Ведьмин Круг

***

      — Ты не успеешь.       Как будто чья-то невидимая рука простерлась над головой Минхо, скрывая его своей тенью ото чужих глаз. Как будто все только теперь заметили лежащее на нем проклятье. Как будто все сговорились дружить против, поспорили на него — сможет ли он вообще теперь что-то сделать своими силами. Минхо хотел быть невидимкой. Но теперь даже Джисон, который от не него не отставал ни на секунду со своими расспросами о том, о чем Минхо вообще не имел ни малейшего понятия, — даже он куда-то запропастился и не разговаривал с ним теперь больше, чем нужно было за общим обеденным столом. Все усиленно делали вид, что не замечали его.       — И тебе не за что меня благодарить. Если бы я не вмешался — он бы тебя либо затрахал до смерти, либо сожрал — одно из двух. Я знаю как это бывает, поверь. На своей шкуре знаю. А ты своей роли все еще не сыграл — так что я сделал то, что должен был. Но мы не успеем. Чтобы созвать собрание, чтобы зажечь костер — мы предупреждаем всех намного, намного раньше. В этот раз все согласились только потому, что… ну, словом, это был экстренный случай.       Единственный, кто все еще оставался на его стороне — был волк. То, что осталось от Чана — теперь, когда по расчетам Минхо до полнолуния оставалось всего пару дней — не оставляло Минхо ни на секунду, даже если физически не могло быть рядом. Чан и так никогда не был особо разговорчив в своем волчьем обличии, и если и говорил — то короткими словами и простыми предложениями. Как будто лаял. Просто. По-собачьи. Вот и теперь, стоило кому-то из его братьев начать поучать Минхо, он все тыкался носом ему между лопаток и прихватывал зубами за рукав куртки, мол: «Да не слушай ты его. Пошли отсюда?»       И Минхо шел.       Сам-то Минхо все так же с ним разговаривал. Он никогда в жизни столько не разговаривал, сколько теперь — с безответным зверем. Он рассказывал ему о своем детстве, он рассказывал ему свои приключения в лесу, свои мечты, пока косматая голова лежала у него на плече и ему было тепло и спокойно. И Минхо мог быть абсолютно уверен, что волк никому не расскажет. Он никогда не думал, что ему так сильно будет не хватать прикосновений. Но волк грел его своей шкурой, позволял таскать за холку и играть с хвостом сколько Минхо вздумается.       — Но я все еще хочу помочь. Мне нужно просто чтобы хоть кто-нибудь мне поверил. Тогда это может сработать.       — Может. Но полнолуние уже наступило. Ты не успеешь.       Поэтому, когда он перестал слышать Чана — он не придал этому особого значения. Когда он стал пропадать по целым дням — не волновался и просто ждал его, потому что в конечном счете, он всегда возвращался к нему. Минхо мог уснуть под деревом, головой на мягком мху и проснуться под теплым шерстяным и дышащим одеялом. Мог не бояться бродить один, точно зная, что волк успеет его защитить, во что бы то ни стало. Даже от самого себя. Он больше не ластился и не подлизывался, но и не загонял в тупик, как добычу, и не пытался изнасиловать посреди леса. Он держался в стороне, всегда неподалеку, так — чтобы Минхо мог краем глаза видеть призрачную тень, мог слышать в темноте леса за собой мягкую поступь тяжелых лап.       — Мы должны хотя бы попытаться.       — Раньше надо было.       Запах псины из полосатого новогоднего свитера с оленями, который теперь, не снимая, носил Минхо, — совсем выветрился. Он теперь все больше просто листал страницы своего блокнота, чем на самом деле рисовал. Водил пальцами по бумаге, по смазанным мягким грифелем чертам, пытался вспомнить и нарисовать по памяти — и ужасно пугался, когда понимал вдруг, что все бестолку. То, что он рисовал — на Чана не было похоже даже отдаленно. Минхо разозлился на самого себя на свою дырявую память, и вовсе бросил рисовать.       Еще в лесу было здорово кричать. И Минхо пользовался этой возможностью сполна. Только теперь он мог не бояться, что на его крик прибежит какой-нибудь дикий страшный зверь — самый дикий из них уже был подле него в любое время дня и ночи.       Минхо успел привыкнуть ко многим необъяснимым странностям, творившимся вокруг него. Но он еще не успел привыкнуть к своей силе. Не успел понять как она действует и как ее следует применять. Поэтому, когда он вдруг чувствовал резкий озноб или тревогу и желание свернуть с тропинки — он приписывал это скорее магии леса, чем своим каким-то древним проснувшимся инстинктам. Поэтому когда волк вдруг замер и остановился посреди леса — Минхо не услышал сначала, шагая себе по мшистым тропинкам и перепрыгивая узловатые корни. Его спину обдало жаром, захотелось обернуться, но Минхо почему-то сопротивлялся этой силе. Волк не двигался, не пошел за ним следом, только стоял, низко пригнув голову и прижав уши к голове. Минхо повернул назад.       — Ты чего? Взял след? — Минхо улыбался. Он не замечал, или не хотел замечать той борьбы, что творилась под самым его носом, — Я тут вчера пока тебя ждал, видел кабанчика.       Из приоткрытой в хриплом дыхании пасти на землю мутными пузырями потекла слюна. Волк задыхался, трусливо зажав хвост задними лапами, боясь самого себя. Минхо звал его снова и снова, но волк не реагировал на него. Вместе со слюной с клыков закапала кровь. Шерсть вздыбилась, когти врылись в мерзлую землю.       — Чан? — волк не нападал. Не двигался с места. И почему-то это было куда страшнее, чем если бы он бросился и вцепился теперь Минхо в глотку, — Чан, эй! Да что с тобой творится-то?       Минхо поднял мохнатую голову, вцепился в мех пальцами и заглянул в глаза. А глаза эти — внезапно — пустые. Почти что чужие. Они не узнавали его, смотрели холодно сквозь, куда-то в чащу леса. Минхо жутко стало от этот взгляда — он никогда не хотел бы увидеть его снова. И не страшась за собственную жизнь, Минхо обнял волка за шею, лбом утыкаясь в холку, силясь сделать хоть что-нибудь, пока волк, как заколдованный, стоял неподвижно. Джисон говорил, что это произойдет, но он не говорил, что это будет так страшно. Что Минхо будет бессилен перед этим, что он ничего не сможет сделать. Он чувствовал внутри себя силу, он чувствовал, как огонь течет по жилам, но он не умел управлять им, он не знал как. И некому было его научить.       — Нет-нет-нет, не уходи от меня. Слышишь? Ты чего? Не оставляй меня! Не смей!       Волк мотнул головой, вырвался из его рук, зарычал, шерсть на нем стала дыбом.       — Да посмотри же ты на меня!       Он отряхнулся с головы до кончика хвоста, заклацал пастью в воздухе, ловя невидимую пыль, и снова замер, низко склонив морду к опавшей листве.       — Чан? — нерешительно позвал Минхо.       Зашуршали листья под топотом лап, зашумели крылья над головой — волк вдруг вскинул голову и пронзительно взвыл в мрачное серое небо. Минхо попятился, готовый в любую секунду бежать — не важно куда, главное — бежать. Но тут волк снова посмотрел на него — прямо в глаза — и в его взгляде Минхо снова увидел Чана. Он приветливо вильнул хвостом, подбежал ближе и лизнул шершавым языком в щеку. Минхо невольно вздрогнул от неприятных воспоминаний. Но веселый лай звал его за собой, и он не мог не пойти.       Все закончилось так же быстро и внезапно, как началось.       — Не пугай меня так больше.       Но такие приступы бешенства начали случаться тем чаще, чем больше и неумолимее на небе росла и полнела желтая луна. Времени оставалось катастрофически мало, а Минхо все еще не знал — что ему делать. Потому что Чан все меньше и меньше походил на существо, способное по собственному желанию принять человеческий облик. И это было видно всем. А у Минхо только и получалось, что огонек от зажигалки на пальце зажечь, пока ему, вместо человека, приходилось бороться с кровожадным и неуправляемым животным, с самой природой, с которой он никогда не думал, что будет в силах сразиться.       Теперь он больше не мог отпускать его одного на охоту — волк подбирался все ближе и ближе к городу, выслеживал из-за частых деревянных заборчиков собак и кошек больше, чем оленей или зайцев. И Минхо приходилось каждый раз исхищряться все больше и все искуснее, чтобы переключить его внимание на себя, и увести подальше, пока волк медленно но верно сходил с ума. Укусы на его руках становились все более болезненными и все чаще кровоточили. Но и заживали в одно мгновение — это у Минхо стало получаться как-то само собой. Не оставалось даже шрамов.       Минхо никогда не думал, что волки охотятся на людей.       Но ему, как и всем людям, свойственно было ошибаться.       Минхо привык бегать по лесам. Минхо стал куда сильнее и выносливее за это короткое время. Но Минхо еще никогда в своей жизни не бежал так, как бежал теперь. Он бросил сумку и свою куртку в кустах у озера и теперь только и мог что молиться: «лишь бы успеть».       Волк убежал в сторону города. Туда, где были люди. Туда, где люди не должны были его видеть. Туда, где у каждого второго в доме висело ружье. И Минхо со всех ног мчался, надеясь только найти Чана до того, как услышит выстрел.       Минхо задыхался, когда наконец затормозил посреди дороги между одинаковыми домиками с одинаковыми садиками, укрытыми раскидистыми деревьями. Он бегал от ограде к ограде — заглядывал в окна, как сумасшедший и шарился в кустах у подъездных дорожек, где в трещинах асфальта пробивалась грязь и жухлая трава. Он уже давно не был в школе, он даже не помнил когда последний раз пересекал черту города — все некогда было, да и не хотелось, и со стороны для любопытных соседей он наверняка выглядел одичавшим сумасшедшим. Но Минхо было не до того.       Воздух вдруг прорезал пронзительный вопль. Не писклявый женский визг, какой показывают в фильмах, а крик нестоящего неподдельного ужаса. Минхо бросился к дому в самом конце улицы. Задняя дверь на кухню была распахнута настежь, пол устлан осколками стекла и посуды. Минхо не знал чей это был дом. Ему было абсолютно наплевать. Посреди гостиной, готовая напасть и начать рвать на части в любую секунду, стояла огромная, разъяренная серая туша, низко рыча и пуская слюни на розовый ковролин. Кто-то кричал и рыдал, и надрывно просил пощады, забившись куда-то в угол между диваном и креслом, когда Минхо выскочил прямо перед носом у волка, заслоняя несчастную и ни в чем не повинную жертву собой. У него не было плана, он не знал, что собирается делать, но он вытянул перед собой руки, как будто действительно мог остановить эту бешеную животную силу.       — Пошел прочь! Ты ее не тронешь. Слышишь меня? Пошел вон! Убирайся!       Волк зарычал громче. Клыки опасно оскалились, шерсть на холке встала дыбом, глаза налились кровью, лапа оторвалась от пола, обнажая острые как бритва когти, готовая замахнуться, готовая ударить. У Минхо не было времени думать, у него не было времени даже испугаться, когда он почувствовал тепло в своих ладонях, когда за окном вдруг поднялся дикий ветер, срывая с деревьев последние листья, ломая ветви и гоня низкие грозовые облака по небу, когда сама земля под его ногами завибрировала и с каминной полки осколками посыпались глупые пыльные статуэтки и фоторамки с улыбающимися лицами.       — Я сказал — убирайся!       Ветер ворвался в дом сквозь дымовую трубу, сквозь закрытые ставни окон. Стекла дребезжали, люстра на потолке завертелась волчком. Волк вдруг взвыл и попятился, отчаянно мотая головой, щурясь и прикрывая лапой глаза. Он выл и огрызался, хватал пастью раскаленный воздух, но не мог даже приблизиться. Запахло паленой шерстью. Минхо чувствовал, как обжигает кончики пальцев, чувствовал, будто у него по венам текла расплавленная магма, ему казалось, что земля трещит и раскалывается у него под ногами, что он вот-вот в нее провалится, пока пытался удержаться посреди хаоса. Ему казалось, что руки его — еще чуть-чуть и оторвутся вовсе, что он весь в миг рассыплется на мелкие кусочки на жестком ковролине, под которым точно — трещины.       Волк пригнулся, поджал хвост и прыгнул.       У Минхо не было возможности защититься.       Осколки разлетелись по ковру, горячий воздух белым паром вырвался наружу, и внезапно — все закончилось. Только деревянная рама жалобно скрипела сломанной балкой.       Минхо уперся руками в колени в попытке отдышаться. Взъерошил волосы, пытаясь привести мысли в порядок. Волк ушел. Он прогнал волка. И теперь он должен был снова его найти, чтобы он не натворил еще больше бед. Этот бесконечный круг не мог продолжаться вечно. Минхо оглядел свои руки — пальцы покраснели и кожа на них сморщилась, будто он снова долго держал руки под струей горячей воды. Но как бы пристально он их не рассматривал, сколько бы раз ни пытался повторить что-то хотя бы отдаленно похожее — нарочно — он не мог. Минхо вытер пот со лба и уже собирался снова бежать, когда сзади раздался жалобный всхлип. Минхо тут же обернулся.       — Эй, ты в порядке? — он опустился на колени перед диваном, — Все хорошо, он ушел. Он больше не придет. Ты… — И тут он увидел, кого смог защитить. Они были вместе всего на двух уроках во всем расписании, но он прекрасно помнил, как совал бумажку с номером себе в карман и как слушал вечное кокетство с первой парты, и паззл сложился у него в голове, — Джесси. Ты же Джесси, да?       Девушка судорожно закивала. Она не могла вымолвить ни слова. На красное и мокрое от истерики лицо налипли блондинистые волосы. Минхо попытался осторожно их убрать. Он прекрасно ее понимал. Он взял ее за руку. Она уцепилась за него как за последнее спасение. Из рассеченной ладони текла тоненькая струйка крови. Видимо, волк все же еще не настолько одичал, чтобы забыть все. Значит — была еще надежда.       — Скажи, он укусил тебя? Просто кивни — да, или нет, — но она начала плакать пуще прежнего, — Послушай. Эй, смотри на меня. Посмотри на меня! — Минхо крепко сжал ее ладонь, — Это очень важно, хорошо? Он успел укусить тебя или нет?       Джесси смогла услышать его, смогла успокоиться настолько, чтобы помотать головой из стороны в сторону. Минхо снова аккуратно убрал волосы с ее лица и сжал руку в своей, чтобы сказать, что ему нужно идти, что он должен бежать, чтобы большой и страшный серый волк не сожрал еще кого-нибудь. Но она вцепилась в него и не отпускала, она кинулась ему на шею, и Минхо стоило больших усилий всучить ей в руки массивный телефон, едва не задушив себя проводом, только бы она его отпустила.       Минхо вышел на улицу. Под ногами — хруст разбитой посуды. И отовсюду — глаза. Глаза, глядевшие только на него: с любопытством, с неодобрением, со злостью. Никто из вываливших на улицу домохозяек и мужиков по локоть в машинном масле не осмелился подойти. Кто-то пошел в дом, чтобы быть пятым в очереди на вызов одной единственной на весь городок полицейской машины. Кто-то загонял ковырявших в носу любопытных детей под фартуки и за сетчатые двери. Минхо огляделся — он знал всех этих людей. Мог бы назвать их по именам когда-то. Теперь дуло ружья, направленное на волка было все равно что направлено на него. И он попятился. Одним махом перемахнул через низенький побеленный заборчик, и скрылся в лесу. Даже если бы кто-то пошел за ним теперь — он бы не смог за ним угнаться.       Он знал, что волк, наверняка, поджав хвост, уйдет прятаться и зализывать раны глубоко в чащу. И Минхо, пожалуй, даже знал куда именно. Подхватив у озера свою сумку, он вышел на ту самую тропу, по которой они так часто ходили, и свернул в темноту между деревьями. Он взял след. Только он не слышал его обонянием, как звери, он скорее чувствовал его. Была ли это их пресловутая и трещащая по швам связь с Чаном, или сумасшедший третий глаз, открывшийся у Минхо после того, как он окончательно сошел с ума и сунул руку в костер — теперь было уже не важно. Для него эта невидимая тропа, по которой он шел была тропою смерти — темная и мрачная среди сгущающейся чащи леса, холодная, непроглядная, но именно та, по которой он должен был идти.       — Что, прячешься? Стыдно тебе? — он не дошел до той поляны, куда волк заманил его однажды, остановился среди деревьев, чьи корни поднялись высоко в воздух, когда древний бурлящий поток вымыл почву из-под вековой грубой коры. Он крутился на месте, чувствуя, что волк прямо здесь, рядом, что он прекрасно может слышать его, — Не получилось трахнуть меня, решил трахнуть девчонку? Молодец, что сказать. Очень по-взрослому, — лес молчал ему в ответ, — Похотливая ты скотина, да что с тобой не так?       Теперь имело значение только то, сможет ли Минхо привести волка в сознание достаточно для того, чтобы пробиться к Чану. Чтобы заставить, уговорить, умолить его снова выйти на свет, снова вернуться в человеческий облик.       — Я не дам тебе никого сожрать. Ясно? Я не хочу, чтобы кому-то из вас потом пришлось разгребать еще и это — ты и так достаточно натворил!       Минхо думал, что готов ко всему. Что теперь ему уже ничего не страшно. Что у него теперь есть силы защитить себя. Но у него волоски на руках дыбом встали, когда он услышал из кустов глухое рычание.       Серый волк с белым подшерстком оскалил зубы. Это был не Чан. Больше нет. Он не был даже похож на него. И он наступал медленно, низко пригнув морду и прижав хвост. Минхо однажды уже видел такое. Ночью. У озера. Другой волк — такой же дикий и озлобленный — скалил на него зубы с единственным горевшим в глазах желанием поймать и разорвать. И Минхо вдруг ярко и четко понял единственную вещь за все это время. Если ему не удастся пробиться к Чану теперь — не получится уже никогда.       — Я знаю что ты там. Ты меня не обманешь.       Но все же, невольно, Минхо попятился.       — Эй, ну хватит! Наигрался уже, хватит, пора остановиться.       Рычание раздалось глухими раскатами. Острые уши прижались к голове, глаза налились кровью.       — Да очнись же ты! Чан! Это я! Ты не узнаешь меня?       Минхо попытался отмахнуться сумкой — глупо, очень глупо, но Минхо понял вдруг, что ничего другого — просто не может. Силы оставили его. В своем воображении, перед сном, он представлял себе это совсем не так. Он совсем не думал, что это будет так. Что клыки вцепятся в мягкую кожу, смятые тетрадки и вырванные листки полетят на землю, что волк будет терзать его сумку в пасти, пока он сам будет пытаться отползти подальше, руками и ногами оскальзываясь в прелой листве.       Локоть прострелило резкой болью — корешок кожаного блокнота проехался прямо по кости. Минхо зацепился пальцами, и разрывая и сминая страницы, он судорожно распахнул блокнот и выставил перед собой в трясущихся руках. Ему оставалось только молиться, чтобы закладка была на нужном месте, на нужной странице. Он каждую секунду ждал, что острые зубы вцепятся ему в холку и начнут рвать на куски. Но и на этот раз судьба решила смилостивиться над ним. Рычание смолкло. Горячее дыхание опаляло желтоватые страницы.       — Посмотри на себя! — Минхо пытался перекричать собственный, звенящий в ушах, ужас, — Это же ты! Посмотри. Это ты. Ты. Помнишь?       Зубы не клацнули и острые когти не вцепились в горло. Минхо содрогнулся всем телом, но голову так и не осмелился поднять, не осмелился посмотреть в эти пустые, незнакомые, дикие глаза.       — Это ты. Я рисовал тебя. Все время. Каждый день. Пожалуйста — пожалуйста посмотри.       Минхо зажмурился, хотел выглянуть из-за блокнота, хотел одним глазком увидеть, как в налитых кровью глазах появляется осмысленность, как в них загорается искорка разума. Вместо этого острые зубы царапнули его пальцы, когда волк вцепился в злосчастную тетрадку.       Когда Минхо наконец осмелился открыть глаза — он был совершенно один. Ему было холодно. У его ног, втоптанный в землю, валялся разодранный в клочья портрет.       — Что случилось? — с порога ни с того ни с сего пристал к нему из ниоткуда взявшийся Джисон, — Выглядишь так, будто тебя чуть не сожрали.       Минхо не ответил. Перед глазами земля уплывала куда-то в сторону и ноги ставили ботинки в грязь как-то неправильно и неровно. Он чувствовал себя безумно уставшим.       — А где сам?       — А я откуда знаю? — огрызнулся себе под нос Минхо, — Ушел.       — Как ушел? Что значит ушел?       — На всех своих четырех ногах.       — Минхо, твою мать, у тебя была буквально одна задача — не дать ему уйти! Какого хрена? Ты в своем уме?       Джисон всплеснул руками. Он выглядел озабоченным и злым и каким-то странно дерганым, как будто не ложился и даже не садился уже долгое время. Но Минхо не обратил бы внимание, даже если бы у него начали вдруг расти рога — он бы уже ничему не удивился.       — Уж простите, вы не дали мне поводка с намордником на случай если мне придется выгуливать его как безмозглую собачонку!       — Ну у тебя же там что-то от ведьм было — ну сделал бы что-нибудь!       — Что? — развернулся к нему Минхо и чуть не упал. Но он был так зол, что даже не заметил этого, — Что, что мне сделать? Ну давай, скажи — что? — Джисон замолчал, плотно сжав губы и недобро насупившись. В его глазах блестело что-то волчье, — Хорошо, я — приманка. Это я уже понял, да. Но вам же не надо чтобы от меня рожки да ножки на полянке остались! Не-ет, вам надо черт знает что — вы даже сами не знаете что вам от меня надо! «Помоги»! Да я бы все сделал, если бы хоть кто-нибудь сказал мне — что! Но вы все молчите, вы попрятались, трусливо поджав хвосты, пока я пытаюсь сделать… Я хотя бы пытаюсь! Ушел ваш Чан! Идите ищите его сами! Меня он и так чуть не сожрал.       Джисон стоически молчал, про себя скрежеща зубами. Хотя бы одному из них хватило ума понимать, что преимущество в силе на его стороне, и бить морды пока еще рановато. Он всегда может отыграться на Чанбине.       — И знаешь еще что? — Он хотел было начать что-то объяснять, оправдываться, хотел заставить Джисона понять его, но вместо этого — плюнул в дворовую пыль, — Пошли вы все.       И хлопнул дверью.       Его не пугала участь быть растерзанным. Его не пугала перспектива бегать по лесам всю жизнь. Но он устал от того, что все вокруг знали больше его. Знали, и как будто объясняли ему нехотя, вечно чего-то недоговаривая и как будто и не желая чтобы он понял на самом деле. Он устал не понимать. Устал ждать, когда Чан в следующий раз сойдет с ума и решит его съесть. Он устал от того, что не мог ничего сделать. Он чувствовал себя — он был — очень маленьким и бессильным.       