Тёмное

Он замечает это в Арно в первый же день. То, как испытующе тот смотрит на монсеньора, будто ожидает чего-то — фразы, приказа, похвалы. Ничего из этого Хорхе ему не даёт. Оруженосец не может добиваться и подначивать — лишь исполнять приказы и ловить каждое слово. Но Арно не успокаивается. Чёрный взгляд без капли желания взять верх, напряжённая спина, спокойные руки — словно тренировался сидеть вот так, долго одёргивал себя, чтобы не ёрзать и держать позу. Не начинать диалог, но всем видом показывать, что ждёт инициативы от другой стороны. Оруженосцы себя так не ведут. За такой взгляд впору сделать замечание, грубое, бестолковое, несправедливое — такими мелочами Дьегаррон никогда не занимался, но всё же… — Арно, потрудитесь вести себя подобающе и не прожигайте во мне дыру. — Да, монсеньор. Бесноватый взгляд дрожит и опускается, парень покорно рассматривает руки и не пытается ни вскинуться, ни перечить, ни пошутить. Отворачиваясь к окну, Дьегаррон напоминает себе о строгости природы их отношений, чтобы не цепляться глазами за очевидную выпуклость на чужих штанах. -- Тёмный взгляд преследует его каждый день. За завтраком, обедом, ужином, на утренних тренировках и редких приёмах во дворце. Арно не переступает границу дозволенного, что, безусловно, говорит о его воспитании и выдержке, не свойственных теряющим голову молодым парням, готовым на всё, лишь бы получить желаемое. Он наполовину Рафиано, и лишь эта половина, подозревает Хорхе, удерживает оруженосца от очевидно ужасных решений. Стопка бумаг, разлетевшаяся по ковру у стола, беспокоит меньше чёрных глаз, не отлипающих от его воротника. — Хорошо, — бросает генерал, выслушав отчёт об идущих приготовлениях. Скоро им выдвигаться из столицы и заниматься нормальными делами, через пару недель они оставят особняк, шумные улицы, дворцовые залы и приедут наконец лично осмотреть вверенные Хорхе части. Мужчины и военные не жалуются вслух, но столица его почти доконала, а раздражение растёт с каждым днём бессмысленных топтаний и коротких переездов между богатыми домами. И Арно, всё ещё ждущий чего-то, лишь подливает масла в огонь, периодически вызывая желание среагировать на очевидные провокации. Вот только ответ нежному юноше не понравится. — Монсеньор, позвольте подойти? — звонко спрашивает тот, вытянувшись в струну. Плечи всё так же напряжены, руки сцеплены за спиной. Савиньяк — образец послушания, вот только за этой мнимой покорностью трещинами продирается тёмная натура, которую неискушённый мальчик не в состоянии скрыть. — Подойди, — Хорхе не спускает с него взгляда, прослеживая пять шагов до стола и ещё три — в обход, чтобы оказаться прямо у кресла эра. Смотрит в глаза, отмечая, как «снизу вверх» становится «сверху вниз», стоит Арно опуститься на колени и начать педантично, по одному, собирать раскиданные листы. Тёмное внутри говорит схватить за возмутительно светлые волосы и поднять к себе наглое лицо. Разум советует как можно скорее отпустить оруженосца и быстро передёрнуть, лишь удостоверившись, что дверь заперта. — Ваши бумаги, эр Хорхе. Стопка протянута из положения «снизу». Вставать с колен, собрав документы, Савиньяк не спешит. — Спасибо, юноша. Можете отдыхать. — Слушаюсь монсеньора! — он встаёт без помощи рук, и Хорхе вдруг думает, как соблазнительно это может выглядеть, если парня связать. Арно ничего не делает и никак не комментирует сцену, лишь кидает последний тяжёлый взгляд. Выбор за Дьегарроном. -- Комната оруженосца находится в правом крыле особняка, прямо напротив покоев Хорхе. Он готов поклясться, что молодое чудовище представляет отсутствие стен, когда ублажает себя, раскинувшись на кровати лицом к двери. Их ложа стоят фактически друг напротив друга, пусть и разделённые стенами и коридором — уж этот дом генерал знает хорошо. И представляет по ночам Арно тоже, как будто со своего места может