с едва уловимым духом плесени из-под раковины. Я открыла холодильник. Полупустая банка с солеными огурцами, пачка масла. Свет изнутри упал на мою руку, и кожа показалась мертвенно-бледной, почти синей в этом холодном сиянии. Я захлопнула дверцу. Не хотелось есть. Никогда не хотелось. Одиночество здесь было не просто отсутствием людей. Оно было материальным. Оно висело в воздухе тяжелыми, бархатистыми портьерами, сквозь которые не пробивался ни звук с улицы. Оно пряталось в углах, сгущаясь там в липкую, почти черную субстанцию. Оно шептало со страниц непрочитанных книг, что я никогда никому не буду нужна. Настоящее одиночество — это когда твой собственный голос, прозвучавший вслух, кажется инородным телом, нарушающим священный покой склепа. Я подошла к окну. За ним был Вериден — мутный, залитый ночным дождем. Огни фонарей расплывались в мокром стекле, как слепые глаза. Я положила лоб на холодное стекло. Там, вдали, за городом, была усадьба. И он. Человек, который смотрел на меня так, словно я была сокровищем. Или загадкой, которую нужно разгадать, а потом сломать. Здесь, в моей квартире, я была просто Лилей. Призраком с блокнотом. Там, в его мастерской, я была Лиландеей. Объектом одержимости. Я повернулась спиной к окну и медленно скользнула по стене на пол. Сидела, обняв колени, в центре комнаты, и слушала тишину. Она была настолько полной, что я слышала, как в ушах шумит кровь. Как будто мое тело напоминало мне, что я все еще жива. Пока еще. Достала Атлас. В полумраке я не видела слов, но мне не нужно было видеть. Я знала их наизусть. Все эти оттенки серого. Все эти вкусы тоски. Он, Элиас, предлагал другие цвета. Ядовитые, пугающие, цвета тления и безумия. Но они были цветами. А здесь, в моей географии забвения, не было ничего. Только выцветшая до белого палитра моей жизни. Я закрыла глаза. Завтра снова будет сеанс. Снова его пронзительный взгляд, снова вкус ладана и металла, снова боль в затекших мышцах. И снова это пьянящее, разрушительное чувство, что я — не просто пыль на столе. Что я — нечто большее. Пусть это самообман. Пусть это путь в пропасть. Но это был путь. А здесь, на полу моей квартиры, была лишь точка. Конец. И я знала, что завтра я снова пойду к нему. Потому что лучше быть сломанной куклой в его мастерской, чем целой и неживой — в своей.