Ведьмин Круг

***

             Все в школе знали, что Ли Минхо — плохая компания. Как бы прилежно он ни учился и какие бы достижения ни зарабатывал — существовало определенное всеобщее предубеждение против него — глупое настолько, что и внимания обращать не стоило, и обидное ровно настолько, чтобы про себя Минхо решил этим слухам соответствовать.       — Смотри куда прешь! — следовало сразу за подножкой и за грохотом книжек о раздолбанную плитку.       Не то чтобы у него совсем уж не было друзей во всей школе, но все, кто с ним общался — общался либо из необходимости, либо от полной безысходности. Он не входил ни в одну касту или компашку, которые мешались и перетасовывались каждый новый учебный год — и ему не на что было жаловаться. Некому.       И несмотря на то, что, проходя по школьным коридорам со всех сторон, из каждого открытого рта, можно было услышать слухов ровно столько, чтобы считать, что каждый второй ученик — вор, проститутка или серийный убийца, Ли Минхо не был плохим человеком. Он не был агрессивным или подозрительным. И на самом деле прегрешений у него было не так уж много, и они уж точно не были такими уж ужасными, как о них шептались у него за спиной. На уроках он всегда сидел на последней парте, сильно сутулился, ходил в одной и той же одежде, с одной и той же сумкой, носил сильно отросшие волосы все время спадавшие на глаза, и всюду таскал с собой один и тот же кожаный блокнот, в котором непрестанно что-то то ли записывал, то ли калякал.       Одним словом, Ли Минхо был именно тем человеком, которого в старшей школе небольшого городка в лесах тихоокеанского северо-запада, и к которому вела ровно одна дорога туда и обратно, — по праву считали бы странным типом. Хотя единственное, что могло действительно насторожить в его поведении в целом было только то, что он частенько пропадал в лесу, окружавшем городок. По правде сказать, если приглядеться к нему поближе — Ли Минхо проводил там большую часть своего времени, и пока остальные ученики его потока разбредались по домам и на подработки в два единственных магазинчика, работавших у них в городе, он уходил в лес. В сумке у него всегда был припасен оставленный с обеда сэндвич, рядом с видавшим виды блокнотом и огрызком карандаша, а в кармане потрепанной, и явно слишком ему большой и давившей на плечи кожаной куртки — плеер с вставленной кассетой и перемотанным клейкой лентой проводком старых наушников.       И вопреки мнению большинства, Ли Минхо не занимался в том лесу ни оккультизмом, ни темной магией, ни расчленением животных, ни самым страшным самоистязанием, которое только может придумать человеческий мозг. Нет. Ли Минхо, знавший лес как свои пять пальцев в радиусе по крайней мере пары километров вокруг городка, всегда безошибочно, с какой стороны бы он ни зашел — выходил к небольшому озеру в самой его, как он считал, глухомани, садился там, и сидел. Зато Минхо знал и видел то, о чем другие даже не догадывались.       А знал он то, что в этой глухомани было тихо и спокойно, что там красиво было безумно, и темно, все равно что ночью.       А видел он волка.       А так как рассказывать об этом ему было некому, да и все равно ему никто бы не поверил ни за что на свете, то Минхо просто рисовал.       У каждого должно быть свое хобби, и у Минхо оно тоже было. Он охотно уделял рисованию намного больше времени, чем полагается обычному увлечению, а условия его жизни, о которых он предпочитал не рассказывать никому, позволяли ему не обращать никакого внимания то, что получалось у него сначала из рук вон плохо, и просто продолжать исчеркивать блокнот за блокнотом.       — Так, ну, балбесы, напомните мне, на какой теме мы остановились в последний раз?       Больше всего в старшей школе, даже больше самой школы в целом, Минхо терпеть не мог уроки по английской словесности. И в этом своем мнении он был не один — уроки английского вообще никому не нравились, ни в одной даже самой элитной школе — ну кому будет интересно изучать то, что он знает с самого детства? С другой стороны — его это мнение расходилось с большинством мнений его группы — женской ее половины, по большей части.       — Кто вообще читал текст, который я задавал? Только честно.       Их класс, да и вся школа в целом, раскололся на два лагеря: те, которые были без ума от их преподавателя химии и биологии и те, которые писались кипятком от их преподавателя английской грамматики. Последний успел поселиться у них в городке и проработать только с год — и весьма успешно, без единого скандала — что было весьма удивительно, ибо на такой маленькой, замкнутой глухим лесом территории, слухи, как это обычно бывает, распространяются с небывалой скоростью. За глаза все его называли просто «Чан». Кто-то из потока завел эту привычку.       Минхо ни к какому из этих лагерей себя не причислял и не собирался, но когда мистер Бан решил вступиться за Минхо, когда того начали шпынять прямо при всех в длинном и тесном коридоре, его мнение невольно само-собой изменилось, как бы он этого не не хотел.       Из-за парт, которых к земле приклеило исключительное количество засохших жвачек с отпечатками зубов, поднялось целых три руки: двух девчонок с передней парты, и еще одна — невидимая — рука самого Минхо. Он текст-то прочитал, честно, разобрал чуть ли не по буквам, да только говорить в классе стеснялся. Мог только так, с глазу на глаз — и то, с потными ладонями. Поэтому он предпочитал молча досиживать до самого звонка, молча черкая в своем блокноте и марая бумагу. Смотрел ли он когда-либо на доску — никто не интересовался.       — Можно?       — А, Минхо, все написал? Давай я сразу проверю. Посиди пять минут.       Мистер Бан был, при более длительном знакомстве, не только хорошим и снисходительным учителем, но и отзывчивым человеком. На учеников своих он давить не собирался ни в коем случае — ему это было не зачем — прибавки к зарплате от этого не предвиделось, а мучить нипочем не повинных и уже почти взрослых людей ему не доставляло никакого удовольствия. А потому и к просьбе Минхо не трогать его во время уроков он тоже отнесся с пониманием.       — Вот ты мне скажи, — усмехнулся мистер Бан и стукнул ручкой по столу. Ручка щелкнула. Они остались в аудитории одни, всех остальных как ветром сдуло с первой же трелью звонка, — мы же это только недавно проходили — какой глагол используется в части предложения с союзом «если бы»?       — «Если бы»? — Минхо сидел перед учительским столом, сложив руки на коленях под партой, жевал губами и усиленно пытался оттереть пятно от чернил на пальце, — М-м…       — Ну давай, вспоминай, — господин Бан откинулся на стуле, внимательно глядя на острый нос, торчавший из-под темной челки, — Сослага-ательное наклонение…       — Никакой?       — Что-что?       — В первом и втором типах никакого глагола не надо.       — Ну а что ж ты мне тут тогда пишешь? Еще и запятых понаставил. На кой черт они тебе сдались?       — Ой.       — Вот тебе и ой, — господин Бан потянулся в кресле и хрустнул костяшками, снова садясь ровно, — Сам доразберешься в этой теме? Или позанимаемся?       Минхо снова пожевал губами и спрятал ладони в рукавах огромной куртки.       Все он мог сам.       — Если у Вас есть время.       — Найдется.       Минхо не стал бы пользоваться какими-то особыми привилегиями, если только эти привилегии не обеспечивали ему полную невидимость. На такие дополнительные часы занятий мог ходить кто угодно, просто так получалось, что ходил, действительно ходил заниматься — только он один. Ему это было, безусловно, на руку, и он только рад был. Понимал ли это сам мистер Бан и пытался ли исподтишка помочь — было неизвестно никому, кроме самого мистера Бана, и, может быть еще учителя физкультуры, с которым его частенько видели вместе за учительским столом в шумной и битком забитой столовой или на заросшей травой в трещинах асфальта парковке.       Недалеко от дома Минхо, в прилегавшем к нему лесу было озеро. Но это его так за глаза называли озером — так-то это был обычный маленький, заросший осокой прудик с песчаным бережком и близко подступавшими к воде кустами, в которых гнездились пугливые птицы. Там было тихо. Там было спокойно. Там не было людей, и звери там без опаски выходили на водопой. Там Минхо облюбовал себе сухое место в корнях старого дерева — он устраивался поудобнее, запахивал куртку поплотнее, доставал свой блокнот и карандаш, и часами мог смотреть на воду, уходя в свои мысли слишком глубоко, чтобы обращать внимание даже на каких-то там волков.       А потому, когда ветка хрустнула под особо тяжелой лапой — он не сразу услышал. Когда воздух сгустился и густое облако тишины нависло над верхушками елей — не заметил. Но вот огрызок мягкого карандаша задрожал в пальцах, в надкушенную половинку выпавшего из рук сэндвича набился прибрежный песок, а глаза расширились, отражая самую яркую и полную луну на небосклоне.       На опушку вышел волк.       Самый настоящий — в серой шкуре с белым подшерстком, с огромными лапами и длинной мордой. Он ступал медленно и бесшумно, втягивая носом воздух на каждом шагу. И на опушке, надо всей водной гладью стало так тихо, что Минхо слышал, как кровь шумит у него в ушах, как сердце бухает тяжелым молотом в груди и как пальцы немеют.       Он замер, он не смел шевельнуться, не смел вздохнуть. Волк все так же медленно вытянул шею и склонил морду над водой, где и рыбы-то все попрятались в ил. Он пил медленно, не обращая внимание ни на что вокруг. В густевшем и черневшем только пуще в лесу вечернем воздухе, его шкура, казалось, отливала серебром. Минхо замер. Застыл. Не смел шевельнуться, не смел вздохнуть, не смел даже моргнуть, пока пушистый хвост не скрылся за стволами деревьев, и старые прелые листья не перестали шуршать.       Минхо вдохнул.       Один раз, другой, полной грудью, двинул на пробу ногой, сжал руку в кулак и внезапно обнаружил, что все еще держит в пальцах карандаш. Он посмотрел вниз, на толстую и жирную каракулю, появившуюся в его блокноте из ниоткуда. И вдруг зашарил руками по карманам, черным карманным фонариком подсветил себе чистый лист и судорожно принялся рисовать. У него пальцы окоченели, он отморозил себе уже все, что только можно было сидя на промерзлой земле, он знал, что ему и так и так никто не поверит, но он очень боялся упустить хотя бы черточку этого страшного зверя.       И он так же знал прекрасно, что это было бы безумством — идти на то место еще раз, тем более вечером. И потому, на следующий же день, он сразу после школы бегом помчался к своему излюбленному месту, но на этот раз засел в кустах так, чтобы быть в тени деревьев, чтобы от кромки воды его было не разглядеть и принялся ждать. Он набил карманы куртки сухарями и ждал до самой ночи, надеясь увидеть хоть что-нибудь.       И напрасно. Изо всех самых пугающих шорохов Минхо услышал только кваканье лягушек, да увидел проползавшего мимо ужа. Но глаза начали слипаться, а губы посинели от ночного осеннего холода, и Минхо повернул к дому — тогда он услышал.       Он услышал вой.       Вой пронзительный, громкий, казалось, он звучал прямо за спиной, здесь рядом, за теми деревьями. Он множился и дробился об узловатые ветви, к первому голосу присоединялись еще и еще, и от этого звука кровь стыла в жилах. Минхо боялся шевельнуться, боялся сделать неверный шаг, ему все казалось, что вот сейчас, сейчас на него из-за дерева выпрыгнет волк и разорвет его на части. И как на зло под его ботинками сухие листья и замшелые ветки хрустели особенно громко.       Когда он вернулся домой — тихонько влез в свою комнату через предусмотрительно оставленное открытым окно, — то не мог отдышаться. Он шел медленно, выверяя каждый свой следующий шаг, поминутно останавливаясь и прислушиваясь — ему все время мерещился шорох мягкой поступи за спиной. Дорога, которая обычно занимала у него двадцать минут, теперь заняла больше часа. И теперь, скинув с себя тяжелую куртку и ботинки, захлопнув окно и затворив засов, он не мог оторвать глаз от своих рисунков. Не потому, что они вышли такими уж замечательными, но потому что его в холодный пот бросало от осознания того, что он на самом деле видел.       Очевидно, видел не он один.       На следующий день все здание школы и прилежащая к ней курилка кишела слухами о том, что в город пришли волки. Минхо вслушивался в каждый шепот, в каждое случайно оброненное слово — в стареньких наушниках было тихо. Волка видели на опушке ранним утром, перед рассветом.       — Ты сегодня какой-то пришибленный. Ничего не случилось?       — Я всегда такой.       — Особенно пришибленный.       Минхо целых пол часа пришлось дожидаться, пока две девочки-отличницы с передней парты слезут с учительского стола, одернув слишком уж, пожалуй, коротенькие юбки и не соизволят уйти домой, не забыв при этом подсунуть что-то под стопку собранных на проверку тетрадок.       — А чего это ты тогда так на меня смотришь? — будто бы у зеленой измазанной мелом доски спросил господин Бан. Он и сам выглядел не особо-то выспавшимся, — Глядишь, чтобы ушки да хвостик ненароком не выросли?       