Ведьмин Круг

***

      У Минхо голова шла кругом. Он не хотел ничего больше знать, не хотел слышать, хотел уснуть и проснуться в реальном, привычном ему мире. Как будто это все — только чья-то плохая шутка. Он хотел бы сбежать, но бежать ему было некуда. Все что он мог — это запереться дома и не показываться на улице так долго, как только мог, пока весь этот кошмар не кончится. Только вот дома было совсем не лучше: смрад и грязь, хлам и пыль, скопившиеся по углам, паутина на потолке, сизый дым, запах алкоголя и сладковатый, трупный привкус на губах, и бесконечные, бесконечные синяки и кровавые губы. Но так было хотя бы привычнее. Это было тем, что Минхо знал, и потому не боялся.       И все же, Минхо был благодарен своим родителям хотя бы за то, что они хотя бы иногда, хотя бы ненадолго, но оставляли дом. Зависимость была сильнее их. И тогда, как и теперь, у Минхо случались короткие дневные передышки. И он был благодарен за это.       Минхо остался дома один. Чтобы привести в порядок себя и свои мысли он помылся, соскребая с себя неизвестно как наросшую за одну ночь и казавшуюся чужой кожу, он собирался даже поесть за кухонным столом, как нормальный человек, когда на закате, когда холодное осеннее солнце лениво забиралось за макушки елей, он внезапно услышал скрежет.       Сначала он подумал, что ему показалось. Когда живешь на краю леса — и не такое порой можно услышать. Но скрежет повторился — настойчиво и жутко, как будто мертвец скребся в крышку гроба. Как любой нормальный человек, который остается или живет дома один — Минхо испугался. Как любой такой же нормальный человек, как и он сам, — Минхо взял с кухонного стола нож — тупой правда, но для солидности — самое то, — и на цыпочках, на полусогнутых, медленно начал пробираться к входной двери.       Скрежет повторился снова — на этот раз громче. И Минхо уже успел подумать, что никакой волк ему тут уже не поможет, что он просто не успеет убежать, когда вслед за очередным скрежетом услышал вдруг низкий собачий скулеж.       У Минхо волосы на руках встали дыбом. Ему вдруг снова почудился запах паленого мяса и крови. Но против его воли — скорость, с которой он бросил нож и кинулся открывать дверь, превышала световую в несколько раз. Волк ввалился в прихожую зияя дырой в окровавленном боку. Задние лапы опасно тряслись и подгибались. Из распахнутой и слюнявой пасти текло и воняло. Десны побелели. Скулеж, казалось, вырывался из раны, а не из шерстяной глотки. Волк привалился было всклокоченным боком к стене и скосил пронзительный взгляд на Минхо из-под тяжелых век.       — Мистер… — едва слышно выдохнул Минхо. И это все, что он смог, прежде чем волк снова заскулил и рухнул тяжелой тушей без сознания на застеленный ковролином пол.       — Чан!       Минхо напрочь забыл свое собственное имя. И если он еще примерно помнил, что делать с потерявшим сознание человеком, то что делать с потерявшим сознание волком — он не имел ни малейшего понятия.       — Чан!!! Чан, ты меня слышишь?!       Ни растормошить его, ни привести в чувства у Минхо не вышло, сколько он над ним не бился. Но волк все еще был жив — он дышал и хрипел, и поэтому Минхо сделал все, что мог — накрыл его своим пледом, на котором тут же растеклось темное пятно собачьей крови, поставил миску с водой из-под крана возле морды, и сам сел рядом. Позвонить пожарникам он не мог — они добили бы Чана на месте, прямо у него на глазах. Бежать туда, откуда прошлым утром Минхо так поспешно удирал — он понятия не имел где это.       Минхо показалось — он уснул, плечом привалившись к стене коридора и рукой — той самой — в теплой спутанной шерсти на волчьей шее. Но сердце колотилось так, что заглушало все звуки, мысли носились в голове как бешеные — Минхо ни по чем бы не удалось уснуть. Поэтому, когда он услышал шорох — не обратил внимания. Когда услышал хруст — ему подумалось, что ему это только снится. Когда он открыл глаза и увидел, как у волка перед ним ломаются кости и выпадает шерсть, как рваная рана на боку затягивается сама собой — он все еще думал, что это просто сон. Потому что наяву такого не бывает и быть не может. Но когда на его коленях оказалась голова растрепанного и абсолютно голого Чана с на глазах затягивающейся рваной дырой в боку, а у него самого в ладони — клок грязно-белой шерсти — Минхо заорал не своим голосом. Ему, бывало, снилось подобное, и он все бы отдал, чтобы и на этот раз это оказалось просто сном. Ему хотелось зажмуриться, но он только и мог что с открытым ртом, из которого все еще вырывалось что-то походившее на хрип, как зубами выгрызанныый кусок мяса зарастает новыми мышцами, полосуется сухожилиями и слой за слоем бледная кожа нитями тянется друг к другу через кровавую пропасть, сшивая саму себя, и как на теле появляется еще кровоточащий розовый рубец.       Минхо не ущипнул — он укусил себя в то место, куда давеча его укусил — как он уже догадался — такой же оборотень как теперь лежал у него на коленях — чтобы не закричать снова, и для пущей убедительности, что он правда не спит, что он не обдолбался родительской заначкой и не видит теперь красочные галюны. Но перед ним все оставалось по-прежнему.       — Чан?.. — он на пробу шевельнул затекшим коленом. Растрепанная курчавая голова безжизненно мотнулась. Минхо замутило, — Твою мать… Эй, Чан? Эй, очнись. Тебе… вам лучше? Эй…       Никто ему не ответил. Холодные, с налипшей на кожу от пота шерстью пальцы коснулись спутанных кучерявых волос, провели невесомо по уху, что бы просто убедиться, что это действительно — человек, а не мираж, впрыснутый с ядовитой слюной. Минхо наклонился ниже, всматриваясь с раскрытым ртом в бледное обескровленное лицо, на которое смотрел раньше только издалека, черты которого в отчаянной попытке пытался запечатлеть, и желудок его дрожал и переворачивался, каждая мышца в его теле была напряжена до предела. Было страшно, что волк может вдруг сбросить с себя человечью шкуру и накинуться на него. Но Чан все еще был без сознания и, казалось, ни о чем таком и не помышлял даже. Но он был жив.       Минхо тяжело стряхнул с себя оцепенение, переложил мотающуюся голову на сложенную в несколько раз куртку и унес на кухню миску с водой.       Ему нужно было прийти в себя, а он все не мог опомниться уже который день. Только ему казалось, что все хотя бы на мгновение становится на свои места, снова становится нормальным, и привычно плохим, как вокруг снова вдруг все рушилось, перекручивалось и превращалось во что-то странное и невообразимо ужасное. Кричать хотелось невыносимо, убежать в лес — пуще прежнего, но вместо этого все что он мог это держать руки под ледяной водой в грязной засаленой раковине, чтобы хоть как-то привести себя в чувства — до красной кожи, до онемевших пальцев.       В коридоре послышался шорох. Болезненный стон потонул в зловонии. Минхо прикрыл глаза и не шелохнулся. Он решил, что если он не будет смотреть — то все как-нибудь само пройдет. Что оборотень исчезнет из его дома. Что все это просто исчезнет, как самый страшный кошмар, если он проспит достаточно долго.       — Кажется, я испачкал твое одеяло, — Минхо неопределенно мотнул головой, прогоняя наваждение, и покрепче уцепился пальцами за край раковины. Чан — бледный как приведение, привалился здоровым боком к косяку двери и еле-еле моргал, — И напугал тебя.       — В последнее время у вас это получается лучше всего.       — Прости. Я не хотел. Сам не знаю почему пришел сюда.       Плед болтался у него где-то на бедрах. Кожа на ребрах вспухла и покраснела. Зубы вернулись в свой нормальный человеческий вид. Минхо покачал головой. Он боялся, если откроет теперь рот — он начнет кричать или смеяться или его стошнит прямо на пол — и остановиться он не сможет.       — Это не то, что я… рассчитывал увидеть сегодня. И это… Это всегда так?       — Что?       — Ну вас так… — он неопределенно взмахнул рукой, — выворачивает?       — Да.       — И вы…       — У тебя есть еда какая-нибудь? — вдруг перебил его Чан. Он говорил слабо, тихо, дышал тяжело, и казалось — вот вот снова свалится без сознания.       — Что?       — Еда.       — Еда? — Минхо не мог поверить, что после того, что он только что увидел можно вообще было говорить о какой-то еде. Очевидно, у оборотней все было иначе, — А, ну да. Еда. Конечно.       Все что у него было — это лапша быстрого приготовления и банка консервированной фасоли на черный день на кое-как расчищенном и липком столе. Но Чан набросился на нее так, будто это было самое вкусное, что он ел в жизни. И Минхо стоял, забыв о собственном горе, и смотрел на него как на восьмое чудо света, сам не замечая, как его губы вдруг тронула улыбка. Ошалелая, полу-сумасшедшая, но — улыбка.       — Да у тебя просто волчий аппетит.       Чан поперхнулся. Лапша пошла у него носом. Он закашлялся и весь покраснел, а Минхо вдруг рассмеялся. Заливисто так. Высоко и громко. Чан и забыл, что задыхался — он не видел Минхо даже улыбающимся, не то, что смеющимся, и теперь не мог оторвать взгляд. Бледные губы растянулись на лице.       — Не боишься, что я и тебя съем?       — Опасаюсь.       Минхо отчего-то было весело. Кругом — привычный ненавистный бардак, грязь и объедки, пустые бутылки и пластиковые тарелки с коробками из-под еды. Тараканы, видимо, почуяли хищника, и все разом попрятались. Оборотень ел за столом лапшу. Сумасшедший дом. А ему — весело.       — Ты голый, ты в курсе? — хихикнул он. Чан запахнул окровавленное одеяло потуже и это только развеселило Минхо еще больше, — Боже, куда ж я попал-то? Ладно это просто… Просто кошмар. Так бывает. Сейчас нужно просто найти тебе одежду.       Комната Минхо не сильно отличалась от остального дома. Маленькая, чистая только потому, что в ней практически ничего не было, освещенная одной настольной лампой комнатушка с ободранными стенами, где на обрывки старых вешались все новые и новые плакаты и рисунки с заваленной подушками кроватью в углу. Неизменная кожаная куртка со сквозными следами клыков в рукаве висела на спинке скрипучего деревянного стула. Минхо принялся копаться в шкафу — черной дыре, в которой не видно было ни единого проблеска какого-либо цвета кроме синих джинс, как вдруг услышал странный звук у себя за спиной.       Он не сразу понял, что Чан принюхивался.       — Все в порядке?       — А? Да нет, нет, ничего. Это я так. Показалось.       Минхо тактично отвернулся к окну. Он увидел достаточно еще в первый раз. Но звук повторился — Чан точно нюхал его одежду. Минхо от этого стало не по себе — он прыснул со смеху. Вокруг происходил полный абсурд, и он, казалось, был в самом его центре.       — Кто, э-э… вас так?       — Да-а… — небрежно протянул Чан сзади, шурша одеждой, — Чужаки.       Минхо закивал так, как будто понимал, о чем шла речь.       — Это тот волк?       — Есть и другие, — Другие. Минхо даже не задумывался о других. А ведь, получается, Мистер Со — учитель физкультуры, — и тот парень, Хан, из выпускного класса, который постоянно крутился рядом с Чаном — они ведь тоже вполне могли быть этими другими. Такими же, как Чан. Могли прямо на глазах превратиться в животное. Стать человеком. И Минхо никогда бы даже не заподозрил ничего, — А тот больше не придет.       Теперь, когда Чан стоял перед ним в его же одежде, которая была ему явно мала, он не вызывал страха. В поддернутых на лодыжках штанах и обтягивающей грудь майке, задранной выше пупка, чтобы лишний раз не тревожить порванный бок, уже успевший покрыться коркой, стянувшийся и розовый, он выглядел ужасно забавным. И Минхо хотелось, чтобы Чан засмеялся тоже, сказал, что он пошутил, и что Минхо все это только померещилось, что все это был просто плохой сон.       — Смешно тебе?       Но Минхо не успел отсмеяться. В дверном замке внизу послышался скрежет. Этот скрежет Минхо знал прекрасно. И он побледнел, у него лицо разом осунулось, глаза поблекли. Кошмар на яву резко приобрел ощущения и очертания. И все прошедшее показалось ему не более чем волшебной сказкой. Он бросился к Чану, цепляясь за его руку и толкая к двери.       — Уходи. Уходи сейчас же.       — Что происходит?       — Мне нельзя никого приводить сюда, нельзя, чтобы тут кто-то был. Прошу тебя, уходи, ну, ну уходи же, скорее! Хуже будет!       — Я не уйду просто так, — нахмурился Чан и даже не двинулся с места. В его состоянии это выглядело как минимум комично, — Если тебе здесь грозит какая-то опасность…       — Ты вообще слышишь, что тебе говорят?! Кончай играть в героя! — Минхо был бледен как смерть, кричал тихим шепотом, а потом вдруг замолчал, поджал губы и отошел к столу, руками хватаясь за стул, за свою куртку. На лестнице послышались шаги, — Ты меня просил, теперь я тебя прошу — ни слова.       Шаги затихли у порога. Минхо вдохнул поглубже. Дверь со скрипом открылась, и в комнату вошел мужчина средних лет с рыхлым лицом и с красным, покрытым глубокими рытвинами, носом.       — Привет, пап.       Мужчина не ответил. Он обвел заплывшими, масляными глазами комнату и вперился взглядом в Чана.       — Это кто?       — А, да, пап, познакомься, это мистер Бан. Мистер Бан преподаватель словесности у нас в школе — помнишь, я тебе говорил? Я забыл сдать работу, и пообещал, что отдам сегодня, но забыл ее дома.       Чан — в тесной майке и с голым пузом, и штанах больше походивших на нем на обтягивающие лосины — был больше похож на проститутку, чем на преподавателя вообще чего-либо, и Мистер Ли только хохотнул.       — Приятно познакомиться, мистер Ли, — Минхо кожей мог чувствовать, что, если бы Чан мог теперь, он бы рычал, а не говорил, точно та, как диктовала ему природа. И все же он протянул вперед руку, которую никто не пожал.       — Ага, как же. Мне кажется Вам уже и пора бы. Я уверен, моей жене тоже было бы очень приятно с вами познакомиться. Пойдите вниз, поговорите с ней, она вам много чего интересного может порассказать о вашем ученике.       Чан глянул на Минхо и увидел вымученную улыбку.       — Спасибо, что зашли.       Чан не сдвинулся с места. Мистер Ли заговорил снова. Тон его изменился.       — Вы же преподаватель типа, да? С детьми работаете? Ну, должны же вроде понимать что к чему. Воспитание — дело нелегкое. Мне нужно поговорить с сыном. Шли бы вы подобру-поздорову.       Чан бросил последний взгляд на Минхо. И Минхо улыбался ему. И он сам тут же натянул на лицо дежурную улыбку.       — Да, вы правы, я задержался. Мне и правда давно пора. Всего доброго.       Чан вышел. У Минхо хотел бы сказать, что у него отлегло от сердца, но его затрясло всего, как осиновый лист. Он высоко поднял голову. Он не собирался защищаться — так было бы только хуже. Так было бы больнее. Он знал что провинился.       И когда его отец уже двинулся на него, смотря прямо в глаза наливающимися кровью глазами, внизу вдруг раздался истошный вопль матери, треск и грохот стекла и лай, бесконечный, озлобленный лай. Минхо встрепенулся, в глазах загорелась надежда, на которую он даже не рассчитывал — смазанный удар прилетел ему в челюсть. Голова мотнулась на бок.       — Ах ты псина! Да я тебя…       Он знал, что у отца было ружье. В спальне, в шкафу — тяжелое и пахнущее металлом. И теперь впервые он готов был ответить на удар, только чтобы задержать, чтобы не услышать выстрела. Но Минхо не видел, как волк огромной тенью проскользнул по коридору, как отец в пьяном угаре бросился на него, не видел минутной схватки, но видел, как его волоком волочит по дешевому ковролину, как острые клыки прокусывают одежду и слышал крик и грохот тела, когда оно падало с низенькой лестницы. Волк вошел в его комнату — злой, размахивающий наэлектризованным хвостом из стороны в сторону и низко прижав уши к голове, обнажив желтые клыки. Из его глотки все еще слышалось глухое рычание, когда он мотнул головой и развернулся, зовя за собой. Минхо потребовалась еще минута, чтобы прислушаться к тишине, к скулежу и причитаниям внизу, к боли, чтобы оглянуться на свою комнату, и чтобы схватить куртку и побежать вслед за волком.