На чисто вымытый пол легли обрывки исчерканных листов. Минхо разложил их аккуратно, расправил, выбирая набившиеся веточки и сухие листья, и принялся собирать их как паззлы, аккуратно склеивая скотчем, застрявшим и давно забытым в боковом кармашке сумки. Линии соединялись в узоры, протягивались по смятой бумаге, выверчивая один за другим рисунки: пугливых и мертвых птиц, растений, грибов, волков в самых разных позах, каких-то горшков и сковородок, каких-то затылков, рюкзаков и хвостов, деревьев с мшистыми корнями, пеньков, рогов, и человека. Всегда одного и того же человека. Одни и те же черты переходили со страницы на страницу, менялись и искажались, но все равно оставались узнаваемыми: короткие светлые волосы, выдающийся нос и темные глаза, все время смотревшие куда-то сквозь. Минхо бы очень хотелось, чтобы они снова посмотрели на него еще хотя бы раз.       Минхо просидел над этим всю ночь, до дрожащих рук и синяков под глазами. А когда начало светать, и за окошком забрезжил неясный сизый свет, дверь с улицы с тихим скрипом приоткрылась. В спину дунул морозный запах раннего утра.       — Я видел, что ты не спишь.       Джисон присел рядом на корточки, разглядывая рисунки. Минхо еще не знал, что никто в доме не спал в эту ночь.       — Ты это сам, да?       — Да.       — Здорово, — Джисон шмыгнул носом и помолчал, — Ты это… Ты не переживай, ладно? Найдем мы его. Мы все устали, но все будет хорошо — это точно. Мы же вместе. Все получится.       — Он даже себя не узнал, — тихонько сказал Минхо, подбородком уткнувшись в коленки, — Чуть не сожрал девчонку и меня заодно.       Джисон осторожно взял один из склеенных листков. Минхо стало вдруг очень горько.       — Не он это больше.       — Ну, значит надо найти хотя бы то, что от него осталось.       А на следующее утро, вслед за волками, в город пришли охотники.       Минхо вылетел из ворот школы, не пробыв там и десяти минут. Как когда-то очень давно, он кинулся бежать мимо спортзала и через курилку, спотыкаясь и оскальзываясь на заиндевелой траве в трещинах старого асфальта. Он должен был предупредить их. Должен был найти Чанбина и Джисона сейчас же, немедленно. Он должен был предупредить Чана, даже если это будет стоит ему жизни.       Он должен был предвидеть это. Он должен был знать что так будет еще тогда, когда обнимал безутешную Джесси на ковролиновом полу ее гостиной.       Он несся вдоль дороги, шурша промерзлой опавшей листвой из-под высоко ворота куртки вырывались призрачные облачка пара. Он бежал. Он думал, что у него еще есть время. Но впереди — там, где туман низкими волнами утекал в чащу леса — отчего-то очень шумно. На обочине — машины, воздух мерцал синими мигалками, люди в шляпах столпились вокруг чего-то в траве. Минхо встал как вкопанный на полном ходу. Он вдруг почувствовал, как на затылке от холода шевелятся волосы, он вдруг услышал собственное дыхание. Все звуки смолкли. Нехорошее предчувствие закралось ему под ребра, холодя желудок и сковывая оледеневшие пальцы. Что-то было такое там, впереди, что веяло холодом, от чего расползался туман и запах гнили, и что неумолимо тянуло его вперед.       Минхо, как зачарованный, подошел, шурша листьями и подстилкой из сосновых игл, но никто его не заметил.       Он протиснулся сквозь локти и старые армейские ботинки, ударился о приклад охотничьего ружья — такого же, какое когда-то давно упало ему на колени, когда он маленьким полез прятаться в ворохе одежды в родительском шкафу, когда они с отцом играли в прятки. Он помнил запах. И теперь этот запах перемешался не с теплом огромной отцовской кожаной куртки, а с железистым запахом крови и пороха, навоза, налипшего на ботинки, и едкого дыма сигар. Он налип на шерсть и перемешался с мясом и кишками, теплым паром взвился в тяжелое холодное небо.       Впереди, там, в тесном кругу, на красочной подстилке осенних листьев, лежал волк.       Серый волк.       Мертвый волк.       Окровавленная шерсть сбилась клоками. Крупная дробь перебила ему ребра и передние лапы. Из еще теплого разодранного бока в воздух поднимался белый парок.       Что-то оборвалось внутри. Легкие сжались, ребра впились в кожу — он не мог вдохнуть, не мог моргнуть, не мог вымолвить ни слова. Впереди что-то закопошилось, вперед выбились еще двое. На лицах Джисона и Чанбина читался такой неподдельный ужас, что у Минхо больше не осталось ни единого сомнения в том, что он действительно увидел, что ему действительно это не померещилось. Что глаза не подвели его, что это все не мираж его воображения. Они увидели его, они смотрели прямо на него, они, кажется, хотели его остановить, удержать, но Минхо ничего не слышал и не видел, перед глазами все как-то разом помутилось. Стало разом слишком шумно, слишком громко, слишком тесно, слишком близко и слишком больно.       Перед ним на подстилке из листьев лежал волк. Окровавленный волк. Мертвый волк.       Минхо не помнил, как выбрался из давки, не помнил, как шел, шатаясь, врезаясь в людей, путаясь ногами в кустах и волосами в ветках деревьев, не помнил и как побежал. Сломя голову, не разбирая дороги, как только переступил черту леса, как только его не могли больше видеть. Он бежал, чтобы не думать, чтобы не видеть, но мысли шумели и кричали, и глаза залило красным, и он не понимал, собственный ли это его кровавый пот и шум погони или только его воображение. И он бежал все дальше и дальше, только чтобы его не догнали, только чтобы ничего и никогда больше не слышать и не знать. Бежал даже тогда, когда дыхание уже сбилось и он начала задыхаться. Бежал, когда ноги стали подгибаться и не слушались. Бежал, пока не споткнулся о занесенный прелыми пружинящими листьями корень и не растянулся во весь рост на земле. И только тогда он заметил, что плачет. Он подвернул ногу, но не чувствовал боли. Ветка, хлестнувшая его по лицу, рассекла щеку, но кожа его онемела от холода. Щеки и нос — красные от холода, волосы спутались от ветра и колючек.       А в лесу — тихо. Внезапно, когда он остановился, Минхо понял, что вокруг него — ни шороха, ни пения птиц — ни звука. Минхо, сгребая покрасневшими пальцами сухие листья, кое-как подполз к ближайшему дереву. Здесь, в его корнях, в промерзшей земле, не было ветра, здесь был только бесконечный, пробирающий до костей холод. Минхо плакал. Он отчего-то даже не и не думал никогда, что может быть так больно. Что ему когда-нибудь будет.       И в этой боли и холоде он не заметил, как заснул. Ему снились глаза. Они были огромными, в пол-неба, и похожими на кошачьи, с такими же узкими, дикими зрачками. Они смотрели на него, и от их взгляда ему некуда было деться. Он не мог спрятаться, он не мог убежать, сколько бы не пытался — он бежал ужасно медленно и как будто задом-наперед, а глаза все смотрели и как будто только смеялись над его тщетными малодушными потугами. Минхо было страшно. Он хотел, чтобы глаза прекратили на него смотреть.       Он заставил себя проснуться. Он замерзал. Ему отчаянно не хотелось открывать глаза, не хотелось снова видеть кровь на сухих листьях. Ему хотелось только спать — спать и никогда не просыпаться. Но на затекших руках Минхо все-таки кое-как поднялся и огляделся. Он не знал где он, он не знал, как далеко он забрел, он не знал даже, будет ли его кто-нибудь искать. Он запахнул куртку потуже, в надежде согреться. Это не помогло. Огонек зарделся на кончиках пальцев еле-еле, ничуть не согревая. Листья — слишком влажные, слипшиеся, дымили слишком сильно, ветки тлели кое-как. Но это было лучше чем ничего.       Небо, утыканные сосновыми иглами, медленно, но верно темнело. В чаще леса сгустились сумерки. Перед глазами разливалась и разливалась багровая кровь в мохнатом боку. Единственное, чему Минхо радовался — это тому, что Чанбин и Джисон были там. Что они видели и знают, а значит смогут уйти прежде, чем с ними случится тоже самое.       Время в таком месте останавливается и измеряется только собственным дыханием и шумящей в ушах кровью. Крохотный костерок не мог долго согревать его, и Минхо нужно было идти — идти и не останавливаться, чтобы не замерзнуть окончательно. Глаза щипало от дыма и непрошеных слез. Он потерял свою сумку. Она упала с его плеча, и он даже не заметил этого — осталась висеть на какой-нибудь ветке. Он знал, что теперь никогда ее уже не найдет.       А жаль.       Там был блокнот — единственное ценное, что у него было.       Минхо пошел. Выбрал для себя направление и пошел. Вниз по склону. Пальцами ног упираясь в носки тяжелых ботинок и запихнув руки глубоко в карманы куртки — шел медленно, стараясь не терять равновесия. Он думал о том, что придет в наверняка пустующий дом, если силы не покинут его и выведут на знакомую тропу. Думал о том, что наверняка на чужой территории. Думал о мертвом волке, слышал шорохи вокруг себя но ничего не мог разглядеть между чернеющими деревьями в сгущающихся сумерках. Минхо чувствовал на себе взгляды десятков глаз невидимых, невиданных существ. Но Минхо шел, упрямо глядя себе под ноги, и не оборачивался. Сова пронеслась низко над его головой, не издав ни единого звука.       Он не мог видеть этого, но над верхушками деревьев, мелькая в холодном небе желтым боком среди рваных туч — взошла полная луна.       И вдруг, эхо донесло до него звук. Ветка хрустнула под весом тяжелого ботинка. Минхо встрепенулся. Этот звук Минхо бы ни за что на свете ни с чем не спутал. В глазах рябило. Ему казалось, что где-то там в чаще, мелькает призрачный свет фонарика. «Охотники» — пронеслось у него в голове. Вслед за хрустом раздался другой звук — звук человеческого голоса. Минхо силился разобрать слова, крутился на месте как волчок, но не мог найти источника звука. Носок его ботика зацепился за сухой торчащий из земли корень, и Минхо растянулся на земле во весь рост, когда воздух огласило зычное:       — Минхо-о!       — Ты можешь орать еще громче? — среди деревьев раздалось неразборчивое шипение, — Чтобы нас наверняка засекла та северная стая и разорвала в клочья.       — Да не ссы, — отмахнулся первый голос.       — Ты забыл, что нам теперь нельзя превращаться?       — А ты уверен, что это точно в этой стороне?       — Ну он же нашел сумку у обрыва, значит — здесь. Я чувствовал след, но эти чертовы зайцы…       — Да не в зайцах дело, ты просто дебил, — голоса петляли в темноте, пропадали и снова приближались, как блуждающие огоньки, — Говорил я тебе — надо было сумку с собой брать. А ты все: «Я сам, я сам! Я все знаю, я самый умный!»       — Я тебе хвост отгрызу к чертям собачьим, понял? Ты сбиваешь меня со следа!       — Минхо-о! Черт, он не мог уйти так далеко.       — Да все он мог. Видел, как рванул?       — Да ладно, найдем мы его.       — У нас нет на это времени.       — Джисон?..       Голоса на мгновение притихли. Шаря руками по сухим иглам, Минхо поднялся. За деревьями — совсем близко — шорох шагов.       — Он здесь.       Свет маленького карманного фонарика ослепил его. Руки — даже через куртку — теплые, изо ртов — пар, и Минхо вдруг почувствовал как сильно он устал. Как болят ноги, как он в кровь стер мозоли на подошвах и пятках, как у него дрожит внутри от холода, от боли.       — Минхо! — Джисон кинулся к нему, подхватил, закинул его руку себе на плечо, — Ну я и пересрался… В смысле — ты нас так напугал!       — Да ты посмотри на него — он же синий весь от холода.       — Что вы здесь делаете? — у Минхо зуб на зуб не попадал, и как бы он старался не подавать виду, выглядел он жалко.       — Да мы с ног сбились, пока тебя искали, — недовольно проворчал Чанбин, сунув руки глубоко в карманы джинс.       — Благо, ча-что мы сумку твою нашли! — Джисон прокашлялся, — Пойдем. Господи, куда ж ты так рванул-то…       Они выглядели… нормально. Уставшие, растрепанные, но не разбитые горем и несчастьем. Минхо не мог понять в чем дело, и почему они вдруг кинулись его искать, когда Чан… Он почувствовал вдруг как слезы снова душат его, как руки наливаются свинцом. Если бы Джисон не взвалил его на себя, он наверняка бы снова упал.       — Ничего, сейчас придем — отогреем тебя. Потерпи еще чуть-чуть.       — Ну ты сам ногами-то перебирай хоть немного, ну, не все ж нам тебя тащить.       — Эй, перестань! Ты видишь в каком он состоянии?       — Как будто тебе легче.       — Просто заткнись и хоть раз промолчи — тебе сложно что ли?       — С какого перепугу я вдруг должен молчать?!       — Я просто тебя прошу…       — Я не стану молчать только потому, что какой-то нытик тут нюни распускает.       — Клянусь, иногда мне действительно хочется перегрызть тебе глотку.       — Валяй. Хуже уже не будет.       — Если ты не замолчишь прямо сейчас — поверь, сделаю.       — Да я тебя…       — Что с Чаном?       Во всем темном лесу разом стало тихо. Голоса, эхом отражавшиеся от стволов вековых сосен смолкли. Невидимые преследователи бросили их след. Повисла тишина. Звенящая. Оглушающая. Минхо кожей, каждым волоском чувствовал нитями натянувшееся прямо сквозь него напряжение.       — Что они с ним сделали?       Вопрос прозвучал немощным блеянием, как бы Минхо ни пытался взять себя в руки. Чанбин молча ускорил шаг. Первым подал голос Джисон:       — Давай мы дойдем сначала. Сейчас на ходу разговаривать нет смысла.       — Он правда… Это правда был он?       — Ты сам все увидишь.       Чанбин отвернулся, плотно сжав губы и больше не сказал ни слова, пока они не пришли. За это время его голос пропитался злостью и всем ядом, что только был в этом огромном лесу.       — Пожалуйста. Любуйся.       Они оставили его у распахнутых ворот, и Минхо едва смог устоять на ногах. Он чувствовал себя марионеткой, подвешенной на невидимых лесках лунного света. Перед ним, около холодного выгоревшего пепелища костра, на привязи, на толстой кованной цепи, обвивавшейся вокруг глотки и забитой под деревянный столб, посреди двора сидел волк. Серебристый, как будто призрачный в лунном свете, он как ни в чем небывало облизывал когтистую лапу, но при виде Минхо тут же ощетинился — шерсть на холке встала дыбом. Минхо ни за что в жизни ни с кем бы его не спутал.       — Но… я же видел… — пролепетал было он.       — Знаю. Вот, — Джисон протянул ему его сумку — заплатка на боку оторвалась и жалостно волочилась по земле, — Он принес. Только так мы смогли тебя найти. Мы не могли превратиться сами.       — Ты забрел на чужую территорию. Так что скажи спасибо, что мы тебя нашли, — Чанбин говорил озлобленно и все сквозь зубы — ему явно очень хотелось хоть с кем-нибудь подраться.       — Но я видел мертвого волка, — дрожащим голосом продолжал настаивать Минхо. Это зрелище он бы никогда не смог забыть. И теперь скалящаяся пасть и горящие живые глаза пронзали его таким холодящим душу ужасом, что он не мог отвести взгляд.       — Мы тоже видели, — Джисон мягко положил руку ему на плечо, — Когда тело так изуродовано, в таком состоянии, трудно отличить одного волка от другого. Мы-то по запаху сразу поняли. Но ты убежал, и мы не знали что делать дальше. Чан сам нас нашел.       — Но кто это тогда был?       — Тот волк, напавший на тебя — был только разведчиком. Теперь у нас новые соседи, — процедил Чанбин, — И большая проблема в виде мертвого волка. Потому что один из омег чужой стаи умер только из-за того, что натворил он, — и Чанбин ткнул пальцем в сидящего на цепи и скалящего зубы волка, — Честно, зла не хватает на вас обоих.       — Но если Чан вернется, если все получится, то все ведь наладится! — почти умолял Минхо.       — Он не хочет.       Тяжелое двуствольное ружье в тот день выстрелило дважды. И второй заряд попал точно в Минхо, прямо ему в сердце. Он пошатнулся, он не мог поверить своим ушам. Он обернулся к Джисону, ища поддержки, ища подтверждения того, что надежда все еще осталась, но Джисон только потупил глаза и вовсе отошел в сторону. Ему нечего было сказать.       — Что?       — Что слышал — не хочет. Из-за тебя не хочет. Говорит, ты животных любишь куда побольше людей. Так что ему нет смысла возвращаться обратно.       — Это не правда! — вскричал Минхо, прекрасно понимая, что это чистая правда. Чанбин зло фыркнул, сжал руки в кулаки и пошел в дом.       — Сам спроси.       Большой серый волк сидел на привязи посреди двора — на толстой черной цепи, обвивавшейся вокруг его шеи. Весь день Минхо думал только о том, что больше никогда не увидит его настоящего лица, и теперь ему хотелось этого как никогда прежде. Теперь, когда он почувствовал как разрывается сердце, когда надежды уже не осталось, ему было нужно снова увидеть Чана. Злость Чанбина зарядила его, придала ему сил, и, не ведая что творит, шагнул вперед и протянул руку — ту самую, которая однажды уже испытала на себе укус оборотня. Злость затмевала страх, загнала в угол последние крупицы самосохранения, которые в Минхо только оставались. У него перед глазами — окровавленная шерсть и белые как снег десны того, другого волка.       — Что ты делаешь, придурок?!       Его дернуло назад за мгновение до того, как слюнявая пасть щелкнула на том месте, где только что были пальцы Минхо. Волк дернулся вперед в мгновение ока, одним слитым движением, так что и подумать нельзя было, что он вдруг набросится. Но в то самое мгновение Минхо что-то почувствовал. Что-то, похожее на разряд тока, пробежавший от пальцев прямо по коже, когда он протянул руку.       — Идиот! Тебя жизнь, что, совсем ничему не учит?!       Чанбин, вытаращив глаза и скрипя зубами, крепко держал не устоявшего на ногах и сидевшего задом в пыли Минхо за шкирку как собачонку, решившую залаять на слона, за ошейник. Он все же обернулся, прежде чем уйти.       — Он… — Минхо смотрел на злого, лающего, громадного пса перед собой и у него отчаянно дрожал подбородок, — Он не узнал меня.       — А ты на что рассчитывал? — буркнул Чанбин, оттаскивая его подальше, но не отрывая взгляда от волка на привязи, — Он теперь никого не узнает.       Минхо тогда подумал, что пожалуй, для него — а может и для всех — было бы лучше, если бы Чан действительно оставался мертвым, если бы охотники действительно достали его, если его действительно пристрелили как бездомную псину.       — Но ты же говорил… Ты же разговаривал с ним, — не сдерживая злых слез посмотрел он на Чанбина.       — Разговаривал. А потом он мне все причиндалы чуть не отгрыз.       Это было неправильно. Это все еще был тот волк, которого Минхо знал, который был его другом, и который теперь смотрел на него, как на загнанного кролика, как на свой обед. И теперь у него уже не было средств, чтобы хоть на мгновение вернуть ему разум.       Но вместо этого он вытер лицо тыльной стороной ладони и упрямо сказал:       — Я должен попробовать.       Чанбин горько усмехнулся:       — Ты не успеешь.       — Ты не можешь быть так уверен.       — А ты посмотри наверх.       Круглобокая луна бледно светила через тонкую муть облаков, освещая двор, освещая лес, усмиряя волка. Лай затих. Волк улегся на пыльную землю, вытянул передние лапы и вперил дикие глаза в небо. Чанбин стоял перед ним, сунув руки глубоко в карманы, растопырив локти, стараясь казаться еще больше, чем он был на самом деле. И Минхо готов был пойти против него — против всех, ради того чтобы увидеть Чана еще хотя бы раз.       — Цикл кончается завтра, вы сами говорили! у меня еще есть шанс!       — Ты…       — Я не виноват! — сердитым, дрожащим от злости и несправедливости голосом, вдруг вскричал Минхо, — Я не виноват, что так получилось. И мне все равно что вы говорите про ведьм, мне плевать на вашу «истинную» хрень — меня это не касается! Я не дам ему просто убежать в лес, не могу позволить, чтобы он просто исчез. Я должен хотя бы попытаться!       Чанбин смотрел на него исподлобья, зло, но на мгновение в его взгляде промелькнула жалость.       — Ты так ничего и не понял, да? Плевать я хотел — виноват ты или нет. Никто никого не отпустит и отпускать не собирался с самого начала. Диких волков не держат на привязи. И хрень это для тебя или нет — это будешь либо ты — либо никто. Никто из нас не может сделать это кроме тебя. Ты понимаешь это? Тебе придется либо помочь ему вернуться, либо убить.       У Минхо будто что-то оборвалось внутри. Наверное, где-то в глубине души он понимал, с самого начала знал, что так было бы лучше. Правильнее. Что с самого начала, когда ему твердили о том, что если Чан одичает — они просто отпустят его в лес — это было чистой воды вранье. Но теперь, когда Чанбин сказал это вслух — у него сердце ухнуло в пятки и где-то там — разбилось.       — И я думаю — ты не сможешь. Я знал это с самого начала. Не надо тебе этого делать. Оставь это нам. Мы сами.       Он вдруг понял почему Джисон выглядел таким растрепанным, почему Чанбин ходил мрачнее тучи — они готовились. Они готовились к этому с самого начала. Они готовились убить собственного брата и действительно готовы были это сделать. Слово «семья» значило для них намного больше. И они выбрали убить его сами, но не оставлять это охотникам. Он обернулся к Джисону, но тот стоял вперив безжизненный взгляд в одну точку и не двигаясь.       — Я не виноват, — повторил Минхо. У него вдруг дыхание в горле сперло, как будто он только что, не сходя с места, пробежал марафон, — И ты знаешь это, потому что не стал бы меня спасать тогда. Я не обязан перед тобой оправдываться, но сейчас я должен сделать все, что в моих силах, как и вы, потому что для меня он тоже… Для меня Чан тоже много значит. И дело тут не в истинности. Даже если завтра последний день — я должен успеть. Даже если вы не пойдете со мной, я сам все сделаю. Потом… потом можете делать что хотите. Хуже не будет от того что я попытаюсь.       Чанбин угрюмо молчал. Луна скрылась за облаками. Черные силуэты деревьев смазались ветром, слились с небом. Черная стая ворон прорезала черное небо своим карканьем.       — Ты, — наконец-то глухо проговорил Чанбин, теребя карман своих ковбойских, подшитых кожей джинс так, будто он действительно был бездонным. Минхо даже на секунду подумал, что он действительно его ударит. Но вместо этого Чанбин выудил из кармана ключи, — Бери Джисона, бери пикап — он покажет тебе где мы в прошлый раз валили деревья. Я пойду сообщу всем, до кого смогу дозвониться. Но, думаю, даже если будут только наши — ничего страшного. Может быть, и этого хватит.       Этого не хватило.       На следующий день лес вниз по дороге, в паре километров от города, на просеке поредел еще на пару-тройку сосен. Пришли все, кто еще не успел разъехаться, все, кто еще гостил в этом лесу — и все, все до единого, отбрасывая длинные, черные, причудливые тени, залезая друг другу на плечи и топча пальцы ног и лап, пытались пробиться к центру, пытались увидеть — смотрели только на Минхо.       Толпа подпирала со всех сторон, лица — красные от жара, и он стоял в самом ее центре, так близко к огню — еще чуть-чуть и его свитер загорелся бы. Шум и гвалт за свистом и треском сухих поленьев был ни чем иным чем тишиной леса. Ни танцев с бубнами, ни древних индейских песнопений, как бы ярко Минхо их себе ни представлял — не было. Огонь разгорался только больше, взвивался только выше, чем в прошлый раз, лизал серебристую шерсть, опалял основание вбитого в землю шеста, накалял кованную цепь и жег шкуру оскалившегося волка. Минхо всматривался в его глаза и видел там только танцующие отблески горящего пламени. Ничего больше. В них ничего больше не было.       Но этот волк — дикий волк — боялся огня. Какой бы выдуманной ни была легенда — сейчас все было именно так. Волк поджимал хвост и не нападал. Смотрел загнанно, задом прижавшись к толстому шесту, как будто знал, чувствовал, что ему будет больно, и только клацал зубами, хватая пастью раскаленный воздух. Минхо, пожалуй, было его жаль. Искренне жаль. Что бы он не натворил — он был всего лишь диким животным — огромным неприрученным псом. Но Минхо должен был сделать то, что задумал.       Он вдохнул поглубже, и сунул руку в огонь, и огонь засиял, заиграл и запел. Неслыханная, жуткая музыка взвилась в ночное небо. Лица, искаженные боевым красно-оранжевым раскрасом, замерли в дрожащем от жара воздухе. Это должно было сработать. У него должно было получиться. Хотя бы потому, что он хотел этого, как никогда прежде. Он во что бы то ни стало хотел, чтобы Чан жил. Ему еще столько всего нужно было ему рассказать.       От раскаленной пятерни собственной ладони знакомое тепло потекло по венам. Шевелило волосы на макушке. Заставляло кровь бурлить и сердце биться чаще. Минхо ощущал свою силу, и что самое главное — волк тоже ее чувствовал. Чувствовал и подчинялся. Он рычал и метался, он пытался увернуться, но не попытался укусить, когда огненные пальцы коснулись шерсти его лба. Волк взвыл от боли, вздыбил когтями землю, клацнул пастью, но все еще не укусил. Минхо же закрыл глаза и ничего этого не видел. Он видел самого себя как будто со стороны. Он слышал ветер в верхушках деревьев, он слышал, как летит стрекоза над неподвижной гладью озера — где-то очень-очень далеко, как разрастается грибница под старым дубом, он видел сквозь толщу коры как термиты поедают вековое дерево и как лиса роет нору на зиму, и представлял себе одно только лицо. Каждую мелкую черточку, которую он мог вспомнить, каждое движение губ, взмах руки, улыбку или взгляд — он пытался вспомнить что угодно, вложить все в этот единственный момент. Он чувствовал движение всего леса, он чувствовал, как тучи расходятся на небе и чистый лунный свет льется на его лицо и на его руки, и надеялся только, что этой силы хватит, что этого будет достаточно.       Но он мог быть только проводником этой силы, он был слишком истощен, чтобы быть способным на большее. И сколько бы усилий он ни прикладывал как бы сильно ни старался — волк все так же сидел перед ним, вывалив язык, воя от боли и пуская слюни на прибитую пыль. У Минхо дрожали руки. У него не было в запасе ни заклинаний ни случайно забытых знаний. Ему не от куда было эти знания взять. Поэтому он мог только продолжать, медленно сплавляя свою ладонь с волчьей мордой.       По раскаленным головам прокатилась волна шепота и вздохов. Кто-то в толпе схватил кого-то за руку.       Джисон мог казаться бесстрастным сколько угодно. Мог шутить и прикалываться без остановки. Но у него тоже был предел. И как бы ни дрожали губы, как бы тяжело ни было переставлять ноги и расцеплять пальцы, он первым вышел из толпы и тронул Минхо за локоть.       — Хватит, Минхо. Достаточно.       — Что?.. Нет! — у него — все лицо красное от напряжения и руки дрожали. Глаза — такие же пустые и звериные, с вытянутыми зрачками — тут же моргнули, в один миг принимая свое обычное обличие, и в панике забегали кругом, смотрели на дикого волка с выжженной, обугленной пятерней на лбу, и не хотели верить, — Нет-нет, все хорошо, я могу еще, у меня хватит сил. Я попробую еще и тогда все получится!       — Не надо, — Джисон говорил тихо, так чтобы даже волк его не услышал. Зато Минхо слышал прекрасно, как голос у него дрожал, — Правда, не надо. Не мучь ни его, ни себя. Хватит. Ты сделал все что мог. Оставь.       — Нет.       — Минхо…       — Нет!!!       Минхо рванулся с такой силой, что никакому оборотню не под силу было его удержать. Клыки сомкнулись прямо за его ухом, едва не прихватив плечо, шерсть мешала дышать, но Минхо вцепился в волка так, что мог переломать тому все ребра. Он не хотел его отпускать. Не хотел разжимать пальцев, не хотел ничего больше слышать и видеть. Хотя если бы теперь он обернулся, то увидел бы, как вечно жизнерадостный и непринужденный Джисон плачет и как все время пререкающийся с ним Чанбин обнимает его изо всех своих волчьих сил.       — Нет, нет, нет, пожалуйста. Пожалуйста, только не так. Я так не хочу. Ты нужен мне. Ты мне так нужен — а ты этого даже не знаешь. Пожалуйста, вернись ко мне. Вернись. Я прошу тебя. Я не дам им тебя убить.       Шум и треск кострища заглушал людской гомон. Минхо чувствовал, как жар подпаливает ему пятки, как зубы все пытаются вцепиться ему в холку, но отказывался двигаться. Он сжимал серую шкуру в кулаках и молился — умолял про себя — кого угодно умолял: богов, в которых он не верил, луну, смотревшую на все это с холодным безразличием — вернуть ему то, что ему было так нужно. Он чувствовал, как огонь гудел за его спиной, как вился, устремляясь в ночь к последней полной луне этой осени. И Минхо впитывал в себя этот гул, жар, огонь и свет в надежде что этого хватит. Что его самого хватит на это.       Но силы его таяли на глазах. Он слабел с каждой секундой, приближая момент, когда волк сможет сцапать его. Но он продолжал цепляться — отчаянно и глупо.       — Пожалуйста. Я так хочу тебя обнять.       Под его руками что-то не хрустнуло.       Минхо в ужасе распахнул глаза. Он уже знал как хрустят кости. Как они трещат и дробятся на зубах. И он точно знал что это был за хруст. Какая-то маленькая хрупкая косточка под грудой мышц вдруг не выдержала и треснула пополам от напряжения.       Минхо не отпустил.       Хруст повторился снова.       И еще раз.       И еще.       Пока левая передняя лапа не выгнулась как-то странно, провалилась куда-то внутрь скелета, под ребра. Волк взвыл, залаял как бешеный, заметался, пытаясь сбросить огненное ярмо, но Минхо знал, он чувствовал, что как угодно, но он должен удержать его, он не должен отпускать.       Хребет хрустнул, позвонки выгнулись, волк вытянулся неестественно прямо, осев на задние лапы. Из разверстой пасти вырвался хрип, какой бывает у ночного кошмара. Медленно, не дыша, Минхо отнял одну руку от мускулистой спины, чтобы увидеть, как в его трясущемся красном и обожженном кулаке остался клок густой серой шерсти на клочке темного мяса.       И тогда Минхо зажмурился и изо всех своих оставшихся сил сжал еще сильнее.       Кости затрещали, в глотке заклокотало от удушья — волк заорал, заверещал, корчась от боли, мотая мордой из стороны в сторону. Налитые кровью глазные яблоки вращались, зрачки закатились, шкура на брюхе облысела, надулась венами и затрещала по швам. На усыпанной углями земле вокруг — клочки шерсти, выдранной с кожей, сгорали и превращались в пепел. Воняло паленым мясом. Огонь пел и плясал на ветру. А Минхо все давил и давил, сдавливая волка в своих объятия, сковывая огненным кольцом, пока он больше не мог двигаться, пока его мышцы растягивались и рвались, дробились кости и острые зубы крошились и выпадали прямо в пыль. Пока его морда сплющивалась, глаза вваливались глубоко в череп, и кожа обвисала дряхлыми морщинистыми складками. Пока тело в его руках вдруг разом не потяжелело и не обмякло.       Только тогда Минхо отпустил. Не в силах удерживать такую тяжесть в своих руках, Минхо опрокинул тело на землю и оно бухнулось бездыханной резиновой куклой. Человеческое тело.       — Чан!!!       Это был он — его лицо, его тело, его волосы, весь в синяках и ссадинах, бледный, измученный, похожий на труп больше, чем на человека. Но это был он. Минхо обхватил руками его лицо, прильнул обожженным ухом к груди силясь поверить — проверить — дыхание, пульс, — и не веря самому себе, что это правда он перед ним, что у него получилось, что он смог.       — Господи, Чан. Получилось, у нас — у меня получилось, правда получилось…       Он не заметил, как со всех сторон набежали люди, как его оттеснили прочь, принесли воды, как кто-то хлопал его по плечу и заглядывал в лицо. Как его кто-то обнюхивал и осматривал. Длинные тени плясали и искажались вокруг, налетая друг на друга и танцуя дикий животный танец под огненную музыку. И от их танца у Минхо страшно кружилась голова. Он с трудом смог сфокусировать взгляд — перед его глазами все еще полыхали языки пламени, и в них сгорало единственное любимое лицо. Он чувствовал себя опустошенным. Выжженным. Он отполз подальше, приложился затылком о поваленное бревно и там и остался, пытаясь отдышаться.       — Эй! Минхо! Ну давай, же, ну! Живой?       Минхо кивнул, не совсем понимая с чем соглашается. Весь в чужой крови, с обожженными руками и в клочья разодранным свитером, он не был бы так уверен, что и правда жив.       — Ты молодец. Ты справился. Слышишь? Все получилось, — это был Чанбин. Темным силуэтом на фоне огня Чанбин сидел перед ним коленями в пыли, придерживая его голову и стирая кровь со щек. Яркая улыбка светилась на его лице, — Спасибо.       — Как он? — только и смог пролепетать Минхо пересохшими губами.       — Все будет хорошо. Теперь все будет хорошо. Главное, что он вернулся. Ты его вернул.       — Мне нужно…       — Потом, — мягко остановил его Чанбин, поднося к его рту кружку с водой, — потом все вместе будем обниматься. Все потом.       Минхо, наверное, впервые слышал, как Чанбин смеялся. Действительно смеялся.       Здесь, подальше от костра прохладный ветер освежил его. Минхо запрокинул голову на бревно и посмотрел в ночное небо. Оттуда на него в ответ желтым глазом из-за облачных век неподвижно и неизменно смотрел щербатый скошенный диск убывающей луны.       — Спасибо, — одними губами прошептал Минхо.