Минхо про свое приключение никому ничего не рассказывал — да он в принципе не разговаривал ни с кем целый день. Он неотступно следовал закрепившемуся за ним образу странного тихони, к которому лучше и на метр не подходить — укусит, и ничуть не жаловался. И все же, когда мистер Бан заговаривал с ним — порой первым за день — он все еще кусался, но все равно был рад слышать свой собственный голос.       Возможно, мистер Бан действительно находил на него время. А возможно, он знал, что тихони имеют обыкновение видеть и слышать куда больше, чем все остальные.       — Да нет. Просто, — Минхо склонился над тетрадью так низко, что почти протыкал исписанные листки острым носом.       — Не верил бы ты всякой ерунде. Мало ли кто что болтает.       — Я верю только тому, что вижу.       — И что же ты видишь?       — Я видел, — Минхо сглотнул. У него все внутренности сжимало и щекотало только при мысли об этом, каким-то невиданным волнением. Предвкушением, — Я видел волка.       В кабинете повисла пронзительная тишина. Коридоры университета давным-давно уже опустели. Часы на стене, висевшие там уже лет пятьдесят — оглушительно тикали. Минхо казалось — он слышит собственное дыхание.       — А-а… Вон оно что, — голос мистера Бана прозвучал более чем насмешливо. Он, конечно же, ему не верил, — Так это ты тут сплетни распускаешь?       — Вовсе нет.       — Да ну? И где же ты его тогда видел?       — А вы как думаете — где волки водятся? — куснул на пробу Минхо, но быстро спрятал свои зубки, стоило ему ощутить на себе взгляд похлеще всяких волчьих, — В лесу. У озера.       И Минхо совершенно неожиданно для самого себя добровольно достал блокнот в кожаной темно-зеленой обложке и раскрыл на заложенной желтым осенним листиком страничке.       — Я могу показать.       Мистер Бан молча подошел и вперился глазами в исчерканную страницу. Минхо резко вдруг подумалось, что зря он это все. Что не надо было. Но мистер Бан молча, внимательно рассматривал каждую линию, каждый смазанный пальцем штрих, пока как ни в чем не бывало не развернулся и спокойно не вернулся к доске.       — Любопытно, — наконец сказал он, — А я-то думал, все кругом от нечего делать байки травят.       Минхо тихо фыркнул и неуклюже и как можно скорее попытался спрятать блокнот обратно в сумку. Он никому никогда не показывал свои рисунки. И теперь на своей макушке он отчетливо ощутил долгий, пристальный взгляд. Волоски на руках встали дыбом.       — Но если ты действительно видел его — да еще так близко, неужели тебе не было страшно? — вкрадчиво спросил господин Бан.       — Страшно, — честно кивнул Минхо, — Очень страшно.       — И ты, что, не позвал на помощь и не закричал?       — Некого было звать. А если бы закричал, — Минхо пожал плечами, — меня бы здесь не сидело.       Мистер Бан криво усмехнулся и развернулся к доске, недрогнувшей рукой отыскивая в учебнике место, на котором они остановились. Минхо же совсем немножечко потряхивало — не каждый день ему доводилось показывать кому-то свои рисунки — он предпочитал это держать при себе. А так, чтобы про волка, да ему еще и поверили бы — да он считал себя везунчиком.       Из-под стопки тетрадок торчал обрывок линованного листа жирно выведенным синими чернилами номером телефона в таких же синих сердечках. Минхо незаметно выдернул его, смял и сунул себе в карман, когда оставлял свою работу на учительском столе.

***

      Они гнали его как дикого зверя. Как добычу, загоняя ее в тупик. И Минхо бежал — он бежал долго и без оглядки. Ноги сами несли его между деревьев, ветки били по лицу и царапали щеки — а он все слышал злые крики за спиной. Он задыхался, сумка мешалась, била по ногам, и Минхо в конце концов скинул ее, хотел просто в руке удержать, но лямка зацепилась за куст, и сумка осталась где-то позади, когда сам Минхо вылетел на берег озера. Он обернулся и все продолжал отступать назад, пока кеды не начали хлюпать. Шум погони надвигался на него со всех сторон, из-за каждого дерева и из-под каждого листочка темнота скалила на него зубы ядовитыми ухмылками и глядела светящимися насмешкой глазами. Они что-то кричали ему, что-то кричали в ночую тьму, но Минхо не слышал. Пятки проваливались в мокрый песок, в кедах было полно воды, из-за дерева появился первый черный силуэт, когда по глади воды начали расползаться круги. Они шли не из центра озера, отнюдь, они неожиданно шли от двух дрожащих ног. Это была не просто рябь, это было похоже на низкую вибрацию, которая проходила через все тело и отражалась расходившимися все чаще и чаще кругами на воде. Странным в этом всем было только то, что Минхо ничего этого не замечал.       Опомнился он, когда внезапно из-за его спины налетел страшный ветер, поднимая ворохи сухих листьев, бросаясь ветками и выбивая воды озера из берегов. Минхо прикрыл глаза ладонью, его преследователи — обычные мальчишки — уворачивались от летящей им в лица пыли, закрываясь руками и куртками, пока порывы ветра не стали настолько сильными, что не начал сбивать их с ног.       Когда Минхо понял, что падает — у него успела промелькнуть крамольная мысль, что он еще легко отделался.       Но внезапно все закончилось. Он плюхнулся задницей в ледяную воду и открыл глаза. Ветер стих. По ушам резанула тишина.       Полная тишина, опустившаяся на весь лес, в которой утонули и полуночные трели птиц, и крики, и треск шагов погони.       Минхо захлебнулся этой тишиной.       Чужие пышущие ребяческими ужасом и ненавистью глаза вдруг стали совсем детскими, влажными и круглыми как блюдечки. Где-то там, в ночи, по берегу озера медленно двигалось бледное пятно. Издалека показавшееся маленьким, оно становилось все больше и больше, ступая мягкими лапами через прибрежные колючки и грязь, пока не превратилось в громадного, ужасающего в ночной мгле волка. Он не рычал, не скалил зубы и не рыл когтистой лапой землю, но он подошел достаточно близко, чтобы стало видно, как глаза его светятся злобой, как низко прижаты его уши к плоской мохнатой голове. А дальше на него уже никто не смотрел. Черные тени будто ветром сдуло, слышен был только топот ног и треск ломающихся веток. Никто не кричал, не звал на помощь. Волк внушил такой ужас в мальчишеские сердца, что они напрочь позабыли о своих голосах.       Минхо все ждал, что вот теперь наступит его очередь, что теперь волк обернется к нему и оскалит зубы. Но он даже не остановился рядом с ним. Мерно помахивая хвостом, так же медленно и чинно волк скрылся в том же направлении, откуда прибежал обомлевший от страха Минхо.       