Кровь

      Антиной стоял на коленях, и в этом не было ничего необычного.              Люди часто склоняются, когда чувствуют страх и влечение вперемешку. Только этот делал это красиво — не ради какого-то мнимого спасения, а ради удовольствия.              Он смотрел на Антиноя и думал, как быстро тает надменность, стоит лишь посмотреть чуть дольше, чуть внимательнее. Как легко человеческая гордость превращается в мольбу, если коснуться подбородка когтем.              Антиной вдохнул почти блаженно, когда рука Телемаха легко обхватила его челюсть, когда коготь игриво прошёлся по щеке. Не царапал, только обещал, только дразнил. Но не больше.              Старые царапины уже давно зажили, к сожалению, не оставив после себя шрамов. Кажется, это расстраивало их обоих.              Телемаху нравилось смотреть, как Антиной пытается сохранить достоинство, стоя на коленях. Эта напрасная, трогательная гордость только подогревала интерес. Сколько ещё Антиной так продержится до того, как начнёт молить Телемаха о большем?              Тот надавил ещё сильнее, провёл когтем по щеке. Снова лишь баловался. И теперь с удовольствием наблюдал за тем, как кожа розовела после его прикосновения.              Антиной от удовольствия прищурил глаза, запрокинул голову, лишь подставляясь под эти прикосновения.              Ещё пара таких мучительных мгновений без всякого движения. Мучительных исключительно для Антиноя — у Телемаха это всё, наоборот, вызывало уйму любопытства. На него ещё никогда не смотрели вот так.              Антиной облизнул губы, и было просто невозможно удержаться и не провести кончиком хвоста по тому месту, где только что был язык Антиноя.              Телемах ощущал, как внутри поднимается чувство, будто это не человек перед ним на коленях, а приношение. И сам воздух между ними дрожал от покорности, от желания, от почти священного страха.Телемах всё смотрел вниз, чувствуя, как с каждой секундой в нём нарастает то сладкое, тёмное удовольствие — быть тем, перед кем склоняются. Быть тем, чьё дыхание решает, жить ли, желать ли, гореть ли дальше.              Он резко отдёрнул руку.              И внезапно оказался на ложе, склонил голову, с удовольствием наблюдая за тем, как Антиной возмущённо хмурил брови от такой резкой смены поведения.              — Иди сюда, — позвал Телемах.              Он чувствовал это почти удушающее желание, которое исходило от Антиноя. Чувствовал, как каждый раз тело становилось таким горячим. Телемаху это нравилось. Это заставляло его собственную кровь бежать по телу быстрее.              Антиной поднимался с колен медленно. Подходил также. Нарочито неспешно, зная, как это каждый раз бесило. Потому что Антиной был единственной добычей, что сама так легко бежала в руки, но каждый раз делала это так, будто это было какое-то невероятное одолжение.              — Что мне за это будет? — расплылся в улыбке Антиной, внезапно замедляя шаг.              Телемах раздражённо закатил глаза. Последнее, чего хотелось прямо сейчас, разбираться с мелкими капризами этого человека.              — Я тебя не съем.              — Ты и так меня не съешь. Я слишком нужен тебе, — самоуверенно отозвался Антиной.              Постоянное соседство притупляло страх, и Телемаху это совершенно не нравилось. Антиной показывал характер всё чаще и совсем не к месту.              — Я могу отгрызть тебе ногу, — легко предложил Телемах и даже облизнулся. — Она всё равно тебе не особо нужна. Или обе. Хочешь?              В два быстрых шага Антиной оказался у ложа, а после неспешно забрался на него. Он двигался слишком красиво, чтобы Телемах мог смотреть спокойно. Мышцы двигались так плавно и красиво. Восторг от вида этого движения был почти невыносим, слишком правильное, слишком созданное для того, чтобы сводить с ума. Ему хотелось ухватить его, вжаться, не отпускать.              Хотелось впиться в зубами как можно сильнее, кусать снова и снова. Руки, ноги, шею, всё, до чего можно дотянуться. Наслаждаться вкусом крови, откусить хотя бы маленький кусочек.              От удовольствия, которое приносили эти мысли, Телемах прогнулся в спине, прикрыл глаза. Он почти слышал то, как Антиной будет стонать от этого. Хотелось просто притянуть его к себе и приступить к делу.              