Могут ли змеи летать?

В мире, где восемьдесят процентов людей владеют причудами — это такие части организма человека, которые даруют ему силы как у супергероев из комиксов в обмен на ненужный сустав в мизинце — такие, как я, как принято это считать, бесполезны. Нас зовут беспричудными. По-началу, процент нашего общества был куда выше, но со временем, когда причуды стали появляться у большего количество людей, наша, кхм, популяция начала спадать. Забыл представиться. Прошу прощения. У меня много имен. Я предпочитаю называть их прозвищами, так легче ориентироваться. Деку(что значит бесполезный(иронично называть себя бесполезным, да?), Ямикумо, Акатани Микумо, другие формы имени, о которых я бы предпочел бы не вспоминать более… Но, всё же, широко я известен только как Изуку Мидория. Моё дество было самым обычным. Ну, до того, как дети начали получать причуды. Думаю, я уделю пару минут в моем рассказе для них ещё раз. Хотя, мы будем много раз возвращаться к ним, так что вам следует привыкнуть к моим резким сменам тем. В возрасте четырёх-пяти лет дети получают свои метаспособности. Кто-то раньше, кто-то позже. Наличие причуды сразу продвигает тебя в элиту — беспричудных не любят в нашем обществе, как я упомянал ранее. Но иметь причуду — это только полдела. Если у тебя обычная причуда — это уже хорошо, но если яркая, цепляющая взгляд — геройская, другими словами — то ты автоматически становишься центром внимания. Другое дело, если это что-то злодейское. Честно, я не до конца понимаю, как это работает. Для меня все причуды имели место быть. Всегда. Не важно какие они. Они могут быть спасением, даже самые разрушительные. Я бы назвал этот вариант дискриминации колоризмом, но только вместо цвета кожи — причуда. Забавно, но в Японии так же широко развит и колоризм в чистом виде, хотя я и не стану выделять отдельную главу этому. Но, вы поняли. Как я и говорил ранее, до возраста четырёх лет у меня все было как у обычного ребенка. Но когда выяснилось, что я родился безо всяких причуд, всё пошло под откос. Я действительно был обижен на моих друзей за издевательства, и… А в прочем, почему бы нам не задержаться на несколько часов, чтобы я рассказал вам всю историю целиком?