Но делать было нечего — он поднялся, хотел успеть хотя бы отряхнуться. Джинсы были отвратительно мокрыми в самых неприятных местах, и идти так холодной ночью по лесу — было не лучшей идеей, даже если секунду назад это казалось плевым делом. Он плюхнулся на свое излюбленное место в корнях толстенного и сучковатого старого дерева, прекрасно понимая, что его ждет, когда мягкая неслышная обычному уху поступь все равно настигнет его. И она становилась все ближе, пальцы сгребали в кулаки мерзлую землю, вырывали травинки с корнем, грязные ногти впивались в ладони и было страшно, страшно, страшно…       — Если ты пришел сожрать меня, то сейчас — самое время.       И Минхо зажмурился. Он думал, что он готов к этому с того самого момента, как только увидел этого волка здесь, на этой опушке. Все равно никто не расстроится. Но сердце предательски колотилось, кровь стремительно неслась по венам, да так громко, что острому слуху наверняка было и за километр слышно. Но волк, то ли и правда не понимал человеческую речь, то ли был каким-то совсем уж не кровожадным, а потому Минхо только почувствовал, как мокрый холодный нос ткнулся ему в висок, в волосы, и как горячее зловонное дыхание опалило ушную раковину. Что-то тяжелое плюхнулось ему на колени.       Минхо отшатнулся и вскрикнул — но это была всего лишь его сумка.       Две огромные лапы почти упирались ему в бедро, а длинная шерсть щекотала шею, и Минхо все еще могло бы быть страшно. Но теперь он мог рассмотреть своего нового знакомого получше, и он точно мог сказать, хоть волков вживую до этой осени и не видел ни разу, что он был определенно большой. Намного больше тех, которых он видел на картинках. У него глаза были голубыми, такими светлыми, они, казалось, и правда светились в темноте, светились чем-то странным, жутким, он смотрел на него так, как будто и правда мог его узнать, как будто изучал. От этого мурашки бежали по коже. От теплого дыхания, когда волк обнюхал его еще раз со всех сторон, тычась носом в шею, в ладони, в ноги, фыркнул и вдруг важно улегся позади него мягкой дышащей подушкой. Минхо не смел даже шелохнуться.       — Какой-то ты неправильный волк.       Так, безусловно, было намного теплее — куда лучше, чем мерзнуть в мокрых джинсах на холодной земле. Минхо даже осмелел и протянул было руку — осторожно, очень-очень медленно, пока волк лежал, уложив длинную морду на вытянутые лапы и прикрыв глаза. Но холодные пальцы не успели даже шерсти коснуться — из закрытой пасти послышался утробный рык. Минхо тут же отдернул руку и сел, как был — как каменное изваяние, зажав ладони между коленками и зажмурив глаза.       — Неправильный, но все равно дикий.       Только пару часов спустя, когда Минхо шел домой, подсвечивая себе дорогу своим верным фонариком и сопровождаемый едва слышным, но таким же верным, шорохом листьев за спиной, он подумал о том, насколько же это все было глупо. И то, что он повелся на задирки этих мальчишек на улице, и то, что так распереживался из-за какого-то там блокнота, и то, что прибежал не просто куда-нибудь, а к тому самому озеру. И что волк теперь провожал его, как будто охранял. Так глупо — до смешного глупо.       Но мягкие шаги проводили его до самого дома и затихли вдалеке только тогда, когда Минхо спрыгнул с подоконника в темноте своей комнаты. Он несмело улыбнулся и положил фонарик на стол. Из него как будто разом вышли все силы, он вдруг понял, как сильно устал, как тяжело ему даже пальцем шевельнуть. И все что ему хотелось после пережитого — это упасть и заснуть, но…       Всегда есть «но».       — Где ты шляешься?       Минхо развернулся, вскрикнул от испуга и ударился боком о край стола, отлетев назад от сильного удара. Он слишком глубоко ушел в свои мысли, забыв о реальной опасности.       Ему очень хотелось быть на месте этого волка и убежать в лес.       А потом, рано утром, кто-то из заядлых грибников нашел в лесу растерзанного оленя. Все что от него осталось — шкура, хребет с раскуроченными ребрами, да голова, гордо повисшая на стволе упавшего дерева над обрывом. Она зацепилась рогами за толстые ветви и только поэтому жадные пасти не смогли добраться до нее.       И тогда внезапно все закончилось. Никаких больше волков Минхо не видел, сколько бы не торчал в прибрежных камышах. Он дежурил у озера с утра до ночи, и все равно — волк больше не появлялся. Конечно, он мог просто уйти дальше в лес, но Минхо почему-то все ждал, что он вот-вот появится из-за деревьев, выйдет в вечерний сумрак.       В конце концов он так осмелел, что пошел дальше — туда, откуда волк приходил.       Он шел осторожно, стараясь не издавать лишнего шума и не задевать торчащих из земли корней. Минхо казалось, что даже воздух здесь, в этой части леса был каким-то другим: незнакомым, тяжелым, таким, что отрывать ноги от земли, которой и видно-то не было под толстым покровом прелых листьев становилось все труднее с каждым шагом. Он шел долго, ему казалось — несколько часов. Небо, скрытое раскидистыми кронами деревьев, успело потемнеть и налиться густым, темно-синим цветом.       А потом, когда сердце колотилось уже где-то в горле, когда приходилось выглядывать из-за каждого дерева, потому что казалось, что пронзительные глаза наблюдают со всех сторон — Минхо вдруг услышал голоса. Самые обыкновенные, человеческие. Много голосов, разговаривавших, смеявшихся о чем-то своем.       Минхо тогда бросился наутек, подумав, что это не иначе, как охотники, которые пришли в лес, заслышав про волков.       Минхо испугался.       — Такое ощущение, что на тебя целая свора волков накинулась, не меньше.       У Минхо действительно скула опухла и мерзкий синюшный оттенок спрятать под длинными волосами никак не получалось. Благо, что остального видно не было. А то, что было — Минхо предпочитал никак не комментировать. Поэтому он не ответил. Хотел молча отсидеть свой положенный час и молча сдать работу. Но он увидел пару припорошенных осенней пылью ботинок у своего стола, и прохладные пальцы совершенно неожиданно зачесали его волосы назад так, чтобы лучше было видно.       Он от неожиданности поднял голову и встретился с внимательным, изучающим взглядом холодных, проницательных глаз.       — Я принесу лед.       — Не нужно.       — Посиди спокойно пять минут. Без приключений. Справишься, а?       Минхо насупился, опустил голову и снова завесился отросшими волосами — слишком прямыми и непослушными, чтобы хоть как-то пытаться их укладывать. Он действительно думал удрать, пока у него еще было время, но минуты шли, тянулись, и он думал, что ну вот сейчас, прямо сейчас он встанет и пойдет, вот как стрелка часов сдвинется еще на десятую миллиметра. Но послышались шаги, дверь снова открылась, и на его щеку легла чистая ткань полотенца. От холода заныли кости. Кончики волос тут же намокли.       