***

      Зима пришла в лес неожиданно. Тонким белым покрывалом тишины она укрыла вековые деревья, дорогу и маленький городок на склоне холма. В этой тишине все ужасы казались невозможными, все кошмары — только детской выдумкой. В этой тишине Минхо проснулся. Первым что он понял было то, то он не может подняться. Все тело, каждая мышца болела и саднила так, что он даже пальцем не мог шевельнуть первые несколько минут. И эти первые минуты боли и паники он потратил на то, чтобы вспомнить — отчего и почему у него все так болит.       А когда вспомнил — резко открыл глаза и попытался сесть.       Он не помнил как очутился в своей комнате. Он не помнил что было после того, как его оттеснили от Чана. Но его левая рука была перевязана свежим чистым бинтом до самых кончиков пальцев, и вся левая половина лица и ухо были вымазаны чем-то теплым и склизским. Рядом с ним на полу — неубранные подушка и одеяло — кто-то оставался с ним, пока он был в отключке. И стоило Минхо подумать об этом, как дверь в коридор раздвинулась и в комнату просунулась растрепанная и заспанная голова.       — О, — голова устало улыбнулась, — А этот живой.       Джисон протиснулся в комнату и присел на корточки рядом с Минхо, потирая красные глаза. Спал он плохо и явно мало. И Минхо открыл рот, чтобы спросить его о том, сколько он здесь провалялся, но Джисон приложил палец к губам и серьезно покачал головой.       — Не-не-не. Никаких Чанов. Ты мне сначала скажи — ты ходить можешь?       — Еще… — Минхо прокашлялся. Голоса не было совсем. Мышцы и связки грозились разорваться от любого усилия, — Нет. Болит все ужасно.       — Еще бы! — Джисон хмыкнул и взъерошил волосы, — я вообще себе не могу представить как ты смог такое сделать, мужик, но ты точно смог. Подумать только, мы с Чанбином еще спорили…       Минхо проспал больше дня, пока Джисон и Чанбин, по рассказам самого Джисона, и вовсе не спали, попеременно сменяя друг друга рядом с ним и Чаном. Мама занималась приготовлением снадобий и лекарств. Гости, в большой спешке собранные для ритуала поспешили разойтись пока еще нельзя было разобрать следов на свежем снегу. Все закончилось.       Но Чан не приходил в себя.       И дом погрузился в тишину.       Когда Минхо, наконец, смог встать и впервые увидел его, то ужаснулся: в кровавом свете костра он не казался таким мертвенно-бледным и израненным как теперь. Минхо не видел шрамов на его теле, не видел свежих отпечатков зубов на ребрах там, где он пытался укусить сам себя, не знал о том, что отросшие волосы у Чана — завиваются на кончиках очень забавно, если бы лицо, которое эти кудряшки обрамляли не было бы так не похоже на то лицо, которое Минхо когда-то рисовал. Он лежал на продавленном матрасе в небольшой светлой комнатке, и возле него так же валялись чужие смятые одеяла и подушки.       Джисон осторожно пихнул оцепеневшего Минхо локтем в бок:       — На нем быстро все заживет.       Минхо кивнул.       — Как на собаке.       Минхо снова кивнул.       — Мне можно с ним остаться?       — Лучше не стоит, — Джисон открыл было рот, но Чанбин появился как из ниоткуда выглядя ничуть не менее побитым, чем Чан. И Джисон упорно не смотрел на него, — Он может быть… не в себе, когда придет в себя. Так что лучше нам посторожить и тебя и его до поры до времени.       Минхо пришлось согласиться. Но прежде чем его заставили лечь обратно в кровать, он остановился возле пыльного зеркала в тяжелой раме, висевшего в темном коридоре. Он едва узнал сам себя: глаза смотрели темно и устало, между бровями залегла морщинка, слева на щеке и виске — медленно сдававшиеся под зеленой мазью волдыри ожога. На щеке — царапина. Он зачесал волосы назад, чтобы рассмотреть получше, но они снова упали на глаза. Он попробовал еще раз — у него ничего не вышло. Волосы у него отрасли настолько, что свисали до носа и заправлялись за уши. Минхо отошел от зеркала к противоположной стенке, встал на носочки, оглядел себя по пояс, и тихонько позвал Джисона:       — Вы можете с этим что-нибудь сделать? — спросил он, крутя прядку лохматых волос на пальце. Джисон смерил его придирчивым взглядом с макушки до самых кончиков пальцев ног в толстых носках, и расплылся вдруг в слишком уж довольной улыбке.       — Ты еще спрашиваешь.       Минхо до последнего не был уверен. Как будто решал вовсе не он — а решили давно и за него, как будто его конечности двигались самовольно и очень развязно. Он чувствовал себя как будто после похмелья: голова клонилась тяжело и кружилась от каждого движения, в дымке произошедшего все казалось ему неважным и несущественным, слишком ярким и шумным, и пока его волосы падали на пол неровными прядками, он видел в зеркале и не себя как будто вовсе.       — Ну, смотри ты какой красавчик, оказывается! — хихикал Джисон крутясь вокруг него с ножницами заткнутыми за пояс спортивных штанов, — С тебя меха — как с волка в линьку, честное слово.       Минхо смотрел вокруг себя на пол усыпанный сплошь черным, и в зеркало, где как будто бы и не он был вовсе — улыбающийся и смеющийся и какой-то непохожий совсем, с волосами, криво, но зато коротко состриженными так, что стояли торчком на макушке. Он проводил по ним руками снова и снова и чувствовал себя так, будто сбросил кило десять, не меньше. Он трогал руками свое лицо и оно казалось удивительно своим. Он как будто стал выше.       Минхо широко улыбнулся самому себе в отражении. И отражение улыбнулось ему в ответ чуть-чуть счастливее.       Он все еще чувствовал себя слабым, но не таким беспомощным как прежде, чтобы сидеть дома безвылазно. Пока Чан спал, а его лицо постепенно приобретало человеческие черты, щеки наливались румянцем, а нос самовольно то и дело принюхивался, Минхо, не желая уходить далеко, на случай, если что-то случится, наматывал круги по протоптанной тропинке вокруг дома. Сначала один, пока Чанбин и Джисон еще боялись оставлять Чана одного под не таким уж зорким глазом Мамы. Но и им тоже хотелось выбраться из дома. В свежевыпавшем снегу хотелось порезвиться на всех четырех лапах и покататься на спине, но под суровым наказом они побоялись превращаться. И на третий день, когда у Минхо уже не так кружилась голова, втроем, они отправились в лес к озеру.       Тропинка, которую Минхо так хорошо знал, затерялась под слоем белоснежного нетронутого снега, и он шел позади двух братьев, отставая и бесконечно оглядываясь по сторонам под покровом зимнего сказочного леса. Ветки деревьев черными арками переплетались у него над головой, снег на верхушках сливался с грязно-серым небом, и в лесу было совсем тихо. И в этой тишине, в скрипе шагов по свежему снегу, что-то произошло. Минхо вдруг остановился. Обернулся. Дом уже давно скрылся из виду. Внезапное ощущение пронзило его насквозь. Как озноб пробирает до самых костей, похожее на острую тревогу, предчувствие заставило его вглядываться в снег, в переплетение черного и белого, в ожидании, что что-то должно произойти, пока в глазах не начало рябить.       Тогда, не говоря ни слова, он повернул, и быстро пошел обратно к дому.       С непривычки ноги оскальзывались на снегу и поднимать их в тяжелых ботинках приходилось слишком высоко. Наспех стянутый шарф остался валяться где-то на ступеньках галереи. Минхо, раскрасневшийся от холода и старавшийся изо всех сил сдержать зашедшееся дыхание, вошел в молчаливый дом. Ему не нужно было заходить в комнату Чана, чтобы наверняка знать, что его там нет. Теперь он уже знал что это было за чувство.       Стоило Минхо сделать один только шаг за порог своей комнаты — их взгляды встретились. Минхо представлял себе это совсем не так. Чан выглядел диковато, взъерошенно, двигался дергано и смотрел как-то странно, опасливо, как будто откуда-то изнутри. Но Чан почувствовал его запах. Минхо теперь это знал. Минхо теперь знал, что он у него есть. Какой-то особенный для Чана. Сам он его никогда не чувствовал.       — Так и думал, что ты здесь.       Чан выглядел как животное, которое загнали в угол. Он часто и шумно дышал и все косил глазами на дверь. И Минхо не мог позволить ему сбежать теперь. Он спиной прислонился к дверному косяку и сунул руки в карманы своей куртки. Мама взяла на себя ответственность подлатать все дырки от зубов и царапины от колючек так, чтобы Минхо и думать забыл, что они там когда-то были. Свитер сменился на теплый и синий, на этот раз — Чанбина, с молнией на горловине, из которого он давно вырос. Он рассматривал Чана с головы до пят — он выглядел теперь намного лучше, чем когда только вылез из волчьей шкуры, но ему точно никто не разрешал вставать с кровати. Но сила, которой обладал Минхо над ним — была куда сильнее каких-то там синяков.       — Никого не было. Я искал тебя, а тут… Я имею ввиду… — прохрипел Чан, и закашлялся, водя кончиками пальцев по истерзанным страницам. Его голос — низкий и тихий после такого долгого молчания, и язык как будто бы заплетался, забыв родные слова. Как будто он говорил с каким-то странным, непонятным акцентом, — Я был не в себе.       Минхо пожал плечами.       — Это всего лишь каракули. Нарисую еще.       — Нет, — Чан шарил руками в разбросанных и склеенных обрывках бумаги, осматривая каждый со всех сторон, — Это же… Это же я.       А Чан был и он и не он — Минхо привык видеть его всегда одинаковым, всегда таким, каким он рисовал его. А теперь у него и руки как будто вытянулись и стали длиннее, и ступни тоже, и волосы были жесткие, совсем не такие как собачий мех — Минхо проверил, успел, — и глаза у него бегали диковато, и всего Чана как-то горбило, тянуло к земле, ходить на всех своих четверых, и говорил он все равно так, все равно что лаял — коротко и отрывисто. И Минхо все присматривался — его это волк или не его вовсе.       — И я чуть не разорвал тебя из-за этого.       — Я привык, — Минхо пожал плечами. У Джисона научился, — К этому тоже привыкаешь, оказывается. Если все вокруг тебя сходят с ума — ты тоже потихоньку превращаешься в сумасшедшего.       — Прости.       — А я и не сержусь. Говорю же — привык. Вот Чанбин — другое дело. Чанбин — у-у-у, Чанбин жутко злится.       Чан усмехнулся, тут же пряча усмешку в коже исцарапанного плеча. Вышло как-то косо. Странно. Как будто ему приходилось прилагать усилия для того, чтобы вспомнить как правильно улыбаться, как будто после удара все мышцы его лица атрофировались. И улыбка вышла перекошенная, с обнаженными деснами, как будто волк зубы скалил.       — Ты повзрослел.       — Просто постригся.       Чан шагнул к нему как-то боком, переставляя ноги неуверенно и шатко, и Минхо был в секунде от того, чтобы окончательно не сойти с ума. Но ему показалось вдруг, что теперь не время. Что после всего что он пережил — он может продержаться еще немного. А Минхо знал теперь, что если какая-то таинственная сила шепчет тебе на ушко что-то — то лучше к ней прислушаться. Целее будешь. Чан несмело протянул вперед жилистую, сжатую в кулак руку, будто все еще боялся, что может ранить своими острыми когтями, и зачесал назад теперь короткие и непослушные волосы. У Минхо по спине — семь потов сошло, он готов был заживо сгореть на месте. Но только тряхнул головой. Челка небрежно рассыпалась по лбу и щекотала кожу. Глаза на него смотрели теплые, карие, знакомые, вблизи — совсем чуть-чуть дикие, — смотрели с такой нежностью, что Минхо больше всего на свете хотелось протянуть руку и коснуться того, о чем он раньше и помыслить не смел.       Мама спала. Ее храп был слышен даже за воротами. Но на дворе шум, в коридоре — грохот сталкивающихся тел и падающих полок, шорох наспех и не в те дырки стягиваемой одежды и тихим криком:       — Где он?!       — А ты как думаешь?       Чан вздрогнул и отступил. Минхо усмехнулся, упираясь лопатками в дверной косяк, продолжая все так же неотрывно смотреть, и крикнул во все горло:       — Он здесь!       