через раздвинутые ноги заглянуть в его умоляющие глаза. Хозяин дома честно «забывает» о том, что у него есть ключи от всех комнат, и даже не тормозит у двери, чтобы посмущать слышащего шаги оруженосца. Ровно до того вечера, когда, привычно возвращаясь к себе, слышит из покоев напротив характерные шлепки. Не те, какие бывают от соития вдвоём. Поворачивая ручку двери, он точно знает, что та поддастся. Арно встречает его боком, голыми коленками на холодном полу. Он ближе к кровати, чем к двери, наверное, потому и не слышал, что за ней кто-то есть. Рука самозабвенно скользит по колом стоящему члену, заставляя подпрыгивать подол тонкой рубашки — единственной одежды на молодом теле, а глаза прикрыты в удовольствии. Вероятно, именно поэтому Савиньяк не замечает эра, даже когда тот делает мягкий шаг в комнату и прикрывает дверь. Вздрагивает и в ужасе оборачивается лишь тогда, когда тишину разрезает резкий щелчок от въехавшего в пазы штыря. Это ещё не поворот ключа, но и не распахнутая дверь. В чёрных глазах не остаётся наглости, лишь паника, как перед братом, застукавшим за очень неприличным занятием. Арно не пытается прикрыться, подскочить, возмутиться бесцеремонности эра — будто сжимается, не шелохнувшись. — Сидеть, — тихо приказывает Хорхе, точно зная, что его не ослушаются. Защёлкивает замок, проходит в комнату, наблюдая за замершей на члене рукой, упирающимися в пол коленями, тяжело вздымающейся грудью. Вряд ли кто-то его этому учил — сам дошёл, представляя, как хотелось бы это проделать не одному, а с кем-то. Дьегаррон предпочитает не удерживать мысль о том, что на месте властвующей стороны Арно уже несколько месяцев представляет его. Он медленно обходит юношу кругом, высматривая интересующие детали. На крепких коленях синяки — не первый раз за последние дни стоит на полу; волосы встрёпаны, рубашка свободно ниспадает, абсолютно сухая — ещё бы, в комнате прохладно, будто специально выхоложено для усиления ощущений; член и не думает опадать от позора. Кажется, пальцы даже обхватили плоть посильнее, слегка передавив у основания. Кончить Арно готов от одной фразы, но способен ли он будет не кончать, пока не позволят? Чужое дыхание сбивается, стоит Хорхе опуститься сзади. Из-за плеча Савиньяка открывается замечательный вид на красную щёку, твёрдые соски, тёмную головку члена, не скрытую ладонью. — Так обезумел, что не добрался до кровати? Арно сглатывает, но ответить даже не пытается. Он подрагивает будто от страха, но тело кричит — от предвкушения. Потому его пальцы легко разжимаются, позволяя заменить себя ладонью Хорхе, а вторая рука даже не пытается остановить. Генерал захватывает чужие запястья, скрещивает за прогнутой поясницей, обездвиживая и давая понять, как стоит себя вести. Хорхе невесомо проводит по члену, оглаживает поджавшуюся мошонку кончиками пальцев. Прослеживает вену, другую, поднимается к уздечке и царапает щель. Арно вздрагивает, но не издаёт ни звука. Похвальная выдержка для малолетки, и Дьегаррон решает его не мучить. Достаточно пару минут размашисто подрочить, наслаждаясь быстрым тяжёлым дыханием и перекошенным в удовольствии лицом, и юноша замирает в напряжении, изливаясь. Семя брызжет на пол, Арно дрожит и, едва дыша, выгибается в его руках, но чужие запястья Хорхе удерживает крепко, додаивая всё до последней капли под тихий скулёж. Не зарывается пальцами в светлые кудри, не прижимается губами к виску. Сделает так — привяжет к себе иллюзией нежности, надеждой на чувства. Им это не нужно, обоим не нужно, и Арно — в первую очередь. Это у Хорхе опыта подобных забав достаточно, чтобы не делать из них нечто большее. -- Он видит это в Арно, видит каждый день после той ночи. Не стыд, не смущение, не порыв броситься в Данар от позора. Любопытство. Желание. Немой вопрос. Можно? Страсть у парня не отбили ни очевидная холодность эра, ни его резкое «нет» на попытку доставить удовольствие в ответ. Нестерпимо хотелось его такого — горячего, раскрасневшегося, немножко напуганного, но решительного в своём порыве хоть до глотки взять чужой член. Молодые все такие, даже когда начинают давиться. Хорхе это знает по себе, и знает также, что от неопытных попыток заглотить глубже будет даже приятнее, чем от умелых ласк — и что непременно захочется ещё. И потому никак не способствует сдвигу в отношениях, всем видом показывает, что ничего не изменилось, более того, ничего не было. Это должно быть обидно до воя, и на месте Арно молодой Хорхе бы уже что-нибудь предпринял, хоть бы и заявился в чужую спальню обнажённым, требуя продолжения. Но парень не только Савиньяк, но и Рафиано. Набившая оскомину фраза, звучащая на дворцовых приёмах и в военных штабах, заставляет морщиться, когда Дьегаррон выбивает шпагу у будто обезумевшего на фехтовальной тренировке оруженосца. Ни за приёмами пищи, ни при выполнении обязанностей Арно не позволяет себе ничего, кроме подначивающих взглядов; на площадке же превращается в бешеного зверя. Ещё бы, страсть требует выхода, а гордость не позволяет прямо попросить того, кто отверг. Положа руку на сердце, Хорхе бы был несказанно рад, если бы всё так и осталось. -- Дьегаррон выгибает бровь. Взгляда не опускает — не хочет раньше времени отрываться от бумаг. Знает — если отвлечётся сейчас, дела не решит ещё несколько дней. Арно эту холодность принимает спокойно, смирно сидя на коленях подле его кресла, едва не утыкаясь носом в колени. Будь Хорхе лет на десять моложе, пацан бы уже был перекинут через подлокотник, но сорокалетний генерал учился собой владеть на куда более искусных соблазнителях. Лишь дочитав отчёт, он откладывает бумаги на столик и обращает внимание на оруженосца, рыжего в свете камина. Руки за спиной, взгляд опущен. Сама покорность, если не вспоминать, как пацан выводил его из себя, нарываясь на замечания, а то и вовсе на выволочку. Залитые чернилами отчёты, появления в кабинете без стука, отсутствие манер за столом — Альмейда бы за такое заставил стоять с вытянутой в руках шпагой, Алва бы оскорбил так, что день показался бы ночью, Хорхе терпел. Ему ли не знать, для чего был весь этот спектакль; ему ли не понимать, что, если бы он сорвался, повысил голос, пригрозил Торкой, да хоть поставил коленками на горох, то паршивец добился бы своего? Но генерал оставался твёрд и незыблем, словно сменил фамилию. И Арно избрал другую тактику, видимо поняв, что выходками и провокациями эра ему не завоевать. Наполовину Рафиано, напоминает себе Дьегаррон, прежде чем заговорить. — Юноша, я ясно дал вам понять, что мы не выйдем за рамки отношений, принятых между оруженосцем и эром. Парень вскидывается, сверкают чёрные глаза, хмурятся брови. Половина, отвечающая за схожесть с Лионелем, даёт трещину; перед Хорхе сидит молодой Эмиль. — Ещё яснее вы показали, что я вас привлекаю, а мои наклонности вас не смущают. Туше, Арно кругом прав. Это Хорхе тут старше в два раза, опытнее раз в сто, целовал руки Арлетте, виделся с её мужем, наблюдал за тем, как куролесили близнецы. И он же не прошёл мимо незапертой двери, не передёрнул в своих покоях, а полез в пекло, схватил чужие руки, довёл до пика — действительно, яснее некуда. Хорхе смотрит в тёмные глаза, изучает вздёрнутый подбородок, ещё не знающий бритвы, и понимает, что упёртость в парне всё-таки савиньячья. — Арно, это не самый приятный опыт, — последнее предупреждение усталым голосом. Конечно, он понимает, на что идёт. Если наконец назвать вещи своими именами, жёсткая рука, власть и немного боли — это именно то, о чём Арно так откровенно просил с первого дня службы, то, на что надеялся, нарываясь на отповеди и наказания. То тёмное, что разглядел в нём Хорхе с первого взгляда. — Мне это не важно. Вернее, важно не это, — парень поводит плечами, будто