Мистер Бан уселся за свой стол и принялся как ни в чем небывало проверять работы за прошлое занятие. Минхо снова взял в руки карандаш.       — Я не смогу завалить этих болванов в еще одном семестре.       — Я не просил Вас этого делать.       — А меня и просить не надо.       — Зачем?       Стул скрипнул. Мистер Бан закинул руки за голову, одной ногой отталкиваясь от стола и внимательно разглядывая Минхо.       — Затем, что у тебя пол лица синее.       — Это не ваше дело.       — Нет. Конечно нет.       — Тогда не лезьте.       Минхо бы никогда себе этого не позволил обратиться к кому-то за помощью. Но все равно даже такое мизерное внимание, как это — для него это было непривычно и тем более важно.       — Встань.       Господин Бан смотрел на него так, что Минхо чувствовал — у него волосы шевелятся на макушке и кровь приливает к щекам. Он смутился. По руке, тонким ледяным ручейком под рукав стекала талая вода. И он медленно поднялся со своего места. Он был уверен, что выглядит просто смешно. Но почему-то мистер Бан не смеялся. Он разглядывал его с головы до пят, склоняя голову на бок и смотря исподлобья. Как будто пытался отыскать в нем что-то, и все никак не мог найти.       — А, ладно, садись, — мистер Бан вдруг запросто так махнул рукой, и вернулся к своим работам, — Дело твое. Но, говоря о наших занятиях — думаю, одного часа тебе точно недостаточно. С сегодняшнего дня будешь оставаться дольше.       Минхо прикрыл глаза, надеясь, что этого не будет заметно. Он хотел бы сказать спасибо, простое спасибо, но не хотел никак выдавать себя. И он просто кивнул.       — Вам виднее.       — Мой тебе совет, — тронул его за плечо мистер Бан, когда Минхо уже почти вышел из класса. На улице уже стемнело. Они никогда не засиживались настолько поздно, — Не ходи больше к тому озеру.       И кем был бы Минхо, если бы он и правда послушался — честно угукнул, заперся у себя в комнате на последний самый хлипкий самодельный замочек, и действительно остался дома тем вечером. Месяц пролетел мимо как один день, и он был бы не только последним трусом — он бы себя уважать просто на просто перестал. А потому в сизых сумерках, когда уже пар вырывался из приоткрытого от волнения рта, он снова выглядывал из-за знакомого дерева на опушке.       Зеркальная гладь озера отражала низко нависшие тучи. Ни травинки не шевельнулось над водой. Черные ветви деревьев застыли в кристально-чистом лунном свете. Вся магия ночного леса и прибилась к земле вместе с пылью. Это было затишье перед бурей, штиль перед тем, как вся стихия обрушится на землю. И Минхо даже не понял сначала — почему.       Он смело шагнул из-за дерева. Мелкие камушки заскрипели под подошвами ботинок, куртка казалась слишком большой, слишком громоздкой, совсем не грела и скрипела от любого движения, на каждом шагу. Минхо оглянулся кругом. У него волоски на затылке дыбом стали как будто от дурного предчувствия. По рукам поползли мурашки. Что-то было не так. Лес молчал, хотя именно ночью должен был жить.       Он замер.       Впереди зашевелились, затрещали кусты, и из чернильной тени перед ним медленно высунулась длинная волчья морда.       Воздух сгустился, кристаллизовался и впился в шею тонкими иглами. Птицы не пели. Даже лягушки, затягивавшие свой концерт в ночных сумерках — молчали. Ни шороха. Ни звука.       На берег, щерясь оскалом, вышел волк.       У Минхо голос куда-то пропал вдруг, застрял где-то в желудке. Он хотел заговорить, хотел закричать — и не смог.       У этого волка шкура была темная, жесткая. Лапы — длинные, со свисающими клоками грязной шерсти, одно ухо было перебито и не прижималось к голове.       Минхо не знал этого волка.       Он его никогда раньше не видел.       Минхо с ног до головы сковал леденящий ужас. Это было уже хорошо знакомое ему чувство. Пока в голове билось «бежать, бежать, бежать», ноги не двигались с места — Минхо их даже не чувствовал. В горле пересохло — он так и стоял с открытым ртом — не в силах выдавить из себя ни звука. Из широко раскрытых глаз вдруг полились слезы.       Минхо следовало послушаться, ему не следовало приходить. И теперь он жалел только, пожалуй, об ожогах на своих руках и о том, что так и не рискнул сунуть ни в одну домашку по английскому ни одного своего рисунка.       Но ничего из этого теперь не имело значения.       Ему не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что он попал в ловушку. Возможно, она предназначалась для кого-то другого, и именно поэтому Чан пытался его предупредить, а то, что Минхо воспринимал как необузданное любопытство и какую-то привязанность, оказалось всего-навсего ничем неприкрытой глупостью.       Он плакал беззвучно. Слезы скатывались под ворот водолазки и капали не холодную землю, перед глазами все плыло. Волк двигался плавно, медленно и бесшумно наступая. Он подобрался весь, и медленно пригнул морду к земле, готовясь к прыжку.       Минхо попятился назад. На ватных, подгибающихся ногах, попятился на такие незначительные, но разжигающие огонь в голодных глазах, сантиметры.       Звук, который вырвался из его горла, когда волк прыгнул, был звуком неподдельного ужаса. Высокий, раздирающий душу крик прорезал нависшую над лесом тишину. Стайка птиц с шумом взмыла и растворилась в черном небе.       Минхо упал под натиском тяжелой туши.       Острые когти продрали рубашку, впиваясь в грудь.       Минхо зажмурился — ему некуда было больше деваться, некуда отступать и некуда бежать. Под оглушительный лай и рык волка, он, кажется, плакал, а кажется — кричал. Он ничего не слышал и не видел, только ощущал зловонное дыхание, тяжесть на груди и ослепляющую, обжигающую боль в руке, пронзенной острыми клыками. Так страшно ему еще никогда не было. Он попытался вырваться, брыкнул ногой, но челюсти только сильнее сдавили его руку, волк зарычал громче, и Минхо понял, что любое его движение только приблизит его смерть.       Но тут — вдруг — в тени блеснула серебристая тень. И прямо перед Минхо, взрывая когтями землю, выскочил волк. Раздался вой, животный визг, низкое рычание и тяжесть вдруг исчезла, клыки, раздирая и расцарапывая кожу, клацнули в последний раз.       Минхо распахнул глаза, мелко и сбивчиво дыша, и первая же мысль, которая пришла к нему в голову — он уже умер. Но под пальцами — земля и грязь, и ноготь обломался, и затылок, болевший от впивающихся острых камней, и высокий скулеж, и непрекращающееся рычание привели его в чувство. Он кое-как поднял голову, стараясь не смотреть на окровавленную изодранную руку, и увидел никак не свет в конце тоннеля, но жестокую схватку. Он увидел, как волка с окровавленной пастью волоком волочит по мерзлой земле. Он видел изодранную шкуру и вцепившиеся в холку клыки. Он слышал оглушительный лай, пока в глазах все плыло от боли. Желудок переворачивался, его бил озноб.       