Вериденский атлас

«Числа потеряли смысл. Вкус: только медь. Всегда медь. Цвет: багровый. Фиолетовый. Боль. Внешний мир стал акварельным, размытым. Реальность здесь, в этих стенах. И в его глазах.» *** Телефон звонил. Пронзительный, назойливый трезвон разрывал тишину моей квартиры, впивался в виски. Я сидела на полу, прижавшись спиной к дивану, и смотрела на черную блестящую трубку на стене в прихожей. Она дергалась на своем проводе, словно живая, требуя ответа. Звонили с работы. Потом, после паузы, снова. А потом — другие, редкие голоса из прошлой жизни. Я не подходила. Что я могла им сказать? Что я наконец поняла? Поняла, почему с каждой нашей встречей мир терял краски, а мое тело — силы. Поняла, почему его кожа всегда была холодной, как мрамор в склепе. Поняла, почему в тишине мастерской я никогда не слышала его дыхания — только скрип угля и тяжесть собственного выдоха. И главное — я поняла этот вкус меди, что преследовал меня с первой встречи. Сначала — едва уловимый привкус старинного пергамента. Потом — отчетливые ноты, отдававшие старинной медной монетой, которую я иногда находила в книгах. Это был постоянный, навязчивый, как звон в ушах вкус крови. Моей крови. Он не пил ее в буквальном смысле. Нет. Он вытягивал ее из меня взглядом, своей близостью, самой атмосферой голода, что витала вокруг него. Каждый сеанс был медленным высасыванием жизни, и медь на моем языке была тому доказательством. В конце концов, я взяла трубку и положила ее рядом с аппаратом. Длинный гудок заполнил комнату, монотонный, как шум крови в ушах. Через час я отключила звонок. Тишина вернулась, полная и безраздельная. Я вздохнула с облегчением. Мне не нужно было объясняться с миром, который больше не имел ко мне отношения. Письма скапливались в щели под дверью. Белые, безличные прямоугольники. Счета. Напоминания. Письмо от матери, непрочитанное, лежало под стопкой книг уже несколько дней.  Я собрала все в одну пачку и засунула в ящик стола. Они были частью той жизни, где я не знала, что такое настоящий голод. Настоящая жажда. Мир за окном стал плоским, как открытка. Люди — силуэтами. Их голоса доносились приглушенно, будто из-за толстого стекла. Ничто извне больше не могло проникнуть внутрь. Моя квартира превратилась в кокон, сплетенный из паутины и пыли. Я перестала убираться. Зачем? Пыль была частью этого места, частью меня. Она мягким саваном ложилась на книги, на стол, на подоконник. На герань. Я смотрела, как она умирает. Сначала листья пожухли, потеряли цвет. Потом они начали скручиваться, сохнуть, обращаться в труху. Последний бутон так и не раскрылся. Я не поливала ее. Это было бы лицемерием — пытаться поддерживать жизнь в чем-то, когда моя собственная медленно утекала к нему, питая его вечность. Теперь я жила только от одного сеанса до другого. Все остальное время было пустым, лишенным вкуса и цвета, предварительной смертью. Я просыпалась, и вкус меди был на языке. Я ложилась спать, и он все еще был там. Это был вкус его сущности, вплетающейся в мою. Мой «Атлас чувств» превратился в однообразный, пугающий дневник. Я открывала его, и все страницы сливались в один сплошной кошмар. *** «Утро. Вкус меди. Цвет багровый, как синяк под кожей.» «День. Вкус меди. Цвет фиолетовый, как гниющая слива.» «Вечер. Вкус меди. Боль.» *** Боль стала цветом. Цвет стал болью. И все это было приправлено медью. Я больше не различала оттенков. Весь мир свелся к этой уродливой палитре, которую я находила только в его мастерской. Иногда я подходила к зеркалу в прихожей. Из запыленного стекла на меня смотрело бледное существо с огромными глазами, в которых плавали фиолетовые тени. Я проводила пальцем по своему отражению, оставляя след на пыли. Я почти не узнавала себя. Та девушка, что когда-то реставрировала книги, умерла. Осталась лишь тень, одержимая другим призраком. И я знала, что он убивает меня. Но когда наступал вечер, я чувствовала лишь одно — нетерпение. Потому что только там, в аду его творчества, я по-настоящему чувствовала, что жива. Даже если эта жизнь была предсмертной агонией, которую он же и вызывал.