***

      — Эй, Чан, это ты? Йо, Чан вернулся! Чан, ты… — парень в пыльном спортивном костюме остановился как вкопанный посреди двора в самой нелепой позе, — Ну пиздец.       Минхо, неловко семенивший следом за волком, остановился в воротах, не смея сделать больше не шагу. Насколько он мог помнить, этого человека звали Ханом. Имя он забыл. Хан неотрывно следил за медленно подошедшим к нему волком абсолютно круглыми глазами, а потом вдруг набрал полную широкую грудь воздуха и заорал так, что слышно было во всем лесу.       — МА-А-АМ!!!       Птицы, крича, взвились и упорхнули с ближайших деревьев. Из дома тут же послышался несусветный грохот и ответный крик:       — Ты охренел?! — из раскрытых дверей высунулся учитель физкультуры, мистер Со — человек которого Минхо более или менее ожидал увидеть, но все равно не мог удивиться больше, — весь красный и злой, как тысяча чертей, — Какого черта ты разорался? Знаешь же, что Мама спит, какого хрена?       — Ну, так я ж знаю, что ты тоже придешь.       — Ты идиот.       — Не-е. Идиотом я был вчера. Сегодня у нас идиот — вон, вишь? Явился.       И он головой кивнул на злобно метущего хвостом пыль со двора волка. У мистера Со глаза полезли из орбит, челюсть отвисла. Колени его подогнулись и ноги сами спустили со ступеней.       — Блять, — коротко и четко высказался он.       — Ага, — подтвердил Хан.       — И что делать?       — Понятия не имею, — вздохнул Хан и почесал в затылке, — Поболтай пока с ним, а я вот с этим пока поболтаю. Все равно, пока Мама не проснется — ничего не решим.       Он вздохнул и посмотрел на Минхо, оценивающе оглядывая его с головы до пят.       — Так. Ты, значит? — Минхо кивнул, не совсем понимая, с чем, собственно, соглашался, — Ну пойдем, раз уж такое дело. Поговорим.       Минхо послушно пошел следом, не сводя глаз с волка. Тот сидел перед мистером Со свесив голову, как нашкодивший щенок. Мистер Со ему что-то говорил, размахивая руками. Хан привел его на крытую кухню, как Чан когда-то, и Минхо сел на то же место, на ту же табуретку, где уже сидел всего пару дней назад. Хан уселся напротив и принялся его разглядывать, пока Минхо разглядывал место, в котором оказался.       Это был большой дом, в лучших восточных традициях, обнесенный стеной, с просторным внутренним двором, каменным сараем, летней кухней, выложенной плиткой и с длинным обеденным столом, простиравшимся прямиком сквозь стену дома, где они теперь сидели, и пепелищем костра в центре. Минхо никогда в таких не бывал раньше, никогда таких даже не видел. И уж точно не мог себе представить — откуда такой дом мог взяться посреди тихоокеанских северо-западных лесов. Но обводя взглядом двор он наткнулся вдруг на злобный взгляд мистера Со и вздрогнул.       — А что… Что случилось? — глупо спросил он.       — Это ты меня спрашиваешь? Это мы у тебя должны спросить — что случилось?       Минхо открыл было рот, и не понял, что не знает с чего начать. Не знает что говорить. Это все просто не укладывалось у него в голове.       — Я — я не знаю. Он меня защитил. Я просил его уйти, а он все равно… И я — я не знаю что здесь происходит, ясно?       Хан прищурился, сморщил нос и смотрел на Минхо как на пиявку, не больше. Но видя абсолютно потерянный взгляд, вздохнул и свесил голову.       — Да ясно-то оно ясно. Ну, скажи хоть — что ты уже знаешь?       Минхо только глянул в сторону волка и ничего не ответил.       — Ну, ты знаешь же уже, что это — типа препод твой, да?       Минхо кивнул.       — Ну вот. Уже неплохо. Э-э… Короче. Мы тут все свои, так что я буду говорить прямо, как есть, ладно? Если что не понятно — повторять не буду. Мы, волки, можем свободно превращаться только в полнолуние, как нам и полагается. В остальное время у нас есть определенное количество энергии — у каждого свое, естественно — которое расходуется на превращения вне лунного цикла. Если волк ранен, или его энергия на исходе — он не может превратиться обратно до следующего полнолуния. Улавливаешь?       Минхо, ожидаемо, только помотал головой.       — Ну, если совсем для тупых — это значит, что наш дорогой, любимый Чан, застрял в волчьей шкуре и до следующего полнолуния будет есть из собачьей миски и ходить по нужде под деревце.       — Я не знал, — только и смог выдавить из себя Минхо. Теперь ему было не до смеха. Всего было слишком много для одного дня. Ему казалось — он сошел с ума, не иначе. Потому что такого просто не могло быть наяву.       — Конечно, ты не знал. Еще б ты знал. Знал бы… А, впрочем, ничего бы не изменилось.       — Я просил его уйти. Правда. Клянусь. Он просто привел меня сюда, я думал он просто превратится обратно, я… Я не виноват.       Хан долго и задумчиво смотрел на него, нахмурив брови.       — Да вижу я, — Хан снова тяжело вздохнул, хмуро глядя на понуро сидящего посреди двора и подметающего пыль хвостом, волка, — Никто не виноват, на самом деле. Так иногда случается, и никто не может этого предугадать. Никто не застрахован.       — Почему тогда он так смотрит на меня? — спросил Минхо, снова встречаясь взглядом с мистером Со, все существо которого говорило о том, что он готов разорвать Минхо на куски и безо всяких превращений и волчьих клыков.       — А, Чанбин-то? Да ты не обращай внимания. Он просто любит попереживать по чем зря. Хобби у него такое, — До слуха Минхо донесся раскатистый рык. У волков оказывается даже в человеческой форме поразительно хороший слух, — Но если серьезно, то попереживать есть за что.       — Почему?       — А ты поди попробуй, месяц побегай по лесу с голой жопой — я на тебя посмотрю, — Хан надул щеки. Если во внешности Чана и можно было задним числом заметить что-то отдаленно животное, волчье, то этот на волка он никак не походил, даже отдаленно, — Он может не вернуться. Может просто остаться зверем. Месяц — это довольный срок для того, чтобы полностью потерять рассудок. Вот и переживает теперь.       Минхо бросило в холодный пот. Пару дней назад он с трудом мог заставить себя поверить в существование оборотней, а теперь ему говорили о том, что человек может навсегда остаться волком просто потому, что он хотел защитить его. Ужас сдавливал Минхо со всех сторон.       — Да не парься ты. Не ты виноват — не твоя забота. Раз ты здесь, значит идти тебе некуда, да? Сейчас мы тебе спальное место организуем быстренько. Мама наверняка уже проснулась.       Мамой оказалась грузной женщиной в цветастом халате и толстых очках в роговой оправе, которая всегда ходила, подпирая спину рукой, и всех кругом, вне зависимости от пола и возраста называла «сыночек». Минхо даже подумать не мог, чтобы эта женщина не являлась настоящей матерью этих странных братьев.       — Пойдем, сыночек, я тебе постелю. Ты теперь с нами будешь?       — Нет, что вы, я не…       — Оставайся, оставайся, места много, на всех хватит. Да и Чану уже давно пора — я ему говорила еще тогда — не затягивай с этим. Так разве кто меня послушал?       Минхо досталась комната, в которой он спал в ту самую ночь. Он была просторная, светлая, с двумя входами — из дома и с улицы. В ней давно никто не жил, и в пыли на полу остался след от матраса, на котором Минхо спал в прошлый раз. Он все делал на автомате — шел, куда ему говорили, смотрел делал и ел, что скажут. Он плохо соображал, ему нужно было время, чтобы принять и освоиться в новой реальности.       В сумерках все кругом казалось таинственнее и загадочнее. Минхо вышел за ворота и пошел куда глаза глядят. Ему надо было подумать. Никто его не останавливал, но и он теперь знал как вернуться. И то ли он чувствовал куда идти, то ли какая-то сила тянула его, но его ноги привели его на залитую лунным светом опушку леса, туда, где внизу виделась гладь озера. Там, белесой тенью, как будто желая слиться с луной, сидел волк. Минхо молча сел рядом.       — Я же просил тебя уйти. Ну почему ты не послушал? — волк фыркнул сначала неопределенно, а потом из его пасти вырвался звук, как будто он пытался сказать что-то, как будто этот скулеж Минхо мог понимать так же, как человеческую речь. Но только он не мог.       — Да ничего бы со мной не случилось. Никто бы меня не убил.       Волк заскулил настойчивее, вставая на все четыре лапы, поджал хвост, задрал морду и гавкнул. Нос его наморщился складками.       — Я привык! — вскричал вдруг Минхо. И как будто испугавшись собственного голоса, снова заговорил едва слышно, — Ясно тебе? Привык. К этому тоже привыкаешь.       Волк рычал у него прямо над ухом, но Минхо точно знал, что он не укусит. Он все так же продолжал рассматривать свои ладони. Внезапно, с таким Чаном — он не боялся говорить. Не боялся обращаться к ему как вздумается и не прятаться, постоянно откидывая непослушные волосы с глаз.       — Никто не просил тебя меня спасать. Хан прав, ты просто идиот. Сам виноват.       Рык стих. Волк повернулся спиной, дал ничего неподозревающему Минхо хвостом по носу, отошел на пару метров вперед и уселся, сгорбив спину.       — Эй!       «Обиделся» — решил про себя Минхо.       Но тут он услышал то, чего не слышал никогда вот так, вблизи. Волк завыл. Сначала тихо. Потом пронзительно и так печально, что у Минхо сердце сжалось. Один этот звук был пропитан такой грустью и таким одиночеством, что можно было подумать, что Чан всегда волком был, и человеком стал просто так — повеселиться и развеяться. Но Минхо этот вой слышал и раньше. Точно слышал. И теперь он сел рядом, поднял руку и дотянулся до холки.       — Все-таки очень уж ты неправильный волк.       Волк согласно выдохнул и привалился к Минхо теплым боком, густой шерстью щекоча лицо.