Отползти на безопасное расстояние оказалось задачей безумно трудной, почти что невыполнимой. Каждое движение отдавалось болью, из разодранного рукава куртки сочилась темная кровь. Минхо двигался на чистом адреналине и желании, отчаянном желании выжить. Он отполз в кусты, забился под узловатые торчащие корни, и оттуда, свернувшись калачиком, смотрел, как волк, его волк, отгораживает его от опасности, встав в стойку и широко расставив лапы, как он прогоняет чужака прочь, и как он… уходит.       Не оборачиваясь, даже не махнув хвостом — скрывается за деревьями вслед за тем, теперь уже хромавшим и потрепанным волком с перебитым хвостом.       Волк ушел.       Над озером стало тихо.       Где-то высоко-высоко на ветке каркнула ворона.       Минхо сжался в комочек и тихонько заскулил, баюкая свою укушенную руку. Тело, сами кости стали ватными, превратились в желе, поминутно перетасовывались и отказывались складываться в нужном им порядке. Рану жгло огнем. Так что, когда он услышал шорох листьев у себя за спиной — он подумал, что ему послышалось. Когда этот шорох перешел в спешные шаги, даже бег — он испугался, но сделать все равно ничего уже не мог. Его сумка валялась где-то у воды — наверняка размокшая и разодранная, а даже на то, чтобы просто перевернуться — у него не было сил.       — Вставай. Да поднимайся же ты! Еще одного волчонка нам только не хватало.       Шаги оборвались у Минхо за спиной и его неожиданно перевернули не лапы, а вполне себе человеческие руки. Они рывком подняли Минхо с земли и не обращая никакого внимания на его жалобный скулеж, принялись сдергивать с него куртку, попутно ощупывая всюду, где могли дотянуться.       — Я же тебя предупреждал, я тебе говорил — не суйся сюда больше! Ну почему же дети всегда такие непослушные, ну что же это такое?       Когда Минхо, наконец, смог сморгнуть пелену с глаз, перед ним предстал человек, которого он в принципе меньше всего ожидал увидеть здесь и сейчас.       — Я… Я же не… А как вы?..       — О, голос прорезался, вы посмотрите, — рыкнул мистер Бан внимательно осматривая оцарапанную острыми зубами руку. Он точно знал, как выглядят укусы оборотней, он знал этот длинный изодранный и кровавый след. И черт возьми, ему следовало бежать быстрее, — Черт, черт, черт… Ладно, ничего. Ничего, все будет хорошо. Да.       И он дернул вторую его руку, задирая рукав водолазки. Просто, проверить.       Все в университете знали, что Ли Минхо — плохая компания. Но никто и никогда не задавался вопросом — откуда у него сбитые костяшки, синяки, почему он всегда носил водолазки и куртку, большую его самого раза в три, и сам ли он тушил о свои руки сигаретные бычки, или нет. Мистер Бан тоже это знал — слухи летали со скоростью света по маленькому городку. Он тоже знал. Он точно знал, что Минхо не курил. Знал и теперь смотрел на низко опущенную голову с таким выражением лица, будто приведение перед собой увидел.       — Чт-то теперь? Что теперь будет? — Минхо всхлипнул. Мистер Бан подставил его руку лунному свету, силясь разглядеть хоть что-то, а вот самому Минхо было все слишком хорошо видно. Ему даже казалось, он видит, как поблескивает и мертвенно белеет кусочек кости в глубокой дыре от клыка. Он зажмурился.       — Все будет хорошо. Давай, вставай. Пошли.       — Куда?       — Молча встань и иди.       Чан накинул куртку ему на плечи и почти выпустил его руку из своей. Почти. Он вовремя увидел, что тот и минуты на своих двоих не простоит, так что перехватил покрепче, и взвалил на себя.       Минхо думал, что это он умеет ходить по лесам, и ходить быстро. Он знал каждый торчащий корень, каждое поваленное дерево и каждый кустик. Он оглядывался на каждый шелест, на каждый таинственных шепот ветра в ветвях и умел их различать. Теперь же, когда у него все мутное было перед глазами от боли и слез, ему оставалось только удивляться как быстро впереди показались стены дома.       Но это был не дом Минхо. Он, следом за Чаном вошел в большой двор, проковылял по лестнице и очутился под козырьком крытой кухни. Щелкнул незаметный выключатель, найденный знающими пальцами. Под крышей засветилась подвешенная на проводе желтая лампочка.       — Раздевайся, — Минхо икнул, — Давай, давай, живо!       И пока Чан беспокойно возился, искал что-то по полкам и шкафчикам, Минхо одной рукой наощупь нашел шаткую табуретку, и попытался стянуть с себя теперь бесповоротно испорченную куртку. От вида истерзанного рукава его замутило. Рука пульсировала и болью отдавала в ключицу. Жар от укуса заставлял кровь носиться по венам с невероятной быстротой. На лбу выступил пот, Минхо затрясло как в лихорадке.       — Давай руку.       Чан дернул резко, и Минхо взвыл от боли. Слезы с новой силой покатились из глаз.       — А ну тихо! Натворил делов, теперь не ной, — Чан быстро и ловко обрезал рукав водолазки кухонными ножницами, открыл крышку стеклянной банки, наполненной чем-то отвратительно зеленым, дымящимся, и зловонным, и, наконец-то взглянул Минхо в лицо. Его хватка на его руке смягчилась, — Тихо. Ну — тише. Ты разбудишь всех. Тише.       Волосы налипли на лоб от пота — Чан зачесал их назад легко и невесомо, спустился пальцами на щеки, вытирая мокрое лицо. Минхо зажмурился и задержал дыхание, правда изо всех сил пытаясь успокоиться.       — Сейчас станет легче. Сейчас, правда, обещаю. Потерпи.       Минхо терпел. Скрипел зубами от боли и терпел, пока Чан смазывал укус мазью — она была горячей, она пекла и жгла огнем, как раскаленное масло, как каленая сталь и действительно дымилась, когда касалась кожи. Пахло паленым мясом. Минхо ничего подобного никогда не видел — и видеть больше никогда не хотел. Слишком много сил уходило на то, чтобы просто не скулить, зажав в зубах ворот куртки.       — С-спасибо.       Минхо шмыгнул носом. Когда все закончилось, он остался тупо глядеть на свою замотанную белой марлей руку, неуверенный в реальности всего вокруг. Мысли путались, слова отказывались складываться во рту. Слезы закончились, мазь жгла больше, чем рука — болела, и он чувствовал только бесконечную усталость. Глаза слипались.       — Я тебя отведу. Ты сможешь поспать, — бросил Чан через плечо — он повернулся к нему спиной, и Минхо видел только легкий дымок и слышал хлюпанье мази между пальцев.       — А как же?..       — Завтра поговорим, ладно? Все завтра. Сейчас тебе нужно уснуть прежде, чем эта штука начнет действовать.