сгоняет озноб. — Вы можете… быть жёстким со мной, как тогда. Как вам нравится. «Как тогда» было нежно и ласково. Хорхе вздыхает, размышляя о том, что с ним будет, если вдавить братца Лионеля и Эмиля сапогом в ковёр. — И что ты будешь делать, если выпорю до крови? — намекает он, даёт возможность подумать и сбежать из кабинета, сверкая пятками. Вряд ли Арно будет разносить свой позор по Олларии, но, если отношения между ними ухудшатся, близкие будут искать причины. И рано или поздно найдут. Но взгляд снизу становится темнее. — Наслаждаться, монсеньор. Пороть его, конечно, никто не собирается. Генерал любит власть иного толка. От резкой хватки в волосах Арно шипит и кривится лицом, но вырваться не пытается. Хорхе специально берёт пряди на макушке — на затылке не так больно — и дёргает вверх и назад, заставляя откинуть голову, как тряпичную куклу. Красные губы призывно подрагивают в подобие оскала; за такое лицо иные получили бы пощёчину, но для парня это впервые, и так, как с бывалыми, с ним нельзя. — Захочешь прекратить — говоришь «костёр», — чётко проговаривает Дьегаррон. — Станет невыносимо — говоришь «костёр». Что-то будет смущать — говоришь «костёр». Будешь терпеть — я пойму, и больше между нами ничего не будет. Мне нужна честность и твоя удовлетворённость происходящим. Это понятно? — Да, монсеньор, — шепчет Арно, облизывает губы. Лишь увидев в шалых глазах осознание и понимание, Хорхе тянет его на себя, чтобы, не приблизив чужое лицо достаточно для поцелуя, откинуть обратно, так, что парень едва не валится на пол. — Руки за спину, — командует Хорхе, ждёт, пока приказ будет выполнен, и раздвигает чужие колени носком домашней туфли. — На меня смотри. Пощёчина. Такой силы, что голова склоняется вбок, сам Арно едва удерживает равновесие. Но выпуклость на светлых штанах весьма красноречиво повествует о желаниях виконта Сэ. — Ещё? — вкрадчиво спрашивает Дьегаррон, ловя чужой взгляд. — Да, монсеньор. Свит, удар. Некоторые просили бить их прутом или ремнём, но через пару дней у них последний приём в столице, на который нельзя заявляться с побитым оруженосцем. Арно выпрямляется, дёргает головой, откидывая с лица светлые кудри, и поднимает взгляд, выполняя недавний приказ. Столько спеси и провокации в глазах — непривычно для подчиняющегося, но очень красиво сейчас. Хорхе устраивает носок туфли меж разведённых ног и слегка давит на стоящий член — едва ли в четверть от силы, с которой мог бы, но для сильного и болезненного возбуждения и этого должно хватить. Арно дёргается. — Вы можете меня взять, — хрипит он вдруг, заставляя Хорхе дёрнуть бровью. — Я… готов для монсеньора. Дьегаррон морщится. Ещё бы по титулу назвал. — Насколько готов? — с парня станется кое-как себя смазать, подумав, что с ним можно, как с девчонкой. Боль должна быть желанной и приятной, а не отбивающей желание повторить. Генерал давит носком сильнее, вынуждая отвечать. — Настолько, чтобы вы не тратили время. Милый, молодой Арно, которому ещё не рассказали, как приятно бывает растягивать партнёра! Молодости свойственно торопиться, в молодости и к девушкам отношение другое — какое раздеться, побыстрее бы задрать юбку и добраться до прелестей, но искусство любви — тоже наука, и её стоит постигать обстоятельно и осторожно. Чтобы не ранился сам и не ранил других. — Встань, — командует Хорхе, поднимается тоже. Не успевает Арно опомниться, как его сцепленные за спиной руки крепко прихватываются шейным платком. — К столу. Где-то это уже было. Наверное, там, где молодой Дьегаррон вёл пленного в подвал, чтобы поинтересоваться деталями покушения на своего эра. Не самое приятное, что можно вспомнить в такой момент, но крепкие быстрые узлы генерал научился вязать именно тогда. Он встаёт за спиной юноши, благодаря удобной разнице в росте можно подсмотреть за тем, как распускаются завязки рубахи; сегодня не на