И внезапно все эти мысли прервало внезапное ощущение, от которого по телу пробежала сладостная дрожь. Телемах приоткрыл один глаз, наблюдая за невозмутимо довольным лицом Антиноя, который играл пальцами с кончиком хвоста.              — Тебе нравится? — уточнил он. Можно было поклясться, что в его голосе была насмешка, но Телемаху было слишком хорошо, чтобы упрекать его.              Он слишком разбаловал Антиноя.              Тот внезапно сжал хвост чуть сильнее, заставив Телемаха выдохнуть. По позвоночнику пробежал разряд. Хотелось одновременно врывать хвост из этой хватки и ничего не делать, чтобы Антиной не прекращал это ни за что.              Каждое движение пальцев отзывалось где-то глубоко внизу живота, сводило дыхание. Телемах выгнулся, не сдержав короткого, хриплого звука, слишком остро, слишком приятно. Хвост подёргивался сам по себе, изгибаясь к пальцам Антиноя. Горло перехватило, дыхание стало неровным. С каждым касанием по телу разливалось ещё больше жара. Из груди, вибрируя, вырывался монотонный рык.              — Нравится, — довольно заключил Антиной.              Телемах тут же вырвал хвост из его пальцев, крепко обвил им ногу.              — Я откушу тебе язык и приготовлю себе на ужин, раз ты не умеешь вовремя молчать, — пригрозил он, подбираясь ближе.              — Это твой способ флиртовать?              Хвост сжался сильнее в молчаливом предупреждении. А Антиной снова потянулся к нему пальцами. Лёгкое, почти невесомое поглаживание, от которого на секунду у Телемаха сбилось дыхание.              — Ты уж слишком наглеешь, — сказал Телемах, подбираясь ближе.              Он поцеловал первым. Он всегда целовал первым, а Антиной никогда не заставлял ждать ответа на это. И сейчас тоже: тут же притянул его ближе, обнимая за талию так крепко, так сильно. Телемах положил руки ему на плечи, лениво царапал кожу, гораздо больше занятый тем, как бы увлечь Антиноя, заставить окончательно потерять его голову.              И когда его дыхание стало тяжелее, когда руки беззастенчиво спустились ниже, легли на бёдра Телемаха, сжимая их, он воспользовался моментом. Доля секунды — и он прикусил язык Антиноя. Из груди раздалось утробное рычание, будто Телемах действительно собирался отгрызть.              Он чувствовал, как Антиной вздрогнул, замер, испугавшись.              И Телемах тут же со смешком отстранился, ласково поглаживая его по щеке.              — Не вкусно, — поморщился он. — Не буду есть, не переживай.              А после легко толкнул, заставляя лечь на спину. Когти легко прошлись по рёбрам Антиноя, вниз, к животу, оставляя за собой лишь розовые полосы.              Он склонился, зубы легко укусили за колено. Потом поцеловал. Ещё выше. Никак не мог решить, чего хочет больше: насладиться или насытиться. И от этого становилось так сладко, что хотелось хрипеть от восторга. Телемах шёл выше, оставляя цепочку следов, и с каждым укусом в нём росло безумное, голодное удовольствие.              Укус, вдох, стон, тепло кожи под языком. Это невероятно будоражило.              Сперва колено, потом бедро, потом внутреняя сторона. Укусил сильнее, и Антиной дёрнулся и резко втянул воздух. Но Телемаху было не до этого — кровь коснулась его языка, и он выдохнул с абсолютным удовольствием.              С каждым движением выше становилось труднее сдерживаться, хотелось рвать, глотать, оставлять следы, доказывать. Тепло тела Антиноя било в голову, дурманило. Телемах чувствовал себя пьяным, и чем выше поднимался, тем сильнее хотелось ещё. Хотелось вгрызаться глубже, сильнее, выдирать стоны, пить этот жар, как вино.              А затем резко дёрнул Антиноя на себя и устроился сверху.              Снова склонился, на этот раз оставляя поцелуй на шее. Медленный. Будто уже успел пресытиться и теперь лишь растягивал удовольствие.              А после отстранился оглядывая Антиноя, его лихорадочный блеск глаз, которые ни на секунду не отрывались от лица Телемаха; его тяжёлое дыхание и приоткрытые губы.              Телемах опустил взгляд, медленно провёл пальцами по коже Антиноя от шеи к груди, вниз, туда, где тело подрагивало от ожидания. Он не целовал, пока что просто касался, неспешно, властно, как касаются чего-то своего, драгоценного, заслуживающее внимание. Каждый жест был не не столько лаской, сколько утверждением права, что это было только его.              