***

      Завтра наступило намного быстрее и куда громче, чем Минхо того когда-либо хотелось.       — А-а-а!!! Какого хрена?!       От оглушительного крика он дернулся и тут же проснулся. Выработавшиеся за долгие годы рефлексы позволили ему молниеносно подобраться на полу и отъехать к стене. Зрение было все еще мутным после сна, но где-то там, над ним, нависло пухлощекое лицо.       — Этого — еще вчера не было! Откуда он взялся?!       — Харе орать!!! — еще громче донеслось со двора, и еще одно лицо появилось в дверном проеме. Это — еще более пухлое. То ли — просто, то ли тоже просто только что проснувшееся, — А-а!!! Что это за хрень?       — А я про что?!       — Да ты все время орешь — по поводу и без! Откуда я знаю, что на этот раз?       — А ты глазенки свои заплывшие разинь — тогда увидишь!       — Тебе с утра пораньше жить не хочется, что ли, я не понял?!       Минхо действительно почувствовал себя так, будто два парня перед ним, либо в упор его не видят, либо он за ночь действительно успел обрасти шерстью и отрастить усы. Он незаметно пощупал лицо — нет, ничего такого. На мгновение он даже подумал, что может незаметно ускользнуть, что его никто не заметит в таком гаме, и на полусогнутых, задом попятился к двери ведущей, очевидно, в соседнюю комнату.       Дверь скрипнула. Минхо замер, коленками на жестком деревянном полу.       — Никакого обеда сегодня!!! — громыхнул хриплый женский голос. Минхо съежился в глупой надежде, что его не заметят, — Понятно?! Никакого! Мое терпение лопнуло! Сколько можно?! Может я вообще что-то не то говорю, может не на том языке? Еще хоть одно слово громче шепота, и будете неделю грести листья во всем лесу, вы меня поняли?!       — Ну ма-ам!       — Да ты только посмотри!       — Я ничего не хочу видеть, ничего не хочу слышать — ни звука, ни слова, ни вздоха, ни даже писка! Заткнитесь оба, или вы у меня маковой росинки на завтрак не получите!!!       И шаги, сотрясающие весь дом, загремели прочь. Минхо выдохнул.       — Ты видел? Она опять потеряла очки у себя на макушке.       — Да, сегодня яичница снова будет сладкой…       — Это нормально, что мне уже даже нравится?       — Тебе и не такое нравится. Это — самое безобидное.       — Да кто бы говорил! Ты, вон, вообще…       — Эй! А куда этот делся?!       — Да твою-то мать, а.       — Она и твоя мать тоже.       — Ничего подобного! Ты, вообще-то…       — Слушай, прикол с приемышем уже не прокатит — нам уже не по семь лет. Повзрослей уже.       — Сам повзрослей! Или что, мне рассказать всем в школе, что ты до сих пор спишь со своим плюшевым мишкой?       — Только попробуй, псина вонючая, я тебе…       Дальше Минхо уже не слышал. Пятясь спиной и по над стеночкой, он наконец-то оказался окутан сыростью холодного осеннего утра. Доски под его ногами скрипели безбожно, он все боялся, что снова привлечет к себе внимание, но в пылу юношеской перепалки, ему все-таки удалось ускользнуть незамеченным. Он натянул ремень сумки потуже на плече и ступил на хрустящую под пятками щебенку двора.       Но и тут ему просто так далеко уйти не удалось.       Стоило ему только почувствовать свободу, как доски веранды вдруг скрипнули скрипнули у него за спиной.       — Эй, какого дьявола вы здесь шумите? Где Минхо?       — Минхо?       — Что еще за Минхо?       — Это тот, что ли, который тут был?       — Так это ты его сюда притащил?!       — Это ты какого дьявола таскаешь бездомышей к нам домой? У нас что, народу тут не хватает, или что, я не пойму?       — Угомонитесь, вы оба! — знакомый голос стал громче, — Куда он делся?       — Без понятия.       — Мы за ним не следили.       — Испугался, наверное.       — И сбежал.       — Сбежал?       — Ну да, сбежал, а чего ему…              Стоило Минхо выйти со двора и пересечь границу леса — первую поросль опушки — он рванул со всех ног, не обращая внимания ни на ветки, хлещущие по лицу, ни на ноющую боль в руке. Он никогда больше не хотел бы вспоминать эту ночь. Но теперь, когда он снова бежал, не помня себя, эти воспоминания возвращались к нему, застилали глаза и подкашивали ноги. Какое-то время ему казалось, будто он слышит шаги за спиной, как будто он снова слышит звук погони, но — нет. Ему, должно быть, только показалось.       Он не помнил, как добрался до ворот школы — в какой-то момент он вылетел на дорогу и чуть не попал под машину, но о том, чтобы пойти домой у него даже мысли не возникло. Машина господина Бана уже стояла на парковке. Там, опираясь задницами на багажник, стояли те два парня, разбудивших его этим утром. Минхо понял, почему их лица показались ему хоть и смутно, но знакомыми — он точно видел их мельком в коридоре или во дворе на футбольной площадке. И они — уж точно видели его.       Минхо втянул голову в ворот куртки посильнее и поспешил в туалет.       Так рано там еще не могло быть никого, кроме тех, кому нужно было срочно избавиться от завтрака в своем желудке. Но, очевидно, Минхо сегодня везло.       Он хотел сделать все быстро. Его не тошнило от вида крови, и у него не кружилась голова, но он вряд ли вынес картину своего собственного разодранного мяса и виднеющихся сухожилий, четко виднеющихся клыков.       На всякий случай он сел на крышку грязного унитаза, придерживая носком ботинка дверь кабинки, в которой защелки не было еще с тех пор, как Минхо первый раз затолкали сюда вместе с вымоченными в унитазе тетрадками и рисунками. Он зажмурился. Резко выдохнул и задрал рукав испачканной кровью куртки быстро, будто просто хотел оторвать пластырь.       Опасливо приоткрыл один глаз.       Не увидел ничего.       Открыл второй.       Все еще ничего.       Минхо выпрямился и хорошенько проморгался. Сначала думал — не сможет, но коснулся своего предплечья здоровой рукой.       Ничего.       Ни царапины.       Ни даже синяка не осталось.       Он уставился на свою руку, как будто впервые ее видел — под белоснежной повязкой она была абсолютно здоровой.       