***

      — Ты разбудишь его, идиот!       — Ты сам орешь как белуга, схрена ли я виноват? И вообще, о моем сне ты так никогда не беспокоился…       — Да потому что до тебя иначе не дозовешься, дубина тугоухая!       — Я тебе задницу надеру — тогда узнаем, кто из нас тут еще дубина!       — А я тебя зачем звал, по-твоему?       — Да хрен тебя знает, ты всегда орешь — по поводу и без.       — Я тебе хвост в жопу засуну, понял?!       — Это мы еще посмотрим!       — А что думаешь, я ссыкло, что ли?       Минхо привык просыпаться от шлепка по лицу, от холодной воды на подушке или от удара головой об пол, пока его стряхивают с кровати, и ему потребовалось намного больше, чем несколько дней, чтобы не подскакивать от малейшего шороха, а при первом же громком звуке совать голову под подушку и мирно спать дальше — хотя последнее редко ему удавалось. Все жители дома как будто чувствовали, что он проснулся — на кухне тут же начинался дикий, невообразимый грохот посуды, хотя бы и за ним следовал безумно вкусный запах свежей домашней еды. Но если и это не помогало — старая деревянная дверь на улицу, которая и Минхо-то поддавалась с трудом, распахивалась под напором тяжелой лапы и по Минхо как будто пробегал табун слонов — на его теле не оставалось ни единого живого места. Только ему не приходилось плакать из-за этого. Напротив, теперь ему приходилось сдерживать улыбку, чтобы поглядеть как можно суровее на радостно скачущего по его комнате кругами волка и сделать вид, что он уворачивается от слюнявого языка, лижущего его руки и лицо. К такому приветствию он привык быстрее, чем мог себе представить.       — Да проснулся я, проснулся, видишь? Хватит. Господи, Чан, перестань! Я не дам тебе себя съесть вместо завтрака, слышишь?       Волк лаял так радостно и так громко, что Минхо снова приходилось затыкать уши. Минхо боялся всех и вся, кроме этого волка.       Встать с матраса каждое утро для него было целым испытанием — у него болело все тело и проходить, казалось, не собиралось. Каждый божий день он ходил с Чаном на «прогулку». Она начиналась сразу после завтрака и заканчивалась далеко за полночь. И почти все это время Минхо приходилось бегать, прыгать и карабкаться, потому что угнаться за оборотнем — дело не из легких, а угнаться он был обязан.       Минхо не должен был выпускать Чана из поля зрения ни на минуту.       — Понимаешь, мы не знаем, когда может начаться превращение. Ну знаешь, насовсем. Его может просто переклинить на секунду, а когда он опомнится — не сможет вернуться, — в первое же утро за обеденным столом, выходившим одним концом прямо на крытую летнюю кухню, Джисон внимательно приглянулся к понурому виду их непрошеного соседа, который завесился отросшими волосами и уткнулся носом в тарелку с ароматным и настолько сытным завтраком, что он мог бы с лихвой накормить и троих, но к которому он даже не притронулся. После нескольких минут молчания и громкого чавканья из-под стола, Джисон развел руками, — Нет, если не хочешь — просто сиди здесь, мы с Бином по очереди будем его пасти, но просто…       — Но?       — Ты ведь понимаешь его?       Минхо опешил. Ничего он не понимал. Чан, казалось мог понимать что он говорил. Но Минхо? Нет, он ни слова не мог понять из того, что рычал и выл Чан. Но он почувствовал что-то пушистое щекочущее его ногу под столом, и он понимал это. Мог понимать движения, прижатые к голове уши и беспорядочные мотания мордой, он видел виляющий хвост, видел глаза — яркие светлые глаза, и тогда ему действительно казалось, что он понимал его. Мог бы понять. Он не мог бы сложить ни единого связного предложения у себя в голове из того, что он понимал, но все же.       — Чанбин может его понимать — он вообще с животными хорошо общается. А вот я — я в этом полный ноль. Так что можете с ним меняться местами, если хочешь.       — Я все сделаю. Я хочу помочь.       Минхо еще не знал что эти слова, сказанные то ли в порыве сострадания, то ли чувства вины, в первые же несколько дней обернутся ему растертыми кровь ногами, искусанными и кровоточащими пальцами, ноющими костями, полным отчуждением от людей и абсолютной кашей в голове. Но понял он это прямо посреди урока, когда нудную лекцию прервал смертельно тоскливый, заунывный вой.       — Что это?       — Мамочки…       — Вы слышали? Весь город на ушах стоит.       — Не волнуйтесь, волки не станут трогать людей. И не станут оставаться здесь надолго. Давайте, соберитесь, продолжаем.       Минхо пригнулся над своим столом так, будто все могли подумать, что это он выл. Чан не хотел отпускать его сегодня. Чан не хотел его отпускать вообще, но Минхо нужно было хотя бы на секундочку вырваться из того сумасшедшего дома, куда он попал против своей воли. А теперь, он, на полусогнутых проскользнув по коридорам и лестницам, чтобы не попасться патрулирующим заведующим, пролетел через футбольное поле, перемахнул через трибуны и, забежав за первое же дерево, столкнулся нос к носу с волком.       — Что ты творишь?! — волк при виде его замахал хвостом, радостно вывалил язык и затявкал все равно что щенок. Все норовил подлезть под руку мордой, ухом, но Минхо оставался непреклонен, — Если тебя заметят, если увидят здесь, — Чан, вас всех убьют! Неужели ты не понимаешь?       Чан понимал. Он взвыл протяжно, громко так, что Минхо замахал на него руками, схватил пальцами за морду и сжал челюсти.       — Тише ты!       Волк лизнул его руку, и пока Минхо вытирал ладонь о штанину, отпрыгнул, широко расставив лапы и махая хвостом как заведенный. Играться хотел. Соскучился. Минхо не привык к такому. Но с тяжелым вздохом и недовольной миной, скрывающей широкую улыбку, он щелкнул его по носу и побежал вперед, думая только о том, как бы побыстрее увести его подальше от школы. Теперь он с каждым днем он чувствовал, как его ноги становятся сильнее, как он может держать в легких все больше и больше кислорода, как стал ловчее уворачиваться от хлещущих по лицу веток и норовивших прикусить ладонь острых зубов.       — Доброе утро.       — До-доброе, — Джисон увернулся от удара бамбуковой палкой, прогнувшись чуть ли не до земли и став на мостик, и тут же снова встал на ноги, — Э, э, э, все брейк! Брейк, бля! Стоп игра.       Запыхавшийся и раскрасневшийся Чанбин исподлобья глянул и стоявшего на крыльце Минхо, пробурчал что-то вроде приветствия и, опираясь на палку, присел на корточки перед волком. Джисон же плюхнулся на ступеньки у ног Минхо, пальцами до костей проминая плечо.       — Ты классно двигаешься.       Он пожал плечами и тут же сморщился, сминая кожу у шеи:       — Тут нет ничего сложного. Нужно просто немного сноровки и волчьей выносливости, — Минхо оставалось только позавидовать про себя, молча. Но, оказалось, что волчий нюх мог улавливать намного больше, чем просто следы животных. Джисон обернулся на него всем корпусом, чтобы не тревожить лишний раз шею, — Знаешь, даже я за такое короткое время понял, что, когда ты так молчишь — тебя так и прет сморозить какую-нибудь херню. А ну выкладывай.       Минхо поджал губы и пожал плечами, игнорируя упрямый взгляд себе в печёнку.       — Что, Чан нассал тебе в кровать?       — Что?! Нет!       — Ну и не беси тогда, — подытожил Джисон и отвернулся, вытирая ладони о штанины. Для него все было до одури просто. И майки на нем не наблюдалось, — Бин будет, конечно, против… Но он погундит и перестанет. Ну и ладно. Тогда — ну тогда пошли.       — Куда?       — Пошли, пошли, давай. Лучший способ проснуться — отжаться сотню раз, — Джисон поднял с земли свою палку и встал посреди двора. Минхо не сдвинулся с места, и Джисон угрожающе поднял ее вверх, — Тащи свою тощую задницу сюда тебе говорят!       До слуха Минхо тут же донесся приглушенный рык. Серебристая шерсть волка чуть затопорщилась на холке. Минхо почувствовал вдруг, как расплывается в глупой ухмылке, и поспешил спрятать ее, плотно сомкнув губы и глядя исподлобья. Он и сам хотел попросить — просто посмотреть хотя бы, но он слишком стеснялся.       Джисон тут же примирительно поднял руки:       — Я просто хочу его погонять немножко. Потренируем молодца.       — Это с какой такой радости? — мрачно бросил Чанбин через плечо.       — Ну ты посмотри на него — хиленький какой — смотреть же жалко! — Минхо хотел было возразить, но ему даже чихнуть бы никто не позволил, Джисон ткнул своей бамбуковой палкой в Чанбина — А если ты за него возьмешься — так вообще же красавец будет парнишка!       — Если я за него возьмусь — он сломается, — Чанбин встал и повел головой, разминая шею.       Минхо сглотнул. Уж с кем с кем, а с Чанбином он бы ни за что и не подумал тягаться. Он видел его волка — он был самым крупным в их стае — крупный, даже крупнее Чана, с бурыми подпалинами, его шерсть отливала сталью. Но он так же видел как-то раз, как Джисон, уже превратившись и абсолютно не стесняясь своей наготы почесал этого грозного волка за ушком — и тот тут же грохнулся на землю лапами кверху, подставляя пузо и вывалив влажный язык на прелые листья.       И Минхо, кусая до крови щеки, чтобы ему не дай Бог не прилетело бамбуковой палкой по макушке за непрошеную ухмылку — он скинул свою куртку, спустился с крыльца и смело встал перед Джисоном.       Джисон просиял:       — Вот это я понимаю. Вот это другое дело. Через месяц из тебя, глядишь, что-нибудь, и выйдет.       