Поезд забвения

      Год. Целый год. Который тянулся, как вечность.       Юнги хотел тишины, а получил вакуум. Он стал невидимкой. Полным. Окончательным.       Вот он в кофейне. Бариста, милая девушка, которая раньше краснела и лепила сердечки на его капучино, теперь смотрит сквозь него. Берёт заказ у следующего. Следующего. Юнги стоит, рука без перчатки лежит на стойке. Он ждёт. Его не видят. В прямом смысле. Взгляд бариста скользит по нему, как по пустому месту. Внутри все сжимается в холодный комок.       Или продюсер, с которым он работал не над одним проектом. «Гениально, Юнги, просто гениально!» — говорили ему когда-то. Теперь на его письма был лишь вежливый, шаблонный ответ: «Мы рассмотрим ваше предложение». Не рассматривают. Его музыка больше никому не нужна.       Друзья. О, друзья… Он звонил.       «Встретимся выпить?»       «О, Юнги, конечно! Как только…»       Как только не случалось никогда. У них всегда находятся дела. Важные, срочные, внезапные дела. Он сидит один в своей квартире, и тишина давит на уши, гудит, как трансформаторная будка. Ему хочется выть. Просто сесть и завыть от этой леденящей тоски. Он одинок в толпе, и это в тысячу раз хуже, чем быть одиноким в пустыне.

---

      Чимин. Он получил всё, что хотел. Каждый день был праздник. Каждое прикосновение словно признание.       И он понял. Понял, что такая навязанная любовь — это ад. Другой, но всё тот же ад.       Все его хотят. Все тянутся. К его коже. К его лицу. К его случайной улыбке. Но стоит ему открыть рот, сказать что-то не то, что-то настоящее… В глазах лишь стеклянная пелена. Им неинтересна его душа. Его мысли. Его «я». Он только красивая, приятная на ощупь вещь. Его обожают. И он чертовски одинок. Так же, как и раньше. Только теперь в золотой клетке всеобщего обожания. Он заколебался. Окончательно и бесповоротно.

---

      Перрон. Туман. Вечер. Всё, как в прошлый раз.       Они заметили друг друга одновременно, подняв взгляд от пола. И всё. Весь год, вся боль, всё отчаяние, всё было в их взглядах.       И они выдохнули одно и то же, продиктованное общей годовой мукой:       — Как я тебя понимаю…       И всё. Больше слов не было. Не нужно. Чимин, не думая, инстинктивно, протянул к Юнги руки. Руки, которых все так жаждали и которых так боялся Юнги.       Юнги смотрел на эти ладони. Год назад он бы убежал. Сейчас он видел в них спасение. Якорь. Он медленно снял перчатки, которые носил по привычке, и взял его маленькие ладони в свои руки. Большие и сильные. Кожа к коже. Тепло к теплу.       Никакого звона. Никакой магии. Просто случается обыкновенное чудо. Настоящее. То, когда люди находят друг друга, и одиночество растворяется. Проклятия исчезли. Они стали неважны. Просто пыль, которую стёрло одним прикосновением. А на их месте возникла любовь. Чистая, светлая, трепетная, не навязанная — настоящая.       Они стояли, держась за руки, и дышали. Просто дышали одним воздухом.       — Пойдём, — твёрдо сказал Юнги. Он словно нашёл то, что всю жизнь искал, и понял что-то очень важное для себя.       Они развернулись и пошли. Не дожидаясь поезда. Не оглядываясь. Держась друг за друга крепко-крепко.       У выхода с вокзала стоял киоск. На витрине виднелись две дурацкие кружки. Одна с ворчливым котом. Другая с восторженным щенком.       Юнги остановился как вкопанный. Подошёл, купил их. Протянул кружку со щенком Чимину.       — Не знаю, почему, — сказал он, глядя ему в глаза. — Но я должен тебе это подарить. Я хочу, чтобы они стояли рядом. На нашей общей кухне.       Чимин взял кружку. И улыбнулся. Впервые за год по-настоящему. Счастливо. Так широко, что глаза превратились в щелочки.       — Да, — кивнул он. Просто «да».       И они пошли. Домой. Рука в руке. Проклятия остались на перроне, а они шли вперед, в свою новую, общую жизнь, разделённую на двоих.