В коридоре послышалось что-то ворчливое и мальчишеское, и Минхо успел отойти до того, как в его комнату ввалились два разгоряченных и раскрасневшихся лицами тела. Они застыли в проеме одной громадной кучей, дыша раскрытыми ртами, прежде чем кинуться с воплями на Чана, который под их натиском тут же сложился пополам. На мгновение Минхо испугался, что они раздавят его, задушат, но увидел, что Чан вцепился в них обоих так же крепко, как и они в него, они что-то говорили на языке, который Минхо совсем не понимал, или не хотел понимать. Это было радостное зрелище. Но Минхо не смог его вынести и отвернулся.       Чан отказался возвращаться в кровать. Он все еще был слаб, и только сидел на ступенях крыльца, смотря на верхушки качающихся на ветру деревьев, завернутый в теплую кофту на голое тело и слушал. Просто слушал. Он привык слушать и молчать. И теперь слушал сбивчивую болтовню своих братьев, говоривших громно и наперебой, препираясь, и споря, и толкаясь перед его носом, и только улыбался неуверенно, как будто все еще не умело. Но что бы он ни делал и где бы ни находился — Минхо чувствовал на себе его внимательный, неотрывный взгляд. Он проникал сквозь стены и пробирался под кожу. От него по всему телу растекалось призрачное тепло, похожее на то тепло, которое Минхо чувствовал от костра — согревающее и щекочущее внутренности. Но Минхо все еще был единственным, кто с Чаном не разговаривал. Он мог стоять поодаль и точно так же, как он — слушать, он тренировался с Джисоном так — будто ничего не изменилось, он помогал на кухне, но больше не уходил в лес. Ему казалось, если он уйдет — Чан непременно пойдет за ним. И тогда он и исчезнет. Пропадет насовсем, и тогда уже никакими силами его не получится вернуть.       Минхо больше всего хотел быть там, когда Чан очнется. Хотел быть первым, на кого Чан посмотрит, когда откроет глаза. И он не сомневался в том, что двое братьев хотели этого не меньше.       — Я скучаю по лесу.       Минхо вздрогнул. Он стоял, привалившись плечом к воротам и со двора смотрел на убаюканный тишиной лес. Он не слышал как Чан подошел.       — Я тоже.       За эти пару дней он выпрямился, выправился и уже мог ходить и говорить как обычный человек. Да и внешне он как будто стал больше походить на себя прежнего. Только вот в глазах все еще оставалось что-то такое… волчье. Минхо не мог точно сказать что это, но он замечал это каждый раз, когда Чан смотрел на него. Чан не прекращал без конца на него смотреть. Стоило ему пройти мимо — у того голова выворачивалась на все сто восемьдесят — только бы не выпускать его из виду. Минхо слышал как он принюхивается, затылком чувствовал его взгляд, и у него мурашки под курткой поднимались и щекотались волоски на коже. Он знал это ощущение, когда за тобой наблюдают, как за добычей, но теперь оно больше не пугало его, а только волновало. Волновало страшно.       — … Ну и потом пришел этот Билл — такой он, знаешь, ну, типичный альфа-качок, ничего особенного. Но сначала он и вообще ничего слушать не хотел — только кровь за кровь, когда ты очнешься, но Мама, слава богу, смогла его уговорить. Ну ты же ее знаешь. Она посмотрит — ты что угодно сделаешь.       Длинный обеденный стол, слишком длинный для четверых человек, затащили внутрь, на такую же слишком длинную и слишком узкую кухню, по которой теперь можно было перемещаться только боком. Минхо поставил свою тарелку рядом с Чанбином. Джисон с Чаном сидели напротив. Цвет лица Чана менялся от примерно-адекватного к белому, до бледно-зеленоватого по мере того, как Джисон говорил, и мясо, которым он набивал щеки того и гляди грозило прорваться обратно наружу.       — Так что ты еще легко отделался, — бодро пробасил Джисон, набивая щеки так, что изо рта вываливалось. Чан скосил на него глаза.       — Знаю.       — Я, честно говоря, боялся, что они заберут Минхо, — Джисон не унимался, — Но либо до них еще слухи не дошли, либо они слишком сильно его боятся. Он же у нас такой!.. Но кабанов все еще жалко. Какие были кабаны!       — Им было бы не так просто это сделать, — усмехнулся Чанбин и хлопнул Минхо по плечу, от чего Минхо качнулся весь, вместе со стулом, на котором сидел, — Они должны радоваться, что им досталась хорошая территория.       — Пускай боятся, — спокойно улыбнулся Минхо на дикий взгляд Чана и опустил нос в свою тарелку. У него волосы на затылке шевелились, — Я никуда не собираюсь.       К вечеру костер, разожженный на славу всем языческим силам и богам, о которых Минхо знать не знал, все еще медленно тлел, лениво выплевывая из себя медленное пламя. Длинные обтесанные стволы сосен, сложенные высоким шатром, обуглились и повалились на землю. Их разрубили и снова бросили в огонь. И теперь этого было достаточно, чтобы не мерзнуть, чтобы собраться всем вместе на поваленных вокруг бревнах, на которых теперь было слишком много места, и вместе поужинать. Это не был тот веселый громкий ужин на котором Минхо довелось побывать, на котором он впервые по-настоящему смог почувствовать свою силу. Все устали. Устали бояться. Радость первой встречи прошла, и теперь все сидели — понурые и поникшие, лениво ковыряя ложками горячую еду. Минхо нервничал. Но это больше было похоже на предвкушение, чем на животный страх, который он испытывал прежде. Потому что Чан все еще смотрел на него. Сидел напротив и смотрел поверх пляшущего огня. Выслеживал каждое его движение, ловил каждую эмоцию — короткий блеск глаз, и совсем не ел.       Для Мамы Минхо все так же остался «сыночком», как и все остальные. Почему-то он думал, что это изменится, и очень обрадовался, когда она посмотрела на него над очками и сказала:       — Ты очень вырос, сыночек. Дай-ка свою руку.       Минхо протянул ей руку без страха и стеснения. Она поводила по ней пальцами, низко склонясь носом и похлопала его по плечу.       — Ничего. Все заживет. Ты молодец.       Рука его была совершенно чистой.       А когда все разошлись, Минхо оставил свою тарелку и забыл про свою руку, встал и смело пересел поближе к Чану.       — Как ты себя чувствуешь?       Чан помотал головой — широко и резво, как будто отряхивался. Минхо улыбнулся. Это движение было так хорошо ему знакомо. Он понимал его без слов.       — Как будто снова твою одежку напялил. Тесно. Странно, — он поежился, будто от холода, — Я помню все что случилось. Не думай, что я буду отнекиваться или жизнью клясться, что забыл. Я помню все свои мысли. Я как будто смотрел на себя со стороны. Меня как будто заперли, и я не мог ничего сделать. Не мог выйти, не мог бороться. Не хотел.       — Почему? — Чан сгорбился над своими коленями и промолчал, — Я хотел, чтобы ты вернулся.       — Врешь.       — Не вру.       — Ты меня боялся.       — Может быть. Но я боялся всех и вся, а ты — был единственным, кто общался со мной как будто я действительно был нормальным человеком. Ты… ты мне нравился. А это страшно. Даже если бы ты не превратился в волка на моих глазах — все равно — страшно.       Чан уставился в огонь, как будто вспоминал о чем-то очень далеком. Но его руки — беспокойные, непрестанно перебирали пальцами, то и дело цепляя ткань рваных джинс на коленках. Рукава кофты от спортивного костюма, который — Минхо был уверен — видел на Джисоне — болтались и дергались. Он долго собирался с духом и наконец сказал.       — Слушай. Я не хотел тебя пугать. Теперь — не хочу еще больше, но ты должен знать. Но я не хочу, чтобы между нами… Словом, у волков это все немного сложнее, чем у людей. Все немного… иначе. Понимаешь, когда волк находит себе пару…       — Я знаю! — спешно перебил его Минхо, не желая слушать эту теперь уже не казавшейся такой бредовой, лекцию с самого начала. Чан обернулся на него удивленно, испуганно даже, — Я знаю. Джисон мне рассказал.       — Все рассказал?       — Все.       — Что, совсем все?       — Совсем все.       — Что ж, тогда хорошо. Хорошо, да. То есть ты знаешь, что я…       — Да.       — Да, я просто подумал, что тебе надо бы знать.       — Да, да, я знаю.       — Хорошо, — Чан замялся, снова теребя рукава растянутой кофты, накинутой на плечи, — Разве тебя это не пугает?       — Разве меня еще что-то может испугать?       Чан невесело усмехнулся. Повисла неловкая тишина.       — Только на меня это все не действует! Я наслушался про все это, я целый месяц прожил будто в сумасшедшем доме, и — ладно, я понял, как у вас это работает, только на меня это не действует! Ладно? Я не чувствую никаких запахов, никаких там связей, никакой магии, ничего из этого, — на одном дыхании выпалил Минхо, и подсунул ладони под бедра, чтобы не дрожали лишний раз, — Я привык, наверное. Я ко всем вам привык. Но… только если мне кто-то нравится, то обычно. В смысле — по-человечески, а не по-волчьи. Понимаешь?       Чан улыбнулся. В огне костра его улыбка была очень похожа на самую обычную и самую теплую, из тех, что Минхо когда-либо видел.       — Понимаю. Что ж, видимо, на ведьм это и правда не распространяется. У вас своя магия.       — Да ну… какая из меня ведьма, — отмахнулся от него Минхо. Он смутился.       — Точно тебе говорю — ведьма.       — Да перестань.       — Потому что ты околдовал меня.       Минхо уставился на него с таким деланным отвращением на лице, что Чан не удержался и рассмеялся во весь голос, и чуть не свалился с бревна.       — Знаешь, мне все же больше нравилось, когда ты помалкивал.       Чан хохотал до боли в животе. Отсветы огня мягко играли на его лице и отросших волосах.       — Честно говоря, мне все еще кажется, что это был просто страшный сон. Теперь, когда ты вернулся, когда ты снова здесь… Как будто всего этого и вовсе не было. Я никогда даже представить себе не мог, что что-то подобное может быть, — Минхо посмотрел на свои руки. Щелкнул пальцами левой руки. Одним легким движением руки маленький огонек на пальце превратился в танцующее в ладони фиолетовое пламя. Он сжал ладонь в кулак, — Видишь? Не представляю, как у меня это получается.       Чан смотрел взволнованно, то отворачивался к огню, то снова смотрел на него, и наконец протянул руку и быстро, словно боясь чего-то, дотронулся до его руки, и тут же отдернул, как от огня.       — Разве тебе не больно?       Минхо улыбнулся, снова смотря на свои ладони. Они были абсолютно чистыми, без единого шрама или лишней морщинки. Ожог прошел, стоило ему снова лечь спать. Только ногти на этой руке у него почернели.       — Когда ты кусал было больно. А так, — он потянулся вперед и поднес ладонь к ласковому язычку пламени, танцующему на обугленном бревне, — Совсем нет.       Чан ахнул, дернулся было вперед, но тут же затих не месте. Он помнил свою собственную боль. Высокие поленья обуглились и теперь черно-багряными головнями догорали в куче на земле. Где-то в лесу ухала сова. Минхо ждал. Ждал, что Чан повернется, посмотрит на него, что скажет что-нибудь. Но Чан молчал, смотря на бегающие по раскаленным углям веселые искорки. Минхо думал теперь — самое время. Ждал. Чан не двигался. Боялся. Держал самого себя в цепкой хватке. Не хотел пугать снова.       — Поздно уже.       Если бы Минхо теперь встал и ушел к себе, и Чан не пошел бы за ним — то все, что говорил Джисон — все, что пытался сказать ему сам Чан — было откровенным враньем. Минхо был приманкой. Был катализатором. И было очень нужно, чтобы Минхо никуда не делся. Раз они с самого начала догадались о его способностях, то им надо было как-то удержать его, чтобы он не сбежал от греха подальше. Поэтому он задвинул за собой тяжелую дверь на которой плясали отсветы догоравшего огня, руками уперся во все так же заваленный рисунками стол, и стал ждать.       