Поезд забвения

      Юнги колебался. Не самое простое решение: вот так взять и всё отменить. Практически всю жизнь. Но он задолбался!       Это слово, как заевшая пластинка, стучало в висках.       «Задолбался»       До тошноты, до дрожи в пальцах, которую не скрыть даже под толстой кожей перчаток. Он, конечно же, надел их, прежде чем выйти из дома. Как всегда. Перчатки, длинное пальто с высоким воротником, были его личной бронёй от всего мира.       Однажды он попробовал выйти без них. Просто до ближайшей кофейни за углом. Неудачная шутка. Случайное прикосновение к руке бариста, и вот уже в его чашку с кофе летит записка с номером телефона, а в глазах незнакомца горит тот самый ненавистный огонь обожания. Не к нему. К его проклятию.       Он ненавидел это. Ненавидел телесный контакт. Все эти прикосновения, объятия, поглаживания были как тысячи иголок, впивающихся в кожу. А все вокруг только и норовили прилепиться. Влюбиться. Стоило ему на секунду забыться, снять перчатки, коснуться чьей-то кожи и всё. Ты обречён. Ты стал объектом больной, навязанной любви.       Кто и когда его проклял, он не знал. Возможно, тот человек и не считал это проклятьем, а может, просто странное стечение обстоятельств привело к такому. Чего теперь гадать? Он ведь даже не сразу понял, когда это всё началось. Всегда был отстранённым флегматиком. Но вот уже пять лет не мог спокойно жить, вынужденно прячась от людей, а не от собственного желания, как раньше.       Был у него «друг». Хёнин. Единственный, кто сначала, казалось, общался с ним нормально, пока Юнги не схватил его за локоть в пылу спора о футболе. И всё. Дружбе конец. Взгляд Хёнина стал преданным, рабским. Он начал преследовать Юнги, дежурить под дверью, говорить, что «понял, они души, созданные друг для друга». Юнги пришлось менять номер телефона и съезжать с квартиры. Он потерял последнее, что у него было — иллюзию нормального человеческого общения.       Но это было ещё терпимо. Цветочки. Ягоды начались, когда его «дар» влез в его работу. В его страсть, музыку. Он писал саундтрек для дорамы, и продюсер, пожилая уважаемая женщина, чтобы подбодрить его, похлопала по руке. Её взгляд помутнел. На следующий день он получил от неё предложение… бросить всё и уехать с ней на тропический остров. Контракт был разорван. Его карьера едва не рухнула из-за одного прикосновения.       Он так устал от своего проклятья, что хотел просто тишины. Одиночества. Настоящего, такого, где тебя не трогают. И ради этого он стоял сейчас на безлюдной платформе заброшенного вокзала, сжимая в руке билет.       «Поезд Забвения», — гласила витиеватая надпись. Говорили, он забирает то, что тебя губит. Дает шанс начать всё с чистого листа. Для Юнги это был единственный выход. Отказаться. От этого дара, от этого проклятия, от всего. Стать обычным. Невидимым.

---

      Чимин стоял в тени, глядя, как парень в пальто и перчатках: такой красивый, такой недоступный, поднимается в вагон. У Чимина тоже был билет. Смятый, влажный от потной ладони.       Он никак не мог решиться сделать шаг и сесть в поезд.       Он устал быть невидимкой, пустым местом. От вечного отвержения. Никому он не был нужен. Никому не нравился. Он улыбался, а люди отворачивались. Протягивал руку для рукопожатия, они находили причину её не принять. Если можно было выбирать, выбирали всегда не его. Нет, он не был грязнулей или от него плохо пахло. Он просто был каким-то незаметным. Знакомые шутили, что его кто-то проклял. Не мог, мол, такой симпатяшка всегда быть один. Но это было. И с каждым годом становилось невыносимее.       Он старался, правда, старался. Всем помогать, приносить вкусности, угощать кофе. Люди принимали, кивали, но воспринимали, как должное и, выпив кофе, тут же о нём забывали.       Он так хотел, чтобы его хоть кто-то полюбил. Хотя бы просто посмотрел без этого безразличия в глазах. Услышал. Понял. Хоть раз.       Он очень любил кружки, разные, сам не знал, почему именно кружки притягивали его взгляд в витринах. И он мечтал, чтобы кто-то значимый подарил ему кружку, из которой он пил бы свой утренний кофе и вечерний чай. Но такого человека не было… и он купил её себе сам в одной из поездок… с красивым замком, который посетил. Иначе бы ему пришлось пить из ладошки или умереть от жажды.       Последней точкой стал день рождения, на который никто не пришёл. Все принимали приглашение, благодарили, обещали прийти… и вот он сидит один за накрытым столом и никого. Кто-то забыл, у кого-то дела. И не то чтобы нарочно, но просто так получилось, у всех. А он сидел, глотая слёзы и понимая, что так больше не может. Это невыносимо.       И вот этот поезд. Шанс. Кардинально изменить всё. Избавиться от своего проклятия быть изгоем.       Он глубоко вздохнул и рванулся к вагону, пока двери не закрылись.

