Десять лет

Тело будто разрывалось изнутри, каждая косточка зудела и ныла, не давая ему сосредоточиться. Боль поглощала, укрывала, сжимала и давила, вырывая из горла хрипы. Каждый вдох был на вес золота, а каждое движение — чем-то невиданным. Приступы мучали его часто. Слишком часто. Его начинала снедать боль изнутри, а легкие, которые были теперь меньше из-за всей этой чертовой пыли, попавшей в организм, сжимались и не давали сделать вдох. Дикая, почти животная паника давила на него, пока боль не уходила, а из горла не вырвался кашель в перемешку с кровью и пылью. Прошло уже.. Сколько? Несколько месяцев? Или уже лет? Его дни иногда сливались в один, а после тянулись, как смола, словно смеясь над ним. Сыворотка, которую он достал с одной из своих квартир, помогала ему самостоятельно двигаться и не чувствовать при этом постоянную боль, но заживление внутренних органов проходило медленнее. Эта же сыворотка лишь добавляла масла в огонь во время приступов, когда каждый нерв словно пытался вылезти из его тела. Это было до безумия больно, будто он возвращался под то здание и его вновь сдавливало, прижимало, не давало дышать, и он, черт возьми, задыхался и.. Пришлось оборвать мысль, пока эта пучина вновь не затянула обратно. Он знал, что без сыворотки не протянул бы долго. Стащил своё дело у халатов и пролистал его, уже зная, что там увидит. Переломы, ожоги, кровотечение.. Всё это создавало взрывной коктейль, который всё еще сказывался на нём. Иногда он смотрел новости по телевизору, где показывались недавние события. Точнее, больше слушал, подслеповато щурясь в полутемной комнате. Зрение у него испортилось от той же пыли, что сейчас застилает его легкие. От новостей у него всегда появлялась паранойя и нервозность, заставляющие ходить его по небольшой квартирке где-то в ебенях, куда он смог добраться в таком состоянии. Даже если ходьба приносила боль, он не мог успокоиться, пока не падал в бессознанку на пару часов. Приступ начинал отпускать. Первые пару минут он жадно дышал, не открывая глаз. Свет резал даже сквозь веки, заставляя его прикрыть глаза рукой, и он медленно расслабился, чувствуя, как боль притупляется. Было время принять таблетки. Подняться удалось с первого раза. Кухня, в которой его скрутил приступ, была маленькой, с двумя напольными шкафами, плитой, мойкой и холодильником. Столик на двоих стоял в углу, рядом с окном, что нервировало его каждый раз, когда он садился за него. За ним могли следить, попытаться убить или сделать что-то еще хуже, но он упорно давил в себе все мысли, заставляя сидеть там и жрать, что сможет приготовить. Таблетки теперь были вместо перекусов. Они были высыпаны в одну кучу и он обычно брал столько, сколько считал нужным. Иногда они помогали, иногда нет. Чаще нет, чем да, но он настолько привык закидывать в себя их, что начинался эффект плацебо. Когда таблетки были проглочены, ему пришлось идти собираться. В холодильнике было пусто, а деньги не появлялись из воздуха, поэтому приходилось подрабатывать и воровать продукты. От всей безысходности накатывала злость, пояти ярость. Иногда он не сдерживался и начинал крушить эту убогую квартирку, в которой находился. Тут и там всегда валялись разбросанные вещи, сломанная мебель, которую он не удосуживался никогда убрать, а посреди всего хаоса всегда стоял он — весь переломанный Брок Рамлоу, со шрамами от ожогов на всем лице и теле, болью в костях и почти ломкой от принятой сыворотки. Бывший лучший оперативник Гидры, вселяющий страх, командир лучшего отряда, а сейчас — лишь тень его самого, совершенно не тот красавчик, что смотрит с фотографии из досье. Даже характер его стал еще хуже — пережитое не оставит человека без изменений, даже самого доброго перелопатит в отвратную и гнусную личность. А у Брока никогда и не было приятного характера: он был отвратительным человеком, любил то, что делал, и не собирался каяться во всем им сделанном; а сейчас он стал еще хуже, прибавив к себе глубокую паранойю, безумие и ярость, пробуждающиеся в моменты его срывов. Но теперь это являлось Броком Рамлоу, под номером 075-337-882, который уже не чувствовал себя человеком. На улице было холодно. Ветер обдувал его и даже в тёплой одежде он чувствовал холод. Найти небольшой магазинчик было легко, они находились в каждом здании здесь, а своровать что-то — ещё легче. Люди здесь были рассеянными, расслабленными и не любили поднимать шум, поэтому мелкое воровство было легко замять. Домой Рамлоу возвращался, уже весь продрогший, даже если пройти нужно было от силы минут 15. Злость клокотала в нем, словно птица в слишком маленькой клетке, и он позволил ей вырваться, перед этим закинув на столик ворованную еду. Мебели в квартире было немного, но этого хватало. Шкаф полетел на пол, у кресла он отломал один из подлокотников и с размаху ударил по стене, чувствуя как медленно, но верно становится легче. Он осел в сломанное кресло и уставился в стену. Слабая боль начала пульсировать во всем теле, становясь назойливой фоновой неприятностью. Ему просто хотелось не чувствовать этой боли никогда, никогда.. Он даже не заметил, что уснул. Во сне он видел Трискелион, как он падает и рушится, чувствовал, как пламя пожирает его тело, как песок и щебень окружают его и проникают в его тело, а после он видит себя самого — в небольшом гробу, из которого ему не выбраться как бы он ни бил в деревяшки. Страх поглотил его, задавил, почти убил, но тут он резко проснулся, свалившись с кресла. Отдышаться получилось не сразу, но он рад даже этому. Дрожь в руках никак не прекращается, а страх не отпускает, перерастая в паранойю. Ему приходится обойти квартиру несколько раз, прежде чем он наконец падает на диван в усталости. Теперь эта жизнь, полная боли, страха и ненависти, полностью его. Это жизнь, которую заслужил Брок Рамлоу.