***

— Каччан! Почему ты такой злой?! Крупные капли слёз выступили на больших темно-зелёных, как оттенок дубовой кроны в теневой части, грозясь скатиться вниз по веснушчатым щекам. Маленькие кулачки были сжаты и слегка тряслись. Как и коленки, собственно говоря. В ответ послышалось только короткое и раздраженное «Тц» в сопровождении насмешливого хихиканья других детей. Ни для кого ни новость, что дети, особенно в возрасте до десяти лет, очень жестоки по своей натуре в плане насмешок в силу того, что не осознают воздействия своих действий и слов на других подобных и себе равных представителей рода человеческого. — Решил поиграть в героев, Деку?! У тебя даже причуды нет, чтобы мне говорить такую хрень! Кацуки Бакуго. Он всегда был таким раздражительным — и местами высказывание о нём как о раздражающим, как муха над навозом, так же имело место быть. Так что, не то что бы Изуку был удивлён. Больше он вопрошал, почему же он всё ещё прощает этого маленького несносного ребёнка, которого он знал с самого рождения. Каждое колкое слово, каждый неудобно оставленный синяк. Он помнил это. И помнил это самодовольное лицо Кацуки. И ненавидел, как любой мученник ненавидит мучителя своего. Не успел Изуку и отреагировать, как очередной удар прилетел в его лицо. Кацуки всегда был драчуном тоже. Изуку, с коротким вскриком, отшатнулся назад. Поднеся ладони к ушибленному месту на лице, он стрельнул обиженный, оскорблённый взгляд в сторону другого мальчика с нахальным взглядом багровых, но всё ещё кристально ясных глаз. Он поджал губы, но смолчал. Но вместо варианта «просто стоять здесь», Изуку повернулся к другому мальчику, который валялся на земле за его спиной. Он отнял руку от своего лица и протянул её другому ребенку, с обеспокоенным выражением на своем наполовину заплаканном лице. — Эй? Ты в порядке? Изуку постарался ободряюще улыбнуться. Несмотря ни на что, он хотел быть хорошим человеком. Просто привычное, базовое геройство, присущее таким безнадёжно бескорыстным людям как он. Но прежде чем он успел получить хоть какой-то ответ, а мальчик успел одарить его испуганным взглядом, Изуку уже схватили. Пухлый парнишка с красными крыльями схватил подруки, черноволосый — или это всё же был тёмно-серый? — с длинными пальцами плотно ухватился за кудрявые волосы. Изуку даже не успел ничего возразить, когда кулак Кацуки соприкоснулся с другой щекой. Не то что бы Изуку вообще хотел помнить это. Один полезный навык помог ему — абстрагирование. Просто чтобы забыть обо всём этом. Так что, как он оказался дома он уже не помнил. Просто пришёл в себя уже там. Сухое «Я дома» разнеслось по коридору квартиры и сразу же потухло там, как тлеющий уголёк тухнет без постоянного перемещения кочергой. Кто может винить маленького ребёнка за подавленное состояние, особенно если он знает, что обеспокенный вопрос матери снова зазвенит в его ушах, когда она наклеит этот нелепый пластырь на расцветающий под глазом синяк, и пока отец будет смотреть с высока, пригвоздовывая его одним холодным и таким мерзотно-неодобрительным взглядом? Высокая фигура отца и низкая матери. Такая нелепость. Изуку всегда считал свою мать глупой, несмышлёной. Как может материнское доброе сердце поверить, что чадо ею рожденное может так неаккуратно падать неделю каждую? Как может чуткая душа, пронизанная материнской любовью вечною, верить в скомканные отмазки не только сына, но и мужа своего? Это просто нелепо, по-идиотски нерасторопно. Неодобрение. Как же он хорошо знаком с этим