---

      Поезд был странным. Тихим. В вагонах не было суеты, лишь приглушённый свет и едва различимая музыка, напоминающая забытый сон. Чимин нашёл своё купе. 7B. Толкнул дверь.       И замер.       Внутри, у окна, сидел тот самый парень. Тот, что стоял на платформе. Он сидел, сгорбившись, и смотрел в тёмное стекло, в своё отражение. На вид совершенно обычный. Симпатичный даже. Но в его позе читалась такая знакомая Чимину усталость. Усталость от непринятия.       Юнги почувствовал раздражение. Он хотел быть один. Всегда и везде. Он уже собрался резко сказать что-то, потребовать, чтобы его оставили в одиночестве, но обернулся… и их взгляды встретились.       Глаза Чимина были полны такой же боли, что пряталась глубоко внутри у Юнги. Только с другого конца.       — Кажется, это моё место, — тихо сказал Чимин, показывая смятый билет. 7B.       Юнги молча кивнул и отвернулся.       Они сидели в гробовой тишине, пока поезд набирал ход, увозя их от прошлой жизни. Куда? Они не знали.       Дверь купе скрипнула. В проёме стоял проводник, элегантный мужчина с совершенно пустыми глазами.       — Добро пожаловать в Поезд Забвения, — его голос был сладким, как яд. — Я вижу, вы оба хотите избавиться от своего… бремени.       Юнги и Чимин молча смотрели на него.       — Правила просты. Вы хотите того, чего нет у другого. — Он медленно перевёл взгляд с Юнги на Чимина. — Ты устал от всеобщей любви. А ты — от всеобщего отвержения. Так?       Они оба, не сговариваясь, кивнули. Сердце Чимина бешено колотилось.       — Прекрасно, — проводник улыбнулся. — Тогда предлагаю обмен. На год.       Юнги аж подался вперед. «Да. О, да».       — Вы проснётесь завтра другими. Тот, кого все обожали, станет тем, кого все отвергают. А тот, кого все отвергали… — он посмотрел на Чимина, — станет всеобщим любимцем. Стоит только прикоснуться.       Чимин почувствовал, как по телу разливается тёплая волна надежды. Неужели? Он представил, как люди будут улыбаться ему, тянуться к нему…       — Согласны? — спросил проводник.       Юнги посмотрел на Чимина. Тот смотрел на него с таким страхом и таким ожиданием, что было невозможно отказать.       — Да, — тихо сказал Юнги.       — Да! — выдохнул Чимин.       Проводник щёлкнул пальцами. В купе запахло озоном и старыми книгами.       — Отличной поездки, господа. Встретимся ровно через год. На этом же перроне.       Дверь закрылась. Поезд начал тормозить, подъезжая к перрону. Юнги впервые за долгие годы медленно, почти нерешительно, начал стягивать с себя перчатку. Он смотрел на свою обнажённую ладонь, будто видя её впервые. Напротив Чимин сжал кулаки, готовый наконец-то коснуться мира, который его отвергал.       Они не знали, на что подписались. Но было уже поздно. Поезд Забвения прибывал на конечную станцию.