Вериденский атлас

Сначала было лишь онемение. Глухое, всепоглощающее, словно меня погрузили в густой мед, заглушающий все звуки и ощущения. Я сидела на своем стуле, и сквозь опустошенное сознание проползала единственная мысль: все кончено. Не наш танец, не наши сеансы. Кончено во мне. Я не знаю, как поднялась. Казалось, само молчание, густое и тяжелое, вытолкнуло меня, лишив последних сил сопротивления. Я плыла по комнате, не чувствуя под ногами пола. Пыль, клубящаяся в лунном свете, не имела запаха. Холодный воздух не щипал кожу. Весь мир сузился до одного единственного пункта назначения — того холста, что стоял у стены, окутанный зловещим сиянием только что сотворенного кошмара. Элиас стоял на коленях, отвернувшись. Его спина, обычно прямая и гордая, была сгорблена, плечи напряжены до дрожи. Он казался сломленным, раздавленным грузом того, что он только что совершил. Но мне было все равно. Его драма, его муки творца, его вековая тоска — все это было далеким театром теней, не имеющим ко мне никакого отношения. Остался только итог. Горький, чудовищный результат нашего странного, болезненного танца. Я подошла ближе, и холст заполнил все поле зрения. И я увидела. Это была не я. Ни в каком, даже самом отдаленном смысле. Черты, угадывавшиеся в хаосе резких, угловатых мазков, были моими, но искаженными, вывернутыми наизнанку чужой, ненасытной волей. Это было существо, сотканное из теней и голода, с глазами-пропастями, в которых не было ничего, кроме всепоглощающей пустоты. Он не написал меня. Он написал свой голод. Свое желание. Свое отчаяние. Он использовал мою форму, мое угасание как холст для собственного автопортрета монстра. И я ждала. Я стояла и ждала, когда нахлынет волна чувств. Я ждала ужаса, который скрутит желудок в тугой узел. Ждала отвращения, что заставит отпрянуть. Ждала горькой, соленой слезы горя. Даже боль, острая и рвущая, была бы желанна. Любая реакция, любой вкус, любой цвет подтвердили бы, что я еще жива, что во мне еще тлеет хоть искра. Но ничего не пришло. Я концентрировалась, впиваясь взглядом в полотно, пытаясь прочувствовать хоть что-то кончиками пальцев, языком, кожей. Я искала в этих безумных линиях отблеск того, что когда-то заставляло мое сердце биться чаще, что наполняло мою пустоту новыми, пусть и ядовитыми, красками. Ничего. Внутри была тишина. Не мирная, а мертвая. Та самая тишина, что царит в глубинах космоса или в заброшенном соборе после того, как отзвучал последний колокол и ушли даже призраки. Абсолютная, всепоглощающая, оглушающая своим безмолвием. Рука сама потянулась к карману. Движение было автоматическим, лишенным всякого смысла. Я достала свой «Атлас чувств». Крохотный, потрепанный блокнот, бывший моим спутником, моим якорем, моим единственным способом осмыслить реальность. Он был тяжелым, как надгробие. Я медленно, почти механически, перелистала его. Страница за страницей проплывала перед глазами. Все эти тщательно выведенные записи, все эти оттенки серого, скуки, одиночества... «Вкус пыли, цвет мышиный...» Потом — первые встречи, взрыв ультрамарина, «вкус пергамента и темного шоколада...» И наконец — медленное, неумолимое сползание в багровое и фиолетовое, в всепроникающий, удушающий «вкус меди...» Все это теперь было ничего не значащими каракулями. Историей болезни, которая подошла к концу. Смертельным диагнозом, вынесенным самой себе. Я перелистнула на последнюю, чистую страницу. Я вглядывалась в ее девственную белизну, ожидая, что она будет слепить глаза, что она будет иметь вкус свежего снега или стерильного молока, что она хоть чем-то, хоть отторжением, ответит на мой взгляд. Но нет. Это не был белый цвет. Это был абсолютный нуль. Полное отсутствие чего бы то ни было. Не цвет, а его отрицание. Не тишина, а глухота. Не покой, не небытие — а белый шум небытия, оглушающий своим ничто, своим полным отказом от какого-либо качества или ощущения. Мой внутренний мир, ради которого я затеяла всю эту авантюру, ради которого позволила ему высасывать из себя жизнь по капле, позволила оборвать все связи с реальностью, — опустел. Он не просто умер. Он испарился, не оставив после себя даже воспоминаний о чувствах. Только плоская, двухмерная реальность, лишенная вкуса, запаха и цвета. Я стала зеркалом, отражающим лишь пустоту. Я обернулась и посмотрела на Элиаса. Он поднял на меня глаза, и в его медных, древних глазах я увидела то же самое — осознание полного, окончательного, бесповоротного провала. Он пытался поймать душу и поймал лишь отражение собственной пустоты. Я искала чувства и нашла лишь эмоциональный вакуум. Мы оба достигли дна своих поисков. И обнаружили, что на дне нет ничего. Никакого откровения. Никакой катарсической боли. Никакого прощения. Только абсолютный нуль. Я не сказала ни слова. Мне нечего было сказать. Не было ни прощай, ни упрека, ни сожаления. Не было даже молчания, ибо молчание — это тоже форма коммуникации. Было ничто. Я разжала пальцы. «Атлас чувств» выскользнул из руки и упал на пыльные доски пола. Он не издал ни звука, упав в бархатную пыль, как падает в бездонный колодец пустота.