И он оказался прав. Джисон всегда оказывался прав, даже если зачастую не замечал этого — ему просто было не до этого. Обычно он пожимал плечами, и говорил что-то вроде: «Ну и чудненько», как будто он здесь — вообще не при делах. Но на этот раз он оказался прав даже насчет Чанбина: каким бы устрашающим он не выглядел на первый взгляд и как бы злобно не зыркал на Минхо — он только отказывался давать Джисону какие-либо советы по поводу их тренировок и исподтишка подкладывал Минхо порцию побольше за обедом.       В маленьком городке на краю леса настали действительно странные времена. Осень в том году выдалась мрачной и туманной. Без конца моросил дождь. Темнеть стало слишком рано. Запах заиндевевшей травы и неминуемо приближавшейся зимы мешался с запахом прелых листьев и свежих опавших иголок и морозил ноздри по утрам. Но волкам это все, казалось, было ни по чем. Они только больше носились по лесу, больше ели и больше пушнели с каждым днем.       Минхо пришлось приучить себя к тому, что рычание и клацанье пасти за его дверью — еще не значит немедленную опасность, а то, что его причинные места непрестанно обнюхивают — еще не значит домогательство и не повод оттаскать мохнатое ухо. Ему пришлось привыкнуть к тому, что если двое братьев кричат и дерутся — это не значит, что и ему тоже достанется. Хотя, наверное, в глубине души он все время ожидал этого. Например, когда он впервые открыл дверь на улицу и увидел замахивающуюся когтистую лапу и желтоватые клыки, вцепившиеся в чужую холку — его первым порывом было закричать что было мочи. Он отпрянул, запнулся о порог и мешком повалился на пол комнаты, закрывая голову руками. Он до смерти перепугался.       Волк Джисона был черным. Таким черным, что в свете рассеянного утреннего солнца его шерсть, казалось, отливала чернильно-синим. Как только трясущиеся пальцы Минхо потрепали его за ухом — он перестал казаться таким уж устрашающим на вид, а превратился в шкодливого и упрямого пса. Да и размерами он явно уступал что волку Чанбина, что Чана. Зато был намного проворнее, ловчее и быстрее их вместе взятых. Именно поэтому Чанбин и оказался весь перепачкан.       А грызлись они просто так.       Игрались.       Это для них тоже была своеобразная тренировка. Утренний ритуал. И Минхо вовсе нечего было бояться. Но он предпочитал все же отсиживаться в своей комнате, прислушиваясь к рычанию и клацанью зубов и высовывая свой нос из двери только когда снова мог слышать человеческие голоса. Чан с этим его поведением был абсолютно не согласен. Он совершенно беспардонным образом зубами вцепившись в край пижамы, вытаскивал его из-под одеяла и за шкирку — на улицу, на морозный воздух. И Минхо стучал зубами от холода, пока мохнатый бок не обвивался вокруг него и не согревал, и вздрагивал каждый раз, когда волк в два раза больше него поднимал когтистую лапу, но сопротивляться никак не мог. Хотя бы потому, что он был куда слабее огромного волка.       Но у него было достаточно времени чтобы привыкнуть. Люди вообще удивительно приспособлены чтобы привыкать к чему угодно в рекордные сроки. Вот и Минхо привык.       Раньше он был уверен в том, что знает лес вокруг городка — по крайней мере ту его часть, которой он отчаянно карабкался по склону холма — как свои пять пальцев. Но Минхо быстро понял, что еще никогда так не ошибался. Чан вел его по тропинкам, которые могли знать только дикие животные. Показывал ему места охоты, водопоя, сбора ягод и грибов, предупреждал о ловушках, которые он же сам и устанавливал, показывал, как пробираться через непроходимые колючие заросли и дергал за рукав куртки, пожалуй, слишком сильно, когда Минхо нечаянно прикасался к чему-то ядовитому.       И пока угнаться за волком в первые дни их прогулок для Минхо было задачей практически невыполнимой, он искренне наслаждался каждой секундой их привалов, когда он мог сидеть в тишине леса так, будто никаких забот больше не существовало в мире. У них появился свой собственный маршрут, по которому они начинали свой путь каждый день.       В его извечном блокноте появилось куда больше рисунков волков в самых разных и странных положениях и состояниях. Когда он попытался нарисовать очередную утреннюю стычку Чанбина и Джисона, в конечном счете это выглядело как одна большая черная каракуля посреди листа. Волк сзади — с хвоста — выглядел весьма странно и больше походил на член, чем так как Минхо видел это каждый божий день. Один раз он даже попытался нарисовать оленя, на которого решил поохотиться Чан, но спугнул его и тот убежал. Чан целый день потом на него порыкивал, и с тех пор оставлял Минхо отсиживаться где-нибудь неподалеку, пока сам уходил охотиться и возвращался уже с добычей.       Сначала Минхо это пугало — вид окровавленной пасти и еще дергающихся мышц в острых клыках. Когда Чан впервые вернулся к нему с торчащим изо рта клоком чужой шерсти и хрустом мелких косточек на зубах — Минхо хотелось убежать как можно дальше из этого места и никогда сюда и носа не казать даже. Забыть все, как страшный сон. Он на Чана даже смотреть не мог весь оставшийся день, как бы тот ни скулил, ни подлезал ему под руку и ни покусывал пальцы.       Но он не сбежал. Волки должны охотится, такова их природа. Минхо понял это довольно скоро. Когда он впервые увидел, как Чан загнал в тупик зайца и перегрыз ему хребет — его замутило и он поспешил отвернуться и уйти, пока волк не закончит со своей трапезой. Когда Чан переломил крыло утке и хлюпая мокрой шерстью, на которую тут же налип слой мокрых листьев, гордо понес ее домой к столу — Минхо просто пошел следом. Но когда он увидел голову оленя, гниющую, и зловонную, кишащую личинками, снующими по черневшим выдранным мышцам и артериям, но все так же свисавшую с перекинувшееся через обрыв трухлявое дерево — он уселся на старый замшелый пень, достал свой блокнот и огрызок карандаша и принялся рисовать. Чан восседал рядом, прислушиваясь и принюхиваясь к густому влажному воздуху. Уши беспокойно крутились в разные стороны:       «Мы на чужой территории»       — Вы поэтому не доели? — усмехнулся Минхо.       Пушистый хвост стал торчком.       «В этих лесах охотимся не только мы. Не забывай»       Джисон действительно был прав, и Минхо с каждым днем понимал Чана все лучше и лучше. У них появился свой язык — отрывочный и непонятный никому, кроме них, основанный больше на языке тела; на движениях больше, чем на словах. И к тому времени, когда тающий серп луны почти исчез с небосклона, он стал быстрее, сильнее и ловчее, благодаря неустанным усилиям своего наставника — Джисон был вполне доволен своей работой, хотя и выражал это только тем, что давал Минхо почесать себя между ушами в волчьем обличии.       Пока на одной из их утренних тренировок Минхо не сбил Джисона с ног.       — Ха! Лошара, — радостно констатировал Чанбин, пока Джисон пытался отряхнуться от осенней грязи. Это произошло так неожиданно, что Минхо даже не успел понять, что случилось. У него неплохо стало получаться держать равновесие — годы хождения по трухлявым поваленным деревьям над оврагами давали о себе знать. Он научился уворачиваться, у него это даже неплохо получалось. И вот он отпрыгнул от длинного конца бамбуковой палки и присел, упираясь одной рукой в землю, пока другой удерживал свою палку за спиной, когда вдруг ему показалось, как по земле, прямо по размытой дождем грязи, прошла короткая рябь прямо к ногам его противника, и Джисон вдруг отлетел на добрых пару метров назад и плюхнулся спиной в лужу.       — Ты в порядке? — Минхо протянул ему руку, помогая встать. Джисон закряхтел.       — Нормально. Ты бы следил за своим оружием получше, не размахивай так лишний раз.       — Извини. Я случайно.       — Да нет, ты молодец.       Они с Чанбином переглянулись, но ничего не сказали. Тренировка продолжилась, но Минхо уже не мог сосредоточиться. Он все смотрел норовил посмотреть на свои руки, увидеть что-то необычное в них и потому пропускал один удар за другим. Он не мог понять, что случилось. Он был уверен, что не касался Джисона. Он точно не целился в него, а если бы даже нечаянно задел концом своей палки, то наверняка почувствовал бы это.       — Что скажешь? — Минхо сидел на замшелом пне, отполированном дождями и снова разглядывал свои руки. Он должен был насобирать грибов, пока Чан охотился, и бродил в поисках ведьминых кругов из сыроежек, точно зная, что волк его все равно найдет, где бы он ни был, но отвлекся и напрочь забыл об этом. Чан, неся в окровавленной пасти пару мертвых зайцев с перебитыми шеями, неопределенно мотнул ухом, — Вот и я не знаю. Странно все это.       Чан, казалось, ни на какие такие странности не обращал никакого внимания. Он становился все беспокойнее, чем дольше оставался в шкуре волка. То ли блохи его мучали, то ли угрызения совести. Минхо даже попытался увеличить ему нагрузку, выгулять его подольше, как хорошего домашнего пса. Но Чан все время то убегал от него, заставляя искать его по всему лесу, подвывая из-за каждого дерева, то возвращался обратно с вываленным из пасти языком и оставляя за собой мокрый след из слюней. Он обнюхивал и метил чуть ли не каждое попадавшееся ему на пути дерево. То самого Минхо заставлял крутиться волчком на месте, нюхая с ног до головы: и ладони и шею и живот под курткой. Минхо только разводил про себя руками — не ему было судить о том, что было странно вокруг него, а что — еще страннее. Все что ему оставалось это смиренно ждать окончание этого проклятого месяца — следующего полнолуния.       