чувством. Да, может, женщина его родившая и любила его всем своим хрупким, как хрусталь, сердцем, но отец, с его жестоким, холодным взглядом? Какого же было его разочарование! Первенец, которого он так ждал и со всей любовью оберегал! оказался беспричудным отбросом общества. И если с беспричудностью мужчина и мог смириться, то с зелёными как и глаза ребёнка волосами? Нет, Изуку понятия не имел, почему же его отец был так очарован белыми волосами. И никогда не хотел. Потому что тихого, но властного «подойди», сурового «расскажи, кто это сделал?» и безмолвных жестов простой родительской привязанности было более чем достаточно для отвергнутого обществом четырёхлетнего ребенка. Сидя с большим пластырем на щеке и надутыми губами от простой детской обиды, голова Изуку слегка дёргалась в такт движениям расчески, которой так ловко орудовал взрослый, состоявшийся в жизни человек. По какой-то причине, отец так же был помешан на идее длинных волос. Но мальчишка не распологал к длинным, только пушистые кудри. Как «баранья жопа» — так всегда выражался Кацуки с раздражённым фырканьем. Тихий, бархатный голос разрушал тишину негромким напевом незамысловатой мелодии, которая так странно вызывала настольгию в четырёхлетнем сознании, но не то что бы Изуку возражал. Только разве что на счёт тяжелого взгляд кроваво-алых глаз сквозь опущенные веки. Тем не менее, сидеть на отцовских коленях ему нравилось. Мама готовла что-то на кухне, весело чирикая со своей подружкой. «Должно быть, тётушка Митсуки,» — пронеслось в маленькой головушке, необычно для детского поведения, спокойного ребёнка. — Итак… Как обстоят дела? Мужчина приоткрыл глаза, вцепливаясь взглядом в зелёноволосый затылок как птица-падальщик, чьих имён Изуку всё ещё не знал или попросту не хотел помнить. Мальчишка только убеждался, что мать невероятно глупая женщина, раз никогда не спрашивала ничего подобного. Тихий вздох разнёсся по гостиной, прервавшийся небольшим шипением как только молчание затянулось на слишком большой промежуток времени — в то время как это можно было спихнуть с лёгкостью, с какой дети сдувают семена одуванчиков, на слишком запутанные кудри. — Каччан не особо рад нашему общению. Говорит, что не хочет дружить с бесполезным мусором. Сказал, что я умею только путаться у него под ногами и делать его неудачником. И что никогда не стану героем. Мужчина замолчал. Изуку слегка поёжился из-за того, как и без того суровый взгляд похолодел еще больше. Он зажмурил один глаз как только жгучая боль пронзила его скальп. — Он просто не знает, что он говорит. Мой сын не может быть бесполезным. Мальчику не понравилось. Он почти мог почувствовать в этих двухсмысленных словах горькую правду и хищный оскал. Он знал, что он полезен. Но не в том плане, в каком любой ребенок, растущий в эмоционально здоровой среде, хотел бы быть. Изуку не дали думать над этим слишком долго. Отец не любил, когда он думал слишком много; когда мысли развитого не по годам мозга заходили не туда, куда ребенку четырех лет стоило бы заходить. Крепкая широкая рука легла на голову мальчика и крепко сжала локоны волос. Тихое, но невысказанное «Я знаю, о чём ты думаешь». Он поёрзал в очевидном дискомфорте, а после фыркнул с детским недовольством. — Ну же, милый, не дуйся на папу. Твои волосы просто очень непослушные, — мужчина рассмеялся, потрепав сына по голове еще раз, и, ухмыльнувшись, добавил пару слов приторно сладким тоном. — Надеюсь, что когда-нибудь они выпрямятся и будут как у твоей матери. Изуку не понравилось.