Но все случилось именно так. В багряном окошке появилась темная тень. Она замерла перед порогом, как перед мощным заклятием. Она боялась. Она не решалась. Но потом дверь скрипнула, и она тихо, бесшумно вошла в комнату. Тень была вполне себе человеческая, с руками и ногами, с курчавой головой и широкими плечами. У нее не было вытянутой морды или острых клыков. Она не была похожа на ту, которой Минхо боялся, она и вовсе страшной не была. Но Минхо даже перед бешеным волком так ладони не потели и так не сосало под ложечкой, как перед ней. Потому что доверять зверю было куда проще, чем человеку.       Чан еще никогда не был так счастлив иметь свои две родные руки и ноги. Что он снова обрел свое тело. Потому что обнимать Минхо было так замечательно и так правильно, что он бы не променял это ни на что другое. Он мечтал об этом так долго, что теперь просто не имел права отпускать его. Потому что Минхо и правда кинулся ему на шею, стоило Чану только шевельнуться, только взглянуть на него.       — Мне было так страшно. Я так боялся что ты не вернешься, что тебя убили, что ты…       — Прости, прости, прости меня, — Чан прижимал его к себе тесно, горячо, как не мог сделать очень долгое время, носом уткнувшись в шею и задыхаясь, сходя с ума от запаха, — Прости. Но я не мог тебя там бросить, не мог просто уйти. Я должен был сделать что-то, хоть что-нибудь, даже если… Пускай даже так. Мне было все равно. Ты боялся меня. Тебе было больно. А я не хотел этого. Не хотел чтобы ты знал, не хотел рассказывать тебе правду, не хотел пугать тебя еще больше. Не мог я поступить по-другому. Не мог, правда, не мог, поверь…       — Ты зубы чистил?       — Чт… что? — Минхо так внезапно отстранился, что до Чана не сразу дошел смысл вопроса. Он не готов был отпускать его теперь.       — Зубы, — нетерпеливо повторил Минхо, — От тебя месяц несло как от помойки.       — А, ну да. Да, конечно, — закивал было Чан. Но тогда, в ту же секунду, Минхо поцеловал его. Он тоже не мог по-другому. Совсем не мог. После всего, что с ним приключилось за этот месяц он мог с уверенностью сказать, что это было самым страшным из того, что ему когда-либо приходилось делать. Потому что Чан замер, стоило их губам соприкоснуться. Замерло все. Стих ветер. Смолкли птицы. На кухне из крана перестала капать вода. Костер догорел и потух. А потом вдруг взвился веселым пламенем прямо в небо выше верхушек самых высоких сосен. Потому что Чан, наконец, пришел в себя, подхватил Минхо, обнимая крепко прямо под свитером и приподнял над землей целуя, целуя и целуя бесконечно.       Минхо почувствовал, как в нем разгорается что-то немыслимое, невозможное, что-то бурлящее и огненное, похожее на то, что он чувствовал, сидя у костра, только теперь — куда сильнее, чем прежде. И еще он чувствовал что это — правда Чан. Что это не кто-то еще в его шкуре, что это не злой-злой волк укусил его и забрался под кожу, но что все это — Чан. И теперь, вблизи, он наконец увидел, что такого странного появилось в глазах Чана после превращения. Он увидел, что обычно темные карие радужки теперь опоясывал тонкий светло-голубого цвета кантик. Как будто его глаза не обратились полностью, и пронзительный голубой цвет волчьих глаз прорывался наружу, как будто эти глаза все еще следили за Минхо оттуда, изнутри.       И он верил. Все, что Чан теперь говорил ему — он уже знал. Чан уже говорил это прежде. Без слов, но Минхо и тогда, в чаще леса, все понял по глазам.       — Ты знаешь, возможно, я все еще немного волк, — сказал Чан, как только заставил себя оторваться от Минхо и ткнулся лбом ему куда-то в ухо. Но не смог удержаться и секунды, чтобы не начать принюхиваться, пробовать губами кожу, зубами дергать ворот свитера прочь — он был еще слишком свежим и не заношенным, полным посторонних запахов. Это мешало. Отвлекало и раздражало его. И ужасно веселило Минхо. Он тихонько смеялся и жмурился от удовольствия Чану в волосы.       — Знаю. Но ты мой волк, — Чан вскинул голову и уставился на Минхо горящими глазами. И в этих глазах читался только один вопрос, который Минхо и сам бесконечно и безостановочно задавал и себе и ему. Он вздохнул и ответил, пальцами приглаживая чужие волосы, — Я тоже не мог по-другому. Никак не мог. Не мог тебя бросить. Не мог просто дать тебе умереть. Не мог убить тебя.       — У тебя почти получилось.       Минхо потупил взгляд.       Иначе бы у него ничего не вышло. Это был тот шанс, которым он должен был воспользоваться. Вытащить Чана из волчьей шкуры на грани жизни и смерти, раз сам он подыхать не хотел — вот и все, что Минхо смог придумать. И он должен был это сделать. Сам.       — Больно было? — тихо спросил он.       — Безумно, — так же тихо ответил Чан и поцеловал Минхо в лоб.       Минхо растаял. Он никогда не думал, что это возможно, что так когда-нибудь будет. И теперь, целуя губы, щеки, плечи, трогая все, до чего только мог дотянуться, Минхо то и дело отодвигался и заглядывал Чану в глаза, чтобы убедиться, что это правда, что это — все еще реальность, что Минхо не сошел с ума окончательно, и это не его лихорадочный сон. Но Чан смотрел на него так, как смотрят самые преданные псы на своих хозяев, и обнимал так, будто кончиками пальцев все еще боялся ранить его, и синий свитер его, как оказалось, ненавидел самой лютой ненавистью. Пришлось снять. Пришлось поверить, что — правда.       Но оказалось, что после превращения, кроме жестких волос и красивых глаз Чан приобрел еще одно свойство — на нем было жутко неудобно лежать. Сколько бы Минхо ни пытался устроиться поудобнее да помягче, ему где-нибудь обязательно упиралась какая-нибудь косточка, а тепло полуодетого тела грело совсем не так как теплый густой мех. Минхо ерзал так долго, укладываясь Чану на плечо, что тот озверел окончательно и осторожно и тихо спросил:       — Ты чего?       — Ничего, — Минхо пытался сдержать не то смех, не то слезы, — Ты, оказывается, ужасно неудобный.       Чан только фыркнул и обнял Минхо за плечи, притягивая к себе, снова и снова целуя. Минхо очень скоро стало очень удобно. Ему еще никогда не было так удобно и тепло на своем матрасе посреди пустой комнаты.       — Я не смогу отпустить тебя теперь. Понимаешь? Я все-таки поймал тебя. Поймал свою луну.       Волк оскалился в полутьме, сверкая глазами. Минхо улыбнулся и с размаху шлепнул Чана по голому плечу.       — А ты думал я за тобой месяц по лесам шлялся затем, чтобы ты меня трахнул и забыл? Нетушки.       Еще широкий серп убывающей луны лениво светил в не зашторенное окно. На опушке резвились светлячки, и создавалось ощущение, что сами звезды решили спуститься с неба и проверить — как тут оно, на земле. Волк навалился на него всей своей тушей, напирая и придавливая к полу — какой-то долговязый, лысый и непропорциональный, и на волка-то совсем не похожий ни пастью, ни шерстью, ни запахом.       Минхо выпростал руку из-под Чана и, не разрывая поцелуй, щелкнул пальцами.       Свет в комнате погас.

***

      Все в школе знали, что Ли Минхо был хорошим парнем. Он хорошо учился, был по большей части тихоней, состоял на хорошем счету у большинства преподавателей, прогнал из города волка, и ни разу еще не завалил семестровые экзамены.       Его отсутствие в школе, как и дома, не осталось незамеченным, как и отсутствие некоторых преподавателей. В школе Чану удалось все уладить с удивительной быстротой и с наименьшим количеством шума и проблем как для себя, так и для Минхо. Тот с легкостью согласился на все отработки и пересдачи — для него, по ощущениям, теперь не было ничего невозможного. На должность нового учителя английской словесности департамент штата искал замену слишком долго, и ко времени возвращения мистера Бана из затянувшегося больничного — так и не смог найти.       Охотники прошерстили лес на пять миль вверх по склону холма и не нашли ни одного волчьего следа, и к весне должны были двинуться дальше, в более злачные места.       Со своей же стороны — Минхо сделал все что мог — он подошел достаточно близко к своему дому. Над покосившимся прогнившим изнутри и давно не крашенным заборчиком на него смотрел отец. Он сидел в щербатом пластиковом кресле на лужайке перед домом, припорошенный первым снегом — с воротником на шее и с ружьем на коленях. Мамы не было видно. Но Минхо знал — она подсматривает из щелки в жалюзи. Он сделал шаг к заборчику — ружье на укрытых прожженным пледом коленях покачнулось. Минхо усмехнулся, попятился и пошел вниз по улице. Его там ждал намытый, подледеневший, и потому такой блестевший фордик с открытым кузовом.       — Я просто стоял на стреме.       — Если бы ты еще раз из-за этого мудака превратился в волка на целый месяц — я бы в первый же день сам бы тебя пристрелил, честное слово, — невозмутимо пожаловался Минхо, хлопая дверцей машины. Сидевший за рулем Чан весело рассмеялся.       — Все нормально?       — Нормально. Дырку в черепе за пару джинс не очень хочется получить.       Чан привычным движением взъерошил ему волосы. Минхо фыркнул и мотнул головой. Ему нравилось когда Чан так делал. Но если бы он об этом узнал — это было бы уже совсем не так приятно.       — Поехали.       В первый же день, как он появился в школе — он не мог отделаться от взглядов исподтишка и напрямую и шепотков за спиной и прямо за соседним столом. От взглядов. Он не видел в этом ничего странного — ему было не привыкать. Странным было то, что к нему никто не приставал. Странным было то, что Минхо, обычно такой наблюдательный, не видел как эти взгляды теперь изменились. И он каждую секунду, каждый поворот школьного коридора ждал подвоха.       И он не заставил себя долго ждать.       — Ли Минхо!       Минхо вздрогнул — если уж на него налетали, то уж точно не предупреждали об этом заранее. Вокруг толпились люди, — казалось, вся школа смотрела не него теперь, и Минхо ни в коем случае нельзя было теперь терять лицо. Это было куда страшнее своры самых голодных волков. Глаза у них светились так же, и скалились они похоже. Только вот от волков Минхо знал как спастись. От людей — нет.       — А, Джесси, — осторожно поздоровался Минхо, оглядываясь кругом. Он угодил в ловушку и сам того не заметил, — Как ты себя чувствуешь?       — Я нормально, — она казалась немного смущенной. Не знала что говорить. Как будто даже стеснялась посмотреть на него. Им никогда прежде не приходилось разговаривать. Чуть дальше по коридору ее ждали друзья — самая обычная школьная компашка, такая же как и все — смеющаяся над всеми, кто не такие как они. Но Минхо не видел насмешек, — Я просто хотела поблагодарить. Я даже толком не помню что произошло — я была не в себе.       — Да. Знаю. Мы все были не в себе, — улыбнулся Минхо, — Я просто рад, что с тобой ничего не случилось. И что все закончилось хорошо.       Джесси все теребила в аккуратно накрашенных пальцах лямку рюкзака со стразами. Потом легко шагнула к нему, потянулась и вдруг — поцеловала его в щеку.       — Спасибо.              Минхо на мгновение показалось, что вот теперь-то на него все накинутся, как стая диких собак, но ничего не произошло. На эту короткую секунду, когда их взгляды встретились, он снова увидел ее перед собой испуганной и заплаканной. И он понял причину ее смятения. Он невольно коснулся пальцами щеки. В коридоре оглушительно протрещал старый звонок. Джесси улыбнулась ему, махнула рукой, и пошла прочь. Ее парень — Джунхан — казавшийся рядом с ней комично большим — кивнул Минхо. Минхо кивнул ему на автомате, все еще не понимая что произошло, помахал кому-то, кто улыбнулся ему, проходя мимо, и сам не заметил как разулыбался. Под носком его ботинка плитка на полу треснула. Он чувствовал небывалую легкость. Он еще не понял, что теперь — все и правда закончилось.       Школьный коридор опустел.       Он приосанился, взъерошил непослушные волосы на затылке, подтянул ремень старой сумки на плече и поспешил на урок английской словесности, предвкушая тот день, когда снова услышит вой своего волка.

***