И лишь тогда, когда тело Антиноя наконец начало подрагивать от всех этих ласк, когда он запрокинул голову, глухо постанывая, лишь тогда Телемах наконец решил сжалиться.              Он снова наклонился, начал неспешно целовать ребра, живот, бёдра, будто расставлял метки, так умело вплетая их в чужую плоть. Он спускался ниже, целовал, прикусывал, выдыхал горячо, почти рыча. Губы скользили по коже, язык ловил вкус соли и жара, и Телемах чувствовал, как его собственное тело откликается на каждое дрожание Антиноя. Дыхание становилось всё чаще, не от от усталости, а от настоящего восторга.              Ему нравилось видеть, как Антиной дёргается, как его кожа краснеет, как дыхание сбивается. И чем сильнее тот дрожал, тем медленнее становились движения, чтобы это никогда не кончалось.              Телемах держал его за бёдра, заставляя принимать всё, что он давал.              — Не убегай, — прошептал он почти ласково.              От этого шёпота у Антиноя мурашки побежали по коже, а его тело стало мягким, податливым. Телемах улыбнулся краешком губ.              Антиной внезапно сам потянулся к нему, провёл пальцами по волосам, А после надавил на затылок, притягивая ближе. И его губы скользнули к уху осторожно, почти благоговейно. Телемах ожидал чего угодно, но не того, как Антиной внезапно укусил его, будто метка в ответ на все те, что уже успели оставить на его теле.              По телу разлилось приятное тепло.              — Вот так… — одобрительно сказал Телемах. — Хороший.              Его хвост обвился вокруг лодыжки Антиноя, властно раздвигая ноги, а когтистая ладонь скользнула вверх по внутренней стороне бедра, обещая и угрожая одновременно.              Телемах замер так всего на пару мгновений, наслаждаясь видом. Наслаждаясь тем, как Антиной замер, ожидая продолжение, но не торопя.              Телемах заботливо, даже почти бережно откинул волосы с его лба, чтоб не мешались. И Антиной тут же усмехнулся:              — Передумал отрывать мне их?              Телемах в ответ на это расплылся в снисходительной улыбке, наматывая одну из прядей у самого виска. А после весело шепнул:              — Ты бы не о волосах переживал.              И двинулся. Легко, властно, заставляя Антиноя выгнуться, срываясь на глухой стон.              И от этого звука наконец внутри что-то переключилось, тело снова будто пронзила молния. Всё, что Телемах так старательно сдерживалось этим вечером, рванулось наружу. Его движения из размеренных и властных превратились в почти яростные толчки.              Его когти впивались в бёдра Антиноя, уже не просто царапая, а пригвождая к месту. Хвост, обвивший лодыжку, сжался сильнее, отвёл ногу ещё дальше, заставляя раскрыться, принять его ещё больше.              Он чувствовал, как пальцы Антиноя впивались в бока, сжимали как можно сильнее. Как одна рука поползла вверх, чтобы запутаться пальцами в волосах, сжать их. Телемах очень быстро перестал целовать, снова кусал, жмурился от вкуса солёной кожи, от дрожи по телу.              А потом Антиной потянул его за волосы, заставляя запрокинуть голову, посмотреть ему в глаза. Телемах точно не знал, что Антиной нашёл такого в его лице, от чего его рука сжалась сильнее, а с губ сорвался новый стон.              Толчки от этого стали глубже, быстрее. С губ срывались его собственные стоны. Он выгибался, прижимаясь ближе к Антиною, который сейчас казался невероятно горячим.              Пока его собственное дыхание окончательно не сбилось, Он не понимал, кого происходящее пьянило больше: его или Антиноя.              А после тело содрогнулось от слишком сильного и продолжительного удовольствия.              Телемах рухнул Антиною на грудь. И снова довольно зарычал.              Пальцы принялись поглаживать его по затылку, а после внезапно разадось:              — Ты мурчишь как кот.              — Что это? — с подозрением спросил Телемах.              Антиной фыркнул и весело сказал:              — Я принесу тебе как-нибудь. Думаю, тебе очень понравится.              — Оно вкусное?              Новый смешок. Это было даже почти оскорбительно.              — Оно милое, — с усмешкой сказал Антиной. — Домашний питомец. Их не едят.              — У меня уже есть ты. Зачем мне ещё? — не понял Телемах.              — Как почётно, — с сарказмом отозвался Антиной.