***

Шли дни и годы, и вот он здесь. Последний год средней школы. Наконец-то. Изуку так долго ждал. Он ненавидел каждую секунду своего пребывания здесь. Без исключений. Каждый день одно и то же, все люди были на одно лицо. И у каждого была причуда. Конечно. Это так раздражало юный разум. Почему же он не мог родиться как все? В чём была проблема родиться как все? Он не знал. Скрежет ручки по мягкой, слегка желтоватой бумаге почти успокаивал, но и нервировал донельзя. Герои. Сосредоточься, Деку. Герои. Анализ. Будь полезным хоть в чём-то. Он говорит, что у тебя хороший ум. Сделай милость, порадуй отца. Бакуго. Причуды. Всемогущий. Изуку приподнял руки вверх, когда жидкость полилась на голову. Отвратительный запах млактозы, вызывающий приступ тошноты, с химическим привкусом клубники. Буллинг был чем-то в роде доказательства, что он здесь лишний. Белая ворона. Как обстояло это в Японии, по логике таких поступков это должно было как-то помочь ему вернуться в коллектив — как будто это был его выбор рождаться таким грязным ублюдком. Но выдал только разочарованный или скорее раздражённый вздох, закрывая тетрадь и подтягивая её ближе к себе, пока всем корпусом нагнулся вперёд и расположил голову на предплечьях. Влага неприятно оставалась на волосах. До ушей донеслись язвительные насмешки и колкие замечания. Что есть одно жалкое исключение из правил среди особенных, но таких приевшихся людей? Что есть мораль в обществе, где всё решает сила? Изуку ответа не знал, да и не хотел выяснять. Это было бы слишком муторно для и без того измотанной психики. А где же администрация школы, спросите вы? Как будто кто-то будет останавливать! Вернее, не то что бы ты сможешь остановить ораву избалованных малолеток, у которых на уме только поиздеваться над непохожим товарищем. Изуку привык. Просто молчать, терпеть, как будто ничего не происходит. Как будто ничего не должно происходить. И действительно, зачем? Все равно будет только хуже, если будут проводить беседы. Издёвки никуда не денутся, только если ждать, когда в головах этих низших созданий проявится слабый блеск тех чистых надежд и мечт. Ну или хотя бы жалкое подражание разума и здравого смысла. Хотя, Изуку о таком и мечтать не смел. Говоря об Юэй? Он не хотел туда. Вернее, хотел, но… И не хотел тоже. Мама подбадривала, говорила, что из него получится отличный герой! Отец? Ненавидел героев всей душой, даже если и умело скрывал это. Такой лицемер. Так всегда улыбался, а потом так низко пал. Съехал от них с мамой, но забирает его на каждые выходные и праздники, ведь «Извини, Инко, у меня много работы. Работаем не покладая рук». Не то что бы это была ложь, просто… Изуку даже не хочет помнить. Когда его рука рефлекторно, но так робко и неуверенно, с подрагивающими кончиками пальцев, поднялась в числе желающих попасть в Юэй… Изуку испугался сам себя. «Что я творю?!» или «Зачем я это сделал?!» крутилось в юной голове, пока он с ужасом уставился в дерево своей парты. Почему он не мог сесть где-нибудь в углу рядом с окном как типичный персонаж из тех старых анимационных мультиков, которые ему часто включала мама в возрасте до десяти лет? Почему должен был восседать посередине класса как король мира, когда единственное, чем он был — открытым объектом для тренировок ударов? — Чего?! Деку в Юэй намылился?! — В такие академии без причуд не берут! — Бакуго ему все мозги отшиб чтоли?! Изуку даже не слушал эти едкие подколки, и среагировал только тогда, когда уже сам Бакуго, своей собственной королевской персоной, соизволил опуститься до уровня нищего и простого крестьянина и озарить своим великолепием и сиянием, подобному Божию прибытию первому, его непроглядную, осквернённную грязным незнанием мироустройства всего, жалкую, ничего не стоящую жизнь! Когда спина с силой ударилась о стену, Изуку только стиснул зубы и прошипел, но распахнул свои глаза и впился в эти маленькие осколки рубина, перемолотые с чёрными перцем на уровне молекулярном, пока не получилось это грязно-алое подобие свяжепущенной крови. Машинально пальцы подростка сжали запястье мучителя, который с такой яростью сжимал воротник школьной формы. — Что, не наигрался в героев?! Ты хоть понимаешь, какую хрень ты несешь, а, Деку?! Юэй — лучшая старшая школа для становления про! — громкий голос Бакуго заставил Изуку поморщиться. — Я и так это знаю! Но попытка не пытка, верно? Там нет ограничений по причудам! — затараторил Изуку в ответ, стараясь защитить самого себя. На это блондин только с громкий цоканьем раздражения залился издевательским хохотом, поворачиваясь на примерно сто двадцать градусов, с нахальным, как и подобает королю, выражением лица, окидывая весь остальной класс — почему учителю всё равно? — Нет, ну вы слышали! «Но попытка не пытка!» Буэ. Все поддерживающие захихикали и начали перешатываться. Мрази. Сукины дети. Вам бы прожить хоть один день в моей шкуре, так сразу же