Но как бы хорошо Минхо ни научился понимать Чана — он все еще не заметил когда тот начал дичать. Это произошло совсем не так, как Минхо себе это представлял — не так, как рассказывал Джисон — Чан не стал вдруг кидаться на своих же и не стал ужасным и страшным зверем в один момент. Напротив, он становился все игривее и игривее, ластился и привязывался все больше, пускал Минхо пыль в глаза и сбивал с толку. Уводил его с каждым разом все дальше в лес — а глупый Минхо только и рад был. Чан раз за разом водил его по одной и той же тропе, пока однажды не свернул совсем в другую сторону и не скрылся в чаще деревьев. Минхо только и успел увидеть, как за необъятным стволом мелькнул серый хвост.       Волк оказался хитрее лисицы.       — Эй, подожди меня!       Это началось именно тогда, хотя бы и Минхо, игравший с веселившимся волком в прятки в лесу и не мог этого знать. Он не мог знать, что пока он, запыхавшийся и раскрасневшийся, смеялся до слез над тем как Чан глупо расставлял лапы и поднимал хвост, прося, чтобы с ним поиграли — он сам себя загонял в ловушку, из которой ему было не выбраться.       Волк водил его за нос, то позволяя себя догонять, то снова убегая вперед и заставляя идти только на слух. Он то появлялся из-за деревьев, чтобы прихватить зубами за штанину или за полу своего же свитера, то снова исчезал и только подвывал хрипло, нагоняя страху и смеху. Так чтобы, Минхо и правда было смешно и весело. Чтобы сначала он шел. Потом бежал. Потом бежал вприпрыжку — счастливый — все дальше и дальше, пока волк водил его кругами — все быстрее и быстрее, чтобы догонял его, пока не вылетел на разостлавшуюся подстилкой из сосновых иголок и сухой хрустящей травы полянку среди вековых сосен. Волк повалился на нее и принялся кататься и тереться спиной как самый обычный дворовой пес, виляя хвостом и подставляя мохнатое пузо.       Минхо тогда рассмеялся. Иголки пружинили под ногами. Он рванулся вперед, думая, что вот-вот выиграет в этой их игре, но волк так же ловко увернулся и отпрыгнул прочь, низко прогибая передние лапы и виляя хвостом что есть мочи.       — Не честно!       Наматывая круги по кромке полянки, все еще играясь — поддаваясь и снова в последний момент выскальзывая из покрасневших на холоде рук, уворачиваясь от звонкого смеха, волк загнал Минхо в самый центр, бегая вокруг него, кружа голову и сбивая с толку своей игрой. И когда Минхо казалось бы вцепился в его шкуру руками, скаля зубы в довольной улыбке:       — Попался!       Волк прыгнул. Минхо повалился на спину, опешил на мгновение и засмеялся пуще прежнего, как увидел, как смешно и глупо и совсем не страшно выглядит волк вот так, снизу.       Но это ему только показалось.       — Ну хорошо, хорошо, ты победил! Сдаюсь.       Дело в том, что этот волк был намного больше и крупнее человека. Все еще мельче волка Чанбина, он был практически ростом с самого Минхо. И поэтому, когда Минхо со смехом попытался увернуться от носа, щекочущего шею, и слюнявого языка, лижущего лицо и уши, и перевернулся с бока на живот, и попытался удрать — на его спину, прямо между лопаток — наступила тяжелая лапа.       Смех оборвался не сразу. Минхо не видно теперь было диких горящих глаз и насторожился он только тогда, как после шутливого пинка под хвост, его прижало к земле только сильнее.       — Чан?       Стоило ему попытаться перевернуться, попытаться вырваться и скинуть с себя, несомненно, шутливую угрозу — Минхо почувствовал когти сквозь ткань и кожу.       — Эй, хватит, не смешно уже! Я сдаюсь — слышишь? Пусти!       Минхо почувствовал тяжелое дыхание прямо у уха и зубы на холке, когда зашарил руками по сухим иглам и листьям, в надежде что он сможет уцепиться хоть за что-нибудь. Минхо дернулся — и почувствовал тошноту и вдруг — страх — дикий, парализующий ужас, когда волк осел весь, навалился на него всем телом, прихватив зубами за плечо и начал тереться об него всей своей громадной, тяжелой тушей. Шерсть лезла в лицо и не давала дышать, сухие иголки кололи щеки. Пахло мокрой псиной и сладковатым запахом падали из пасти. Крик застрял где-то в горле — Минхо не мог пошевелиться, не мог произнести ни звука. Он мог только лежать, сдирать ногти о твердую землю и надеяться на то, что зубы не прокусят твердую кожу его куртки так скоро, надеяться на то, что это закончится быстро. Он задыхался от тяжести и ему казалось не дышал вовсе, он зажмурился так крепко, что перед глазами поплыли белые звезды.       Он не услышал приближавшихся шагов, зато почувствовал, как хватка на его плече усилилась, как волк остановился и замер. Собственной кожей почувствовал зарождающийся в глотке рык. Этот рык был предупреждающий. Угрожающий. Собственнический. Минхо учился их различать.       Но раздался еще один голос — где-то над ним, впереди — низкий, раскатистый лай прорезал тишину полянки и в то же мгновение тяжесть с него вдруг пропала, и Минхо — как только снова смог управлять своим телом и наученный горьким опытом — не теряя ни секунды и не оборачиваясь — бросился наутек так быстро, как позволяли отнявшиеся от страха ноги. За его спиной — возня и лай, и рычание, и снова лай, лай, лай. Минхо казалось — он слышал в этом лае свое имя, но он не останавливался. Он запинался о корни и цеплялся руками за низко нависшие веки. Он собрал на своем свитере все колючки, которые только росли в том лесу, но он все-таки добежал. Все это время не прошло даром, и ноги сами принесли его к дому — к широкому двору, обнесенному каменной стеной и к деревянному столу под болтающейся голой лампочкой — к видимости безопасности.       Минхо не хотел знать, что с ним только что произошло, он не хотел об этом думать. Он не хотел вспоминать ни секунды этого дня. Но за столом сидел Джисон. И он не дал бы ему забыть просто так.       — Что стряслось?       Минхо знал, конечно, что ему еще много предстоит узнать об оборотнях, но не так. Ему хотелось, чтобы этот день закончился, чтобы его и вовсе никогда не было, потому что как бы плохо с ним не обращались раньше родители — такого с ним никогда не происходило. Минхо думал, что не сможет сказать и слова, думал, что это выше его сил теперь, но когда он открыл рот, чтобы сделать очередной вдох — из него вырвался крик:       — Что, черт возьми, с ним не так?!       — С кем из них? — невозмутимо переспросил Джисон.       — С Чаном, мать его! — снова вскричал было Минхо, но Джисон зашипел на него похлеще гремучей змеи.       — Ш-ш-ш! Тихо ты! Маму не тронь. Разбудишь еще — мало не покажется.       — Да какая разница! — Минхо кричал теперь шепотом, — Клянусь, если бы Чанбин не подоспел…       — Что?       — Да я бы… Да он… Господи, — вдруг сдулся Минхо, закрывая лицо руками и грузно валясь на деревянную табуретку. Он не знал как сказать. Он не привык делиться с кем-то — что бы с ним ни происходило. Но Джисон вдруг напрягся.       — Минхо, что? Он тебя укусил?       Минхо пощупал плечо через водолазку. Ничего больше синяка от клыка на косточке ключицы не осталось.       — Вроде нет. Нет…       — Что тогда?       Минхо молчал.       — У него гон начался?       — Что?       — Гон.       — Как?       — Да как обычно. Как у животных, — пожал плечами Джисон, — У нас, у оборотней, очень много от животных. И стая, и гон, и течки, и территории — все как положено.       Минхо вылупился на Джисона как баран на новые ворота. Он такое слышал только на уроках биологии, да о дворовых кошках, которых коты драли в течку. Но теперь это имело смысл. Дикий и ужасный и мерзкий — но — смысл.       — Значит я прав, — кивнул сам себе Джисон, — Прости. Я, как-то, честно говоря, и забыл, что у него гон должен был начаться. Он всегда сам с этим справлялся, мы и не замечали даже. Только рановато что-то, — Джисон задумчиво уставился в мрачное небо, но тот же оборвал сам себя, — Ты в порядке? Как ты сбежал вообще?       — Чанбин, — только и смог выдавить из себя Минхо. Джисон выдохнул и кивнул.       — Слава богу. Черт, надо найти его — одному ему теперь с Чаном сложно будет справиться. Ты точно в норме?       — Что вы с ним сделаете? — Минхо удивился собственному вопросу. Но это первое, что пришло ему в голову. Он не сумел остановить себя. И он совершенно точно был очень далеко от нормы.       — Да ничего с твоим зверьком не случится, не ссы. Просто надо пару дней держать его подальше отсюда. Ну, от тебя. И тебе бы, знаешь, не высовываться. Он сейчас не совсем понимает что творит. Сам понимаешь.       Минхо не понимал. Не хотел понимать. Все бы отдал, чтобы не понимать. И, видимо, со стороны он выглядел совсем уж дико, потому что хоть на секунду, но Джисон сжалился над ним:       — Ну, или не понимаешь… Ну слушай, на самом деле у нас вообще не совсем обычная стая. Знаешь, в стаях же обычно альфы, омеги, беты… Ну не смотри на меня так — это все знают, мы это на биологии проходим! Вот, а мы тут все альфы собрались. Вожак у нас, как ты мог понять — Мамочка. Но да, Чан — альфа, я тоже, Чанбин долго пытался всех уверить что он бета-одиночка и все ходил за нами хвостиком, но, серьезно — этому даже ты бы, мне думается, не поверил. Ну вот, и альфа обычно сам выбирает себе омегу для спаривания в гон, но так как у нас случай не совсем обычный, и ты — не то чтобы омега — то мы имеем то, что имеем.       — О Боже, — Минхо стукнулся лбом о деревянный стол специально посильнее, в крошечной, призрачной надежде, что у него мозги встанут на место, и он вдруг проснется, — Куда ж я попал?..       Джисон заржал как скотина. Минхо не смешно было ни капли.       — Ну, ну, не падай духом. Это я так, в двух словах, в общем. Я вообще только начал. Просто тебя жалею.       — Я и правда так больше не могу, — Минхо теперь особенно был совсем не в том состоянии, чтобы воспринимать бред, лившийся на него со всех сторон. Весь адреналин вышел. И теперь на старом деревянном табурете сидел не больше, чем полуживой мешок с костями. И все же у Джисона был свой козырь в рукаве:       — Сможешь, если хочешь узнать, почему Чан сделал то, что сделал, — Минхо вполне был готов сказать уверенное: «нет», — Я имею в виду не сейчас — а почему он теперь волком бегает? Хотя, к «сейчас» это тоже относится.       Минхо медленно поднял голову. Сказать уверенное «нет» никак не выходило — губы его не слушались, усталость навалилась на него мертвенным грузом. И поэтому Джисон просто продолжал:       — Ты ж знаешь, что когда волк выбирает себе пару, то — как это в книжках пишут, в учебниках, — он выбирает ее на всю жизнь. Но бывает и так, что пара предназначена волку с самого начала его жизни, с самого рождения. Это редкость, но так бывает. Понимаешь?       Минхо медленно покачал головой.       — Нет.       — А мне кажется понимаешь.       — Нет. Это уже бред. Полный абсурд. И я тут не при чем.       — Не-ет, ты — как раз-таки при чем. Потому что Чан ни за что не стал бы этого делать, понимаешь? Ни за что не привел бы тебя сюда, ни за что не отдал свою собственную жизнь, если бы ты не был его истинной парой. Той самой, которая с рождения типа — ну ты понял.       — Перестань! Я не один из вас, на меня это — этот весь… на меня это не распространяется, понятно?       — Ты можешь думать что хочешь. Я тебе просто говорю как оно есть.       — Но мы с ним даже никогда!..       — Да и не надо, — снова бесстрастно пожал плечами Джисон и сложил руки на широкой груди, — Тут дело не в том, какие у вас были отношения до этого, а в… даже не знаю. У меня такого нет, я тебе тут теорию рассказываю, если что. Но я точно знаю, что когда ты чувствуешь запах того, кто тебе предназначен, то ты просто знаешь. Сразу же. Этот человек — твой. В смысле, не важно — волк ты или человек — это не имеет значения.       — Но если, — Минхо жутко запинался от волнения. У него вспотели ладони, по спине бегали мурашки, его морозило, — Если я — если он мне даже не нравится? После того, что он сделал…       — А он тебе даже не нравится? Ты вызвался носиться за ним целый месяц просто из благодарности?       — Ну и что, если так? Если мне просто некуда больше пойти?       — Да ничего. Не страшно. Если ты говоришь, что на тебя это не распространяется, что ты обычный человек, то эта связь односторонняя и тебя никак не коснется. Но твой запах может держать его в узде. В сознании. Понимаешь? — Минхо смотрел на него так, что было видно сразу — он бы все отдал, только бы не понимать. Джисон встал, — До поры до времени. Но теперь — раз уж Чан и вправду начал терять то немногое, что дала ему матушка природа, — то тебе и правда лучше пару дней дома отсидеться. Ради своего же собственного благополучия. Ты — его истинная пара, а в животном виде контролировать свои желания намного сложнее, чем в человеческом — уж поверь мне.       — Я для этого ничего не сделал.       — Тебе не надо было ничего для этого делать. Это просто есть. И так было с самого начала, даже если ты об этом не знал.       — Прости, но я тебе не верю.       Джисон мог только снова пожать плечами. Ему нечего было больше сказать. Он мог только пробормотать себе под нос что-то вроде: «Блин, я Чанбину за такое всю дичь за следующий месяц отдам. Серьезно. Во дает…», расстегнуть ремень и снять свои любимые джинсы, чтобы не дай Бог не порвать их. Ему нужно было бежать за Чанбином прямо сейчас, пока он еще мог хоть чем-то помочь.       Минхо еще не знал об этом, когда спешил спрятаться в доме, укутаться в одеяло и носа не совать вон из комнаты, но ему предстояло увидеть все своими глазами всего через несколько дней.       Все началось рано утром. С Минхо уже привычно стянула одеяло зубастая морда, обнюхала его с головы до пят, щекоча до слез, лизнула в лицо, в щеку, в руку и коротким воем объявила о начале нового дня.       Чан вернулся домой накануне. Он выглядел уставшим и осунувшимся, со свалявшейся на пузе шерстью, и семенил еле-еле, но первым делом подошел к стойко встретившему его Минхо, ткнулся носом ему в грудь и жалобно заскулил. Мордой подлез под руку, подмышку, обнюхал всего с головы до пят, как любил всегда делать с утра, слюняво лизнул куда-то в ухо и завертелся волчком вокруг, хвостом елозя по ногам. Ему было очень, очень, очень жаль.       У Минхо сердце ушло в пятки от нахлынувших воспоминаний, его пробила дрожь. И все же он не смог его прогнать. Подцепил морду руками, заглянул в виноватые, человеческие глаза и только слабо, нерешительно улыбнулся.       — Ты очень меня напугал.       После того разговора с Джисоном он все пытался понять — что это были за запахи о которых он говорил? Но сколько он не принюхивался вокруг — он чувствовал только сырость леса, запах прелых листьев и горячей еды из вечно дымящей и пыхтящей кухни. А один из свитеров, которые ему выдали заместо порванной водолазки, и который когда-то, как выяснилось, принадлежал Чану — не пах ничем, кроме собачьей подстилки.       Теперь Минхо уже самостоятельно, и не опасаясь быть растерзанным, раздвигал тяжелые скрипучие двери и приступал к тренировке. С одной стороны ничего уже не могло быть хуже, чем то, что случилось с ним, а с другой — так он чувствовал себя куда лучше. Но в тот день — стоило напротив него стать Джисону в своем волчьем обличии, как в настежь распахнутые ворота двора вошли люди: мужчина был очень высок и широк, с седыми усами подковой и блестящей плешью под ковбойской шляпой. Две девушки за его спиной — абсолютно неразличимые между собой — приветливо улыбнулись черному волку и тут же почесали его за ухом, стоило ему подбежать и благосклонно подставить холку.       Городок посреди леса был маленький, все друг друга знали в лицо, каждый знал какая у кого лужайка, но этих людей Минхо видел впервые. Чанбин поспешил к ним, Чан встал рядом с Минхо, уложив громадную морду ему на плечо.       — Новенький у вас? — спросил мужчина с жирным южным акцентом, сердечно пожимая руку Чанбину.       — Не совсем, — сухо ответил он, и повел их в дом, — Пойдемте, я подготовил вам комнату.       — Кто это? — тихо спросил Минхо на ухо волку. Чан только мягко фыркнул. «Родственники» — понял Минхо, и не стал больше задавать вопросов. Ни у кого не было времени ему отвечать. Люди все продолжали прибывать до самого вечера — по одному и целыми компаниями — в человеческом обличии и в волчьем. Мама стряпала на кухне, пока ей приносили с охоты свежие, только что убитые туши, чтобы накормить всех гостей. В лесу раздавался невообразимый шум — пилили и рубили самые высокие сосны, складывая порубленные стволы шалашом над горой сухого валежника прямо посреди свежевыметенного двора.       Минхо смотрел со стороны. Не помогал и не подходил ближе. Он не знал, что это — собрание, праздник или языческое поклонение, но здесь он был еще больше лишним, чем просто в этом доме и в этой маленьком мирке, расположившимся на задворках его старого дома. Но когда время пришло и все расселись на поваленные бревна вокруг грудой черневшего костра, мокрый нос осторожно подтолкнул его в спину, и Минхо послушно пошел. Ему оставили место рядом с Мамой.       Костер взвился в черное ночное небо ярким пламенем. Все радовались и хлопали, и Минхо не мог не радоваться и не хлопать вместе с ними, завороженный зрелищем ярко и горячо трещащих поленьев. Стало светло как днем и жарко — все равно что в летнюю полуденную духоту. Минхо и ел и пил со всеми, слушая их разговоры, и чувство, разливавшееся в его груди пугало. Оно было настолько теплым и умиротворенным, оно дарило надежду и спокойствие, и Минхо просто не мог ему довериться.       Но вопреки всему, вопреки самому себе, он чувствовал, как согревается. Как будто сама кровь его согревалась и растекалась тягучей патокой по венам. Он не чувствовал себя пьяным, но чувствовал себя разморенным и сонным. Голоса слились в один сплошной гул, зарево костра яркими всполохами играло на лицах, кончики пальцев начало покалывать от тепла и домашней бражки. В голове, в кои-то веки было совершенно пусто. Минхо посмотрел вниз на свои руки. Согнул и разогнул пальцы. От жара костра было горячо и приятно, и пламя как будто обжигало его изнутри. Он Чувствовал, как внутри, под кожей горят следы от зубов на укушенной руке. Он чувствовал на себе этот неотрывный, пронзительный и щекочущий где-то под ребрами взгляд — взгляд волка. Он чувствовал его на себе весь вечер. Он чувствовал в своих руках силу, какую никогда не чувствовал прежде.       И прежде, чем он успел подумать, пальцы сами щелкнули, кожа стерлась о кожу.       