пуговицах — а жаль, так было бы краше. Забирается ладонями под тонкий батист, невесомо проводит по коже, не столько лаская, сколько дразня. Обводит кончиками пальцев ореолы сосков, болезненно щёлкает по ним, заставляя Арно подпрыгнуть. Лишь после этого Хорхе расправляется со штанами, спуская их и бельё небрежным движением, стоит развязать пару узлов. Умный мальчик трясёт ногами, сбрасывая мешающую теперь одежду. Надавить на спину — Арно покорно нагибается над столом. Он довольно высок, так что приходится подсказать расставить и согнуть ноги, чтобы уложить на тёмное дерево грудью. Парень ёрзает, устраивает поудобнее подбородок, вертит головой, не понимая, как удобнее лечь, и Хорхе даёт ему необходимое время, прежде чем вжать в стол, придавив посильнее связанные за поясницей руки. Небрежный пинок по лодыжке — ноги разъезжаются сильнее, открывая всё нужное. Это больно и неудобно, Хорхе знает наверняка, но вместо особого слова с чужих губ слетают только тяжёлые вздохи. Дав пару моментов на размышление и привыкание к новой позиции, Дьегаррон требовательно ведёт ладонью по бедру, обозначая свои намерения. Вряд ли у парня был опыт с мужчиной, полезть к самому сокровенному сразу — напугать, так что какое-то время он только оглаживает напряжённые мышцы, то подбирается выше, то царапает ногтями на безопасном расстоянии. Когда пальцы наконец оглаживают вход, Арно уже размеренно дышит. Он действительно неплохо готов, что ощущается парой фаланг одного пальца, но дурно смазан — боялся запачкать одежду. Хорошо, что заветный флакон хранится там же, где и все лекарства, в неприметном бюро в углу кабинета. Разогретое масло облегчает скольжение, так что спустя спустя пару минут Дьегаррон не стесняется ласкать юношу двумя пальцами. Сначала прямыми, давая распробовать ощущение, дожидается невнятных постанываний на выдохе, едва слышимых, если не знать, на что обращать внимание. Хорхе делает ещё несколько глубоких толчков, провозя Арно по столу. И сгибает пальцы. Арно воет. Подбрасывает зад, скребёт ногами по полу, загнанно дышит, широко раскрыв глаза, даже пытается дёргать связанными руками, за которые Дьегаррон прижимает его к столу — но на генерала эти трюки не действуют. Он не только не вынимает пальцев, но и не убирает их от заветного бугорка внутри, продолжая растирать и массировать под поток «нгх», «ааа» и «пожалуйста». Произносить такие длинные слова Арно способен исключительно по личному недосмотру Хорхе, и он вгоняет пальцы до упора, сильнее давя в нужную точку. Сопротивления больше нет — парень напрягся и замер, дышит через раз, из уголка рта стекает робкой каплей слюна. Хорхе считает это отличным поводом схватить освободившейся рукой светлую чёлку, заставляя запрокинуть голову и прогнуться. — Кончай так, — вкрадчиво говорит он в ухо Арно, но вряд ли тот сейчас разберёт. Всё его тело — натянутая струна, готовая вскрикнуть от неосторожного движения, из горла вырываются короткие стоны и нечленораздельные звуки, а головку члена — Хорхе подглядывает — царапает стол. Он сильнее хватает волосы, дёргает на себя, вгоняет пальцы короткими толчками, следя, чтобы те не соскальзывали с нужного места, ловит полутона замирающего дыхания… Кончает Арно с жалобным всхлипом, будто так хорошо — или плохо — ему не было никогда. Дрожит всем телом, трясётся и дёргается, и упал бы из-за ослабевших коленей, если бы не крепкая хватка на волосах и пальцы внутри. Хорхе ждёт последнюю судорогу и лишь после неё опускает на стол Арно, слабо соображающего, на каком свете находится. — Р… развяжите, — неразборчиво просит тот, поводит руками, словно пытается освободиться. — Я тоже… вам… — Шшш… — успокаивает генерал. — Мне уже хорошо. Главное в этом деле — честность. Относя оруженосца в совмещённую с кабинетом спальню, Дьегаррон понимает, что даже не солгал. Ему действительно хорошо, хоть и непроглядно темно.