бы все заткнулись. Из бесконечного потока призрения ко всему окружающему его вывели ядовитые слова Кацуки в самое ухо. «Забудь про геройство. Таким как ты остаётся только спрыгнуть с крыши и молиться, чтобы в следующий жизни повезло больше». Что-то внутри Изуку сломалось. Он отпустил руку Кацуки и опустил свою голову. Зубы почти заскрипели, пока аккуратно остриженные ногти впились в ладони. Идиот. Нельзя говорить людям убить себя. Это доведение до самоубийства, ты, кусок малолетнего дерьма, родившегося с идеальной причудой и красивым лицом. — И чтобы запомнил. Изуку даже не поднял глаз. Только дернулся от небольшого взрыва и исподлобья проследил за тем, как тетрадь, все еще слегка тлеющая, с записями о героях вылетела в окно. Тварь. Изуку ничего ни сделал. Как будто он может противостоять другому подростку. Когда ему по затулку пришелся очередной удар грубой руки Кацуки, он только стрельнул оскорблённым взглядом в спину Кацуки, и только после этого оглянул помещение. Было уже пусто, все ученики ушли. Идиоты. Стадо баранов. Никогда не защищают остальных, только прячутся как трусы. Изуку привык. Никто не станет возражать против авторитета. Против массы. Делают все? Значит и ты должен. Девиз японского общества во всей красе. Он ненавидит это. Никогда не любил. Никогда не любил эту систему, и ничего из остального тоже. Только прорычал с недовольством, отгоняя карпов от своей тетради и доставая её. — Ну же, дурачки, это вам не еда… — бормотал он, покружая руку в воду. — Надеюсь, чернила не размазались… Изуку пробормотал и, покачав головой, засунул кусок бумаги в обожжёном переплёте в свой рюкзак. Какой идиотизм, почему он всё ещё общается с Бакуго? Было бы лучше уже прекратить все эти потуги. Они ненавидят друга, и при этом он всё ещё бегает за ходящей бомбой замедленного действия как щенок, выброшенный за шкирку на улицу. Герои. Записи. Бакуго. Причуды. Всемогущий. Изуку только потёр свою переносицу и с усталым вздохом пошёл домой. Ну а что ему оставалось делать кроме как со смиренно опущенной головой возвращаться в квартиру, где мать ждёт с распростёртыми объятиями, но с таким до боли нелепым беспокойством на округлом лице? Разглядывая улицы родного городка, чьи закоулки он знает как свои пять пальцев, белая подошва красных и по-идиотски больших кроссовок глухо отстукивала по асфальту. Изуку даже особо не обращал внимания на то, что происходит вокруг, а просто позволял легкому ветру запутаться в кудрях. Что он мог сделать против природы кроме как одарить её тоскующим взглядом потемневших от годовой печали глаз? Бульк. Бульк. Бульк. Изуку замер на месте. Прищурился. Что? Что это было? Ему это не могло послышаться. Он остановился и повернулся на примерно сто сорок восемь градусов, одна рука вцепилась в лямку жёлтого рюкзака, а губы сжались в тонкую линию. Пространство под мостом было пустым, ни машин, ни людей, ничего. Ему стало не по себе. Прежде чем Изуку успел среагировать, какая-то субстанция с болотным цветом выпрыгнула на него из-под люка и напала, начиная что-то улюлюкать про скорую кончину и странное отсутствие какой-либо ординарности. Изуку сразу же отключился. Нет, спасибо, он не хочет помнить как сильно ему жгло горло от нехватки кислорода и слизи в дыхательных путях. Пришел он в себя только от ритмичного похлопывания по щеке. С тихим хрипом он приоткрыл глаза, после чего широко их распахнул, с удвилением смотря на мужчину перед собой. — Всемогущий?! Изуку воскликнул, но его лицо исказилось в чём-то близкому к… ужасу. Не шок, не восторг, а чистый испуг. — Ты наконец-то проснулся, мальчик мой! Должен признать, ты действительно спишь много! — названный мужчина разрозился хохотом. Изуку пришлось зажмуриться. В своей голове он чертыхнуля. Почему Всемогущий был всегда таким громким? Нет, Изуку любил всех героев без исключений, но ненавидел, ненавидел громкох блондинов. — Раз уж ты очнулся, то я вынужден тебя оставить! Спасибо за содействие в поимке этого злодея! Мускулистый мужчина отсалютовал ему, демонстративно держа бутылку, в которой отчетливо было видно того самого злодея. Но лицо Изуку не отобразило никаких эмоций. Только апатичный немигающий взгляд перевелся на блондинистый затылок. — Может ли рожденный ползать научиться летать? — мальчик наклонил свою голову на бок. Повисла тишина. Всемогущий замер, а Изуку продолжал не моргать. — Что? — мужчина повернул голову чтобы посмотреть на подростка через плечо. — Я не такой как все. Не имею всего того, что должен иметь герой. Могу ли я им стать? Всемогущий молчал. Долго. Анализируя, что пацан сказал ему. Давно уже его не ставили дети в тупик своими вопросами. Он даже не мог понять, что у него пытался спросить мальчик. — Нет. Изуку протянул что-то с задумчивый выражением лица, после чего пожал плечами. Ему было всё равно. Спустя пару секунд, Всемогущий исчез из его поля зрения. Ну и ладно. Не очень то и хотелось.

