Смертельный грех

─О мой Бог, мне искренне жаль, что я обидел тебя, и я ненавижу все свои грехи, потому что я боюсь потери небес и адских болей, но больше всего потому, что они оскорбляют Тебя, мой Бог, все доброе и