Вериденский атлас

«Последняя надежда. Последняя просьба. Вкус: железо и расплавленный воск. Цвет: угасающий золотой на фоне кромешной черноты. Я предложила ему всё. Он отказал. Понял ли он, что убил меня?» *** Мастерская встретила меня знакомым гнетущим объятием. Воздух был тяжелым от запаха скипидара, краски и той древней, медной сухости, что исходила от него. Я стояла на пороге, чувствуя, как последние силы покидают мое тело. Я была тенью, бледным отголоском той девушки, что когда-то вошла сюда впервые. Он был у мольберта, но не рисовал. Он просто смотрел на чистый холст, словно ожидая, что на нем само собой проступит чудо. При моем появлении он обернулся. Его золотые глаза медленно скользнули по мне, и в них не было ни удивления, ни радости. Лишь привычная, голодная концентрация. «Вы слабеете», — констатировал он. В его голосе не было сочувствия. Это был факт, как смена времени года. «Я исчезаю, Элиас», — мой голос прозвучал хрипло, почти шепотом. Я сделала шаг вперед, и пол подо мной покачнулся. — «С каждым днем. С каждым сеансом. Ты вытягиваешь из меня жизнь. Я это чувствую на вкус. Это медь на моем языке. Это цвет тления в моих глазах.» Он не стал отрицать. Он лишь смотрел, и в его взгляде читалось мучительное понимание. «Я знаю, что ты такое», — выдохнула я. Слова, наконец произнесенные вслух, повисли в воздухе, густые и неоспоримые. — «Я знаю по вкусу твоего присутствия. По запаху вечности, который ты оставляешь после себя. По тому, как ты отнимаешь у меня воздух, даже не прикасаясь ко мне.» Признание не вызвало в нем ни гнева, ни удивления. Он лишь медленно кивнул, как будто ждал этого. «И что же ты теперь будешь делать с этим знанием, Лиландея?» — спросил он тихо. Это был мой шанс. Последний мост между его миром и моим. Я собрала все свое мужество, всю свою отчаянную надежду. «Сделай меня такой же, как ты.» — Мои слова прозвучали как молитва, как заклинание. — «Дай мне вечность. Я не хочу исчезать. Я не хочу, чтобы это закончилось. Эти чувства... эти цвета... даже эта боль... они настоящие. Они единственное, что имеет значение. Сохрани их для меня. Навсегда.» Я видела, как что-то вспыхнуло в его глазах — не надежда, а дикий, животный огонь голода. На мгновение мне показалось, что он согласится. Что его жажда обладать мной во всех смыслах пересилит все остальное. Но затем огонь погас, сменившись той самой знакомой, бездонной пустотой. Он отвернулся, сжав кулаки. «Нет.» Это слово упало между нами, как каменная глыба. Оно разбило мою реальность на осколки. «Почему?» — прошептала я, и голос мой сломался. — «Ты же хочешь этого. Я чувствую твой голод.» «Я не могу», — его голос был полон странной, беспомощной ярости. Он обернулся ко мне, и его лицо исказила мука. — «Не потому, что жалею тебя. Я жалею себя. Ты — последняя искра в этом кромешном мраке. Тот свет, который я не могу воссоздать, но могу... чувствовать. Если я сделаю тебя такой, как я, этот свет погаснет. Ты станешь пустой. Станешь частью этой вечной ночи. И тогда мне не на что будет смотреть. Нечем будет дышать.» Я смотрела на него, не в силах понять. Он говорил о свете, но отнимал у меня солнце. Он говорил о чувствах, но отказывался сохранить их. «Ты предпочитаешь смотреть, как я угасаю?» — голос мой дрожал. — «Ты хочешь сохранить меня как... как что? Красивый закат, который можно наблюдать до самого конца?» «Да!» — его ответ прозвучал как выстрел. — «Да! Лучше угасающий закат, чем вечная тьма! Лучше мимолетная вспышка, чем еще одна холодная, немая звезда в моем небе!» В его словах не было любви ко мне. Была любовь к тому, что я для него олицетворяла — к жизни, которой он больше не мог касаться. И в моей просьбе не было любви к нему. Была отчаянная попытка сохранить единственные яркие ощущения, которые я когда-либо знала, даже ценой собственного превращения в монстра. Мы стояли друг напротив друга — вампир, цепляющийся за призрак жизни, и живая девушка, молящая о смерти, чтобы сохранить ощущение жизни. Два слепых существа, обнимавших не друг друга, а собственные иллюзии. «Я не вернусь», — прошептала я, поворачиваясь к выходу. В горле стоял ком. Вкус меди стал еще горше. «Вы вернетесь», — его голос догнал меня, тихий и уверенный. — «Потому что кромешная тьма вашей квартиры страшнее, чем мой голод.» И самое ужасное было в том, что он был прав.