***

Изуку всё немного раздражало. Он не хочет быть просто обычным кусочком грязи, который назойливо пачкает подошву белой, как склеры глаз обуви; надоедливым камушком, острым, как ребро ракушки, что впивается в твою ногу при умиротворённой прогулке по пляжу. Его просто раздражало быть бесполезным. Глаза упали на плечо одежды. Подгорелая ткань с затлевшими нитями. Он медленно моргнул. Это то, что чувствуют люди, давно брошенные собственными предками? Это то, что он заслуживает? За то, что родился не таким, как надо? Такая бесполезная трата биоматерила. Пальцы впиваются в черную ткань до тихого треск. Он ненавидит, ненавидит, ненавидит это. Ком тошноты подошёл к горлу.

Каччан сказал, чтобы я спрыгнул с крыши

Изуку спокойно кликнул на привычную кнопку отправки сообщения. Курсор так мерзко мигал. Так раздражающе. Собседеник не отвечал. Молчал, молчал, молчал. И будь он проклят, если скажет, что не почувствовал отвратительной ухмылки сквозь экран. Через десять месяцев. Зрачки Изуку сузились чуть ли не до размеров атома. Что? Его затрясло. Тошнота подступила к горлу. Почему? Почему он сказал это? Глаза неприятно защипало. Подбородок неподходяще задрожал. Он даже не смог подавить всхлипа. Почему? За что? Он с силой сжал корус телефона. Зубы заскрипели, а светлую, неиспорченную ничем кроме веснушек кожу щёк обожгло солёной водой слез. Мерзость. Без всяких церемоний, мальчишка швырнул устройство в стену. Было ли ему хоть какое-то дело до того, что произойдет с этой штукой? Нет. Пусть хоть разобьётся в дребезги. У него нет ни одной причины для беспокойства. Руками он сметнул все тетради со стола, попутно задев одну статуэтку Всемогущего. Ему было всё равно. Непринятый, озлобленный, ненавидимый без заслуги. Без промедлений, он пнул свой собственный рюкзак, стискивая кулаки до трясучки. Обидно. Просто обидно, что собственного отца не сильно волновало сама ситуация. Взгляд упал на фигурку, что валялась на полу. Такая ненужная, такая брошенная, такая одинокая. Такая белая ворона на фоне разбросанных тетрадей. Такая невызывающая ничего кроме тихой, безмолвной тоски. Такая никчёмная. Такая бесполезная… Тонкие пальцы нежно обхватили предмет, приподнимая его на уровень груди. Подшечки пальцев мягко заскользили по поверхности, словно заново изучая каждый изгиб, каждую возвышенность и каждую ямку. — Ни причуды, ни характера… Такая жалость, да? Губы тронуло что-то близкое к истеричной улыбке с невинной горечью в глазах. Совсем нежно, с безмолвным сожалением и безоговорочной попыткой утешить неодушевлённый предмет. Вместо того, чтобы выкинуть статуэтку в мусорку прямо как и оставшийся ненужный мусор, она оказалась аккуратно убрана в самый дальний, тёмный и тихий угол.