Она болела. Она совершенно точно натурально болела, Минхо мог ощущать место укуса на коже, он видел дырки в рукаве своей любимой куртки, мог пальцем ткнуть в то место, где у него должна была быть рана. Но рука его выглядела совершенно нормальной и здоровой. Он повертел ею в воздухе, даже рискнул дотронуться — боль пронзила его до костей. Но на второй раз было уже легче. Он не мог поверить своим глазам. И когда совсем осмелел и уже крепко мог сжать кожу пальцами, тогда он из чистого любопытства задрал и правый рукав.       И тогда у него по спине поползли мурашки.       Кожа на его запястье была чистой и нетронутой, как будто никто и никогда еще до него не дотрагивался. Он видел каждый волосок и каждую венку, видел, как играют под кожей сухожилия, когда он сжал руку в кулак, но это просто не могло быть реальностью. Такого просто не могло быть. Какой бы чудодейственной не была та зловонная мазь, которая — Минхо надеялся — ему только померещилась — она не могла сотворить такое с тем участком его тела, которого она и в помине не касалась.       Сжатые в кулак пальцы дрогнули.       Веселой мелодией прозвенел звонок.       Времени ужасаться и приходить в себя у него больше не было. Мистер Бан мог бы ему все объяснить. Наверняка, он ведь обещал.       Он почувствовал это стоило ему только войти в класс. Это чувство — сродни тому животному ужасу, что ему пришлось испытать прошлой ночью, прошибло его до костей, заставило запнуться о собственные ноги и перевернуться внутренности. Теперь Минхо видел больше. Теперь он смог увидеть то, чего не заметил ночью. Он был слишком напуган, он пребывал в слишком сильном шоке, чтобы заметить и слона, но вот теперь — теперь он увидел. Как только он сел на свое место и выглянул из-за чужой спины — он увидел и рассеченную бровь, и висок, и разодранное ухо и понял наконец, почему ему был так знаком этот пронзительный хищный взгляд. Осознание окатило его холодом под кожей, хотя он и не мог еще четко сформулировать его у себя в голове.       Нельзя сформулировать то, во что не можешь поверить.       Но от этой догадки его дрожь пробрала по всему телу, он видимо вздрогнул и поспешил снова спрятаться, чтобы больше никогда не смотреть на скрипучую зеленую доску.       Он никогда не претендовал на звание самого одаренного ученика школы, и все же — он догадался слишком быстро.       И по взгляду, вскользь брошенному на него господином Баном, догадался, само собой, не он один.       Ему негде было прятаться. Он это прекрасно понимал. Но ему нужно было выбраться на свежий воздух, ему нужно было привести в порядок мысли, потому что то, о чем он думал, было просто немыслимо, невозможно. Он вылетел из школы с черного хода, пробежав весь физкультурный зал быстрее, чем на любом из нормативов, не обращая внимания на окрики и улюлюканья в курилке, обошел здание и вдруг замер на месте, как вкопанный.       Ему прямо в затылок кто-то дышал. Кто-то нависал над ним аурой темнее самой ночи, чуть ли не носом по волосам елозил. Сильно запахло сигаретами. Минхо не смел пошевелиться, хотя ему хотелось бежать. Он не понимал ровным счетам ничего, и в первую очередь — как мистер Бан мог бы добраться сюда быстрее него, если он, Минхо, ни на мгновение даже не затормозил. И теперь его колотило от страха, и все же он смог найти в себе силы заговорить:       — Вы теперь захотите меня съесть? — чуть дыша пролепетал Минхо, единственную мысль, которая крутилась у него в голове, невидимо сжимая руки в кулаки в огромных рукавах кожаной куртки.       — Подумаю над этим, — угрожающе раздалось сзади, — Но пока я был бы благодарен, если бы ты никому не рассказывал о том, что ты видел.       Минхо кивнул. Просто кивнул. И одно это движение выжало из него все оставшиеся силы.       — Удивительно. Как же так — когда ты увидел волка, причем не просто так, вблизи, когда ты коснулся его — ты не испугался и не убежал. А при виде меня — трясешься как осиновый лист. Как это понимать?       Минхо не ответил. Он отчаянно пытался не грохнуться в обморок.       — Животных, значит, любишь, — холодно улыбнулся голос.       — Я никому не скажу, — Минхо резко отступил и обернулся, упираясь спиной в крашеную стену и дивясь самому себе. Как будто и не он говорил вовсе. Но под таким взглядом у любого коленки бы затряслись, — И я вас не боюсь.       Мистер Бан выдохнул облачко сигаретного дыма в сторону. Он шагнул вперед. Пепел слетел Минхо на джинсы. Он прижался к стенке, затылком больно ударившись о кирпич.       — Боишься, — мистер Бан затянулся снова, — Еще как боишься. Я это чувствую.       Страшно и правда было так, что конечности отнимались.       — Что ты за чертовщина такая, а?       — Это Вы меня спрашиваете? — снова не своим голосом заговорил Минхо.       — На тебе все зажило, как будто ты — один из нас, а я, вон, и то, до сих пор исцарапанный весь хожу. Нечестно как-то получается, не считаешь? — Чан незаметно скользнул пальцами под рукав чужой куртки и резко дернул наверх — рука Минхо была чистой, белой и гладкой, как у младенца. Минхо стало жутко в собственной коже. Он даже не заметил, как взгляд мистера Бана вдруг потеплел, — Ну почему ты не закричал раньше?       — Зачем?       — Затем, что я бы раньше тебя услышал.       Ни один вопрос из того бесконечного множества, что роились в его голове еще пару часов назад теперь, не шел на ум. Им владел только страх. Страх перед неизвестным, перед тем, чего он не мог объяснить, чему объяснений в природе не было и быть не могло. И все, что Минхо смог выдавить из себя было жалкое:       — Я не понимаю, о чем вы говорите. Я ничего не знаю, я ничего не видел. Пожалуйста… Я очень хочу домой. Можно я пойду домой?       Мистер Бан усмехнулся и отпустил его рукав. Минхо качнулся на месте, как будто только это удерживало его на ногах, и изо всех последних сил рванул прочь.       Дымящийся сигаретный бычок оставил смазанный след на стене в том месте, где только что стоял Минхо.

***