В одно мгновение ему показалось, что огонь пробежался по венам, как будто его накачали алкоголем по самое не хочу. На мгновение глаза застлала белая пелена, будто яркая огненная вспышка — но он просто моргнул. Ничего не изменилось. Только следы в пыли вокруг его ног стерлись и смешались.       Но Минхо так понравилось это ощущение — от него было щекотно где-то в самих костях, где-то в позвоночнике. И не зная зачем и почему, он щелкнул пальцами еще раз.       И тут же отчаянно замахал рукой в воздухе. Ему показалось, что он горит, что он нечаянно обжегся. Но когда он снова глянул на свою ладонь — на кончике его указательного пальца весело плясал слабенький огонек, как будто он держал спрятанную в рукаве сломанную зажигалку. Этот огонь не обжигал и не причинял ему боли. Но и пропадать он не хотел — Минхо не мог его смахнуть, не мог задуть, и сколько бы не махал рукой — только прожег себе пару дырок на джинсах, да подпалил челку. Это было что-то неслыханное, Минхо и правда подумал, что горит, просто как-то неправильно, как и все, что происходило вокруг него в последнее время, как вдруг жаркую огненную пелену разрезал вопль:       — Ведьма!!!       Минхо вдруг очнулся, вскочил, прижимая руку к груди. Мужчина с усами-подковой и побагровевшим от жара и от содержимого большой деревянной чарки в его руке тычил в него толстым пальцем. Что-то неведомое поглотило его сознание, какая-то сила разлилась в нем настолько, что он напрочь забыл, что вокруг него были люди, которые теперь все как один уставились на него с такой злобой и недоверием, что казалось, готовы сжечь его тут же на месте. Почему — Минхо не знал.       — Ведьма! Ведьма!!!       — Кто привел сюда ведьму?!       — Черт возьми, откуда он взялся?       — Никто же не мог выжить…       — Гнать его! Проваливай отсюда! Тебе здесь не место.       Перед ним вдруг вздыбилась шерсть, массивная спина закрыла его ото всех — Чан прыгнул перед ним и грозно зарычал.       — Чан, не надо! — волк только огрызнулся на него, — Нет, не надо, не тронь их!       Волк неохотно послушался. Он отступил на шаг ровно настолько, чтобы прижаться к Минхо боком и злобно щериться на темные тени за огненным заревом. Все повскакивали со своих мест, готовые то ли бить, то ли защищаться, щерясь человеческими лицами на Чана точно так же как на них щерилась волчья пасть — их лица пылали и искажались в неровном свете, плыли и превращались, и Минхо действительно казалось, что они вытягивались и скалились прямо у его на глазах. Теперь, когда он стоял дальше от огня, ему стало жутко холодно. Он уцепился рукой за шерсть у волка на спине. Ему было страшно.       — Успокойтесь.       Голос у мамы был хриплый и жесткий, но теперь произвел эффект убаюкивающей колыбели. Лица приобрели свой прежний облик — все такие же с блестящими глазами в черных глазницах, побагровевшие и злые. Но они слушались ее. Она действительно была вожаком.       — А ты — подойди-ка сюда. Иди, иди, сынок, не бойся. Они тебя не тронут. Они боятся точно так же как и ты.       Минхо боялся. Минхо до ужаса, до усрачки боялся. Но волк пошел — и Минхо пошел тоже. На подгибающихся ногах, с ухающим в пятках сердцем, но — пошел.       — Дай руку, — Минхо послушно протянул ей правую руку. Она ее даже не коснулась. Огонек с его пальца пропал, — Другую руку.       Минхо боязливо протянул ей укушенную руку. Как старая гадалка она носом опустилась к его ладони и рассматривала долго, пристально, потом развернула за запястье так же долго обнюхивала предплечье, толстыми пальцами точно зная место, где каждый клык проткнул и разорвал кожу. Рука Минхо дрожала в ее руках. На ней не осталось даже шрама.       — У него это не потомственное. Его можно не бояться, — наконец объявила Мама. Огонь костра колыхнулся от пронесшегося шепота.       — Это ничего не меняет, — донеслось из толпы.       Мама повернулась к Чану:       — Кто его укусил?       «Чужак» — рыкнул Чан сквозь зубы. Все снова зашептались у Минхо за спиной. Этот шепот походил на шепот самого леса, тот что Минхо всегда убегал слушать при первой удобной возможности, и которого так страшился теперь. Одними губами он смог проговорить:       — Что со мной происходит?       Мама посмотрела на него пристально, внимательно, поверх толстых очков в роговой оправе, делавших ее подслеповатые глаза намного больше, чем они были на самом деле.       — А я думала ты знал, когда сбил моего сына с ног, — Минхо в ужасе оглянулся и нашел в толпе лицо Джисона. За ним темной горой возвышался Чанбин.       — Прости, чувак, — пожал он плечами, — Нам нужно было проверить тебя после такого. Пришлось экстренно собирать совет. Вот, — и он обвел рукой всех, собравшихся перед костром.       — Это не простой костер, — хрипло подтвердила Мама, — И мы не собираемся здесь просто так. Ты же почувствовал это?       Минхо огляделся кругом, видя только горящие огнем глаза — злые, прямо как те тогда, выглядывающие из-за темных кустов. Над ним ставили эксперимент, пока он этого даже не подозревал. Он думал что смог вырваться из того ада, в котором жил, только чтобы попасть в другую, искаженную, сумасшедшую реальность. Ему было страшно. Страшно и еще жутко несправедливо где-то внутри. Где-то наверху зашумели кроны лысых деревьев, ветви заскрипели и затрещали под напором холодного осеннего ветра, огонь полыхнул ярче и взвился выше, выбросив сноп искр в и без того звездное небо.       Мама улыбнулась на удивление тепло.       — Значит — да, — и она повелительно указала рукой за спину Минхо, — Поди, попробуй сам.       Минхо не знал, какая сила заставила его повиноваться, но он оглянулся на ярко горевший костер. Он одновременно и хотел и не хотел слушаться. Ему казалось — его на этом костре и сожгут. Но чем дольше он смотрел — тем дольше он согревал и манил его. От его тепла расслаблялось тело и улетучивались мысли. Он заставлял будто бы дышать огнем. И Минхо пошел. Не обернулся на неотступно следовавшего за ним волка, не обратил внимания на плывущие в багровом мареве застывшие в немом напряжении лица, не сказал больше ни слова — он чувствовал больше, чем когда-либо мог сказать. Больше, чем кто-либо другой мог ему объяснить.       — Давным-давно, когда ведьмы могли еще свободно разгуливать среди людей, между ними и волками существовала вражда. Волки всегда боялись огня. Он выжигал леса и убивал их дичь. Он уничтожал их жилища и обугливал шкуры. Отнимал потомство. Огонь был лучшим другом ведьм. Они пользовались им, обращались с ним так, будто он был живым. И они никак не могли существовать вместе. Не могли делить одну территорию. Но люди прознали про нас. И пока волки сумели приспособиться и слиться с людьми, всех ведьм уничтожили. Стерли с лица земли. Никого не осталось. Никому не удалось выжить. Их уничтожили тем же огнем, который их когда-то создал. Но ты — в твоей крови было что-то, что пробудилось от укуса волка. Я не могу сказать что это. Только ты сам можешь это узнать.       Минхо смотрел в огонь и видел все это. Внезапно он как будто мог видеть намного больше и куда дальше обычного человека. Он протянул руку, чтобы смахнуть чужие воспоминания, и языки пламени лизнули пальцы, протекли между и складывались в призрачные, причудливые узоры. Он испугался. От огня жар стоял невыносимый, он вспотел с головы до пят, пот градом катил со лба, заливая глаза. Но рука его осталась нетронутой. Он не обжегся. Он задрал голову вверх — туда, где за ним сверху, прищуренным веком подглядывала растущая луна. Сам бы он никогда не смог сделать этого. Но тогда Минхо вдруг зажмурился, отвернулся, набрал полную грудь воздуха и сунул руку в огонь.       Волк рядом жалобно заскулил и попятился, выскользнул из-под его прикосновения, но Минхо не отнял руки от огня.       Он все еще чувствовал жар пышущих раскаленных углей, но огонь, обволакивавший его пальцы был похож больше на мягкую прозрачную и невесомую ткань, колышущуюся на ветру. Раскаленная, она не обжигала и не причиняла боли. Минхо вынул руку и взглянул на нее. Рука осталась прежней. Он чувствовал на себе дюжину горящих недоверчивых взглядов, слышал шепот леса и течение воды, слышал голоса и запахи — он мог бы теперь взять след не хуже любого волка. Он видел тысячелетний страх и ненависть. Зола шептала ему о пиршествах и обрядах, о древней магии, к которой он, по своей собственной глупости и страшной воли случая — стал вдруг причастен.       Но так должно было произойти с самого начала.       И теперь он это знал.       Он обернулся и встретился взглядом с холодными глазами волка. Он видел, как он стоит, поджав хвост, как волк боится его, боится огня, но как Чан — та его часть, что еще пробивалась на свет — не хотела оставлять Минхо ни на мгновение.       Минхо медленно протянул руку. Почему-то это — было куда страшнее, чем совать руку в огонь — каким бы живым он ни был.       Волк посмотрел, принюхался влажным блестящим носом, потянулся вперед, и, прикрыв глаза, ткнулся мохнатым лбом в горячую ладонь.       Минхо понял наконец.       Он обхватил голову волка руками, притянул к себе, и понял о чем говорил тогда Джисон. Он понял, зачем зажегся этот костер. Он чувствовал в себе силу, какую никогда не чувствовал прежде. Она принадлежала ему, хотя он пока еще и не знал как ей управлять. Он посмотрел на Маму, и она кивнула ему. Джисон показал ему большой палец вверх. Все медленно зашевелились и расселись по своим местам.       — Только ты сможешь помочь ему.

***