***

Месяцы прошли в неспешной, но тревожной суматохе. Каждый новый день, каждая последующая минута и секунда капали на нервы, пытая и без того замученное сознание этой хитрой, изощрённой пыткой, как когда человека привязывали к стулу и ему на голову ритмично капала вода. Изуку это нервировало донельзя. Каждый язвительный смешок, каждый косой взгляд, каждое мерзкое гоготание под ухом. Он не знал, сколько ещё он продержится прежде чем сорваться. — Не верится, как быстро летит время, да? Помню, как ты только был малышом… Женщина мягко вздыхает, поправляя воротник рубашки сына. Мальчик же лишь смотрит немигающим взглядом на низкую фигуру матери, и не может сдержать что-то близкое к мечтательному мычанию. Тонкие пальцы мягко обхватывают подноватые запястья, отнимая ладони от ткани. Да, Изуку всегда был похож на Инко. Он не может этого скрывать. Возможно, поэтому он такой идиот, прямо как его мать. С другой стороны, он всё ещё по-детски влюблён и восхищён этой женщиной за стойкость. — Хорош, мам, — но в голосе нет и капли хлости, только нежное обожание, — это было не так уж и недавно. Изуку хихикает, а Инко только вздыхает. И так тоскующе смотрит на него, что у него самого щемит сердце. Как будто знает всё, как будто понимает всё, что скрыто за нервным дерганьем пальцев, испуганными задержками дыхания и судорожными перебежками взглядов. — Это только ты думаешь, — она улыбается, смиренно опуская руки, — а для нас с отцом ты только вчера ползал с озорным хихиканьем тут и там. Инко смеётся, так мягко и нежно, а Изуку оглядывает наполовину пустую квартиру. Да, его мать недолёка. С другой стороны, он невероятно рад, что его мать так далека от истины, даже если самый жестокий мужчина столетия носит одну с ней фамилию и так онасно дышит ей в спину. Не так давно, отец оповестил о скором переезде — он просто позвонил и поставил перед фактом. Вся квартира была заставлена коробками с вещами, и только крупная мебель одиноко стояла в окружении тёплого, но отторгающего цвета и освещения. — Грузчики скоро приедут. Мне тебя… — Я доеду сам. Изуку знает, что перебивать людей — дурной тон. Его мать тихо охает, но улыбается. И ему почти кажется, что это слишком натянуто. Острое чувство вины пронзает сердце и душу. Сегодня тот день. Он не уверен, знает ли Бакуго о переезде. Даже если нет, ему всё равно. — Не задерживайся, хорошо? Женщина всё ещё улыбается, и так приторно тепло, что у мальчика сводит скулы. — Конечно, — с тихим вздохом кивает Изуку. Он не был уверен, где конкретно он не задержиться: на выпускном или на этом свете. Но, по сути, всё было частями одной составляющей. Так что, ему было не столь принципиально. Тёплые руки матери заключили его в последние объятия, точно мать провожает сына своего в последний путь-дорогу перед армией. Изуку только тихо смеётся про себя, мысленно делая помарку на то, что, возможно, пережить последний день с однокласниками означает выиграть войну. Ведь не ваегда поражение в бою означает поражение в войне — он просто пытается успокоить себя.

***

Ритмичный стук подошвы кроссовок о асфальт нервировал. Изуку, крепко сжимая ладони в кулаки и опусти вголову, с стиснутыми зубами, вышагивал к ненавистному зданию. Фасад школы уже красовался на горизонте. Весь такой радужный и церкшенный, но не менее раздражающий. Последний день. Ещё один день, и всё будет забыто. Наконец-то. Ему всё равно на само праздневство. Ему всё равно на радостные возгласы учеников школы. Ему всё равно на симпатичный девочек и смазливых мальчиков. Он просто уставился на небо, поверх поручней крыши и высоко задрав голову. В руке завибрировал телефон. Изуку опустил голову, но помедлил прежде чем нажать на всплывшее уведомление. Ты забыл свой мерч. Мне его положить? Губы мальчика тронула печальная улыбка. Он вышел только час назад, а мама уже опомнилась…

Да

И в тот же момент пришло сообщение от отца. Изуку предпочел проигнорировать, оставить на «прочитано». Короткое «Не забывай». Как будто с таким забудешь. — Деку. Короткий оклик заставил его вздрогнуть, сразу же выключая телефон и подпрыгивая на месте, разворачиваясь в одно резкое движение. Бакуго. С нахмуренными бровями, но без злобного оскала. По прежнему ладони в карманах, и Изуку мог бы поклясться, что кулаки были спрятаны там. — Каччан, — короткое ответил Изуку, напрягаясь всем телом. Возможно, это будет как воспринято как вопрос. Ему это не важно. Они молчали какое-то время. Оба напряжены донельзя. Оба в этой неловкой тишине, пока на фоне раздражающе был слышен гул из болтовни и криков. Изуку сжал телефон сильнее. Багровые глаза скользнули вслед за движением. Он сжал губы в тонкую линию. Кацуки раздражённо насупился. Никто ни сказал и слова. — Даже не думай о том, чтобы поступить в Юэй. Кацуки резко отвергул голову со злым выражением. Сердце Изуку пропустило удар и упало в пятки. Серьёзно? Это единственное, что он хотел сказать? За все эти годы издевательств? Он был слишком наивен, если надеялся на другое. Изуку молчал какое-то время. Просто смотрел на Кацуки пустым взглядом с чем-то близким к ненависти. Я надеюсь, ты будешь гореть в аду. — Удачи стать номером один, Каччан, — Изуку наклонил голову на бок и пожал плечами. Глаз Бакуго дёрнулся. Изуку же, в свою очередь, даже не пытался понять, почему блондин встрепенулся как гусь, готовый в любой момент ущипнуть за обнажённую щиколотку. Но, вместо того, чтобы взорваться и раскудахтаться на весь школьный двор, Кацуки резко развернулся и, с громким топотом, он начал уходить. — Что бы ты сделал, если бы я вдруг умер? Оба мальчика замерли. Кацуки медленно повернул голову, смотря на Изуку через плечо. Что? Изуку же был удивлён двумя вещами: что он это спросил и что это было услышенно. —… Я бы двигался дальше. И забыл бы о тебе, — отчеканил Бакуго, но слегка трясущимся голосом. Интересно, почему? Изуку протянул что-то неразборчивое и кивнул. Ожидаемо.

***

Изуку стоял на крыше, рассматривая людей внизу. Празднество всё ещё продолжалось. Выпускник средней школы веселились, шутили, их хохот доносился с самой земли. Но изумрудные, пустые глаза были прикованы к блондинистой макушке. К белой вороне, которую приняли. У него была злодейская причуда и злодейский характер, почему его принимают?! Кафель неприятно холодил ноги. Изуку переминался с ноги на ногу, сжимая поручни так, что материал едва ли не согнулся — а может, это всё его воображение? Мерзкие пафосные голоса трёх парней — тех, кто делал его жизнь сущим адом — буквально били но ушам. Гадость. Абсолютная гадость. Изуку перелез через преграждение, немигающим взглядом пялясь на Бакуго. Обида клокотала где-то под горлом. Видимо, стоящий на краю крыши человек привлекает внимание, есои тот самый парень с длинными пальцами перестал что-то говорить, и вместо этого нахмурился, указывая пальцем на него. — Чё ты мне тут пальцем тычешь, патлатый?! — рявкаяет Бакуго, приподнимая руку в своей привычной агрессивной манере. — Эй, это разве не Деку? — Чё?.. Кацуки не успел повернуть голову, как рядом с ним, с характерным хрустом, приземлилось тело. Оба его дружка отскочили на добрые полметра, один из них закрыл рот ладонями и побледнел. Бакуго еле заставил себя повернуть голову, с ужасом пялясь на парня. Губы Кацуки шевелились, но он не мог выдавить из горла и звука. Казалось, что от животного, первобытного страха всё тело парализовало. На него пялились тёмно-зелёные глаза, не отводя своего остекляневшего взгляда. С этой еле заметной, но такой безумной, садистки ужовлетворенной улыбкой. Сознание Изуку помутнело ещё до того, как до его ушей донеслись отдалённые крики и восклики.

***

... Да. Меня зовут Изуку Мидория, и это сказ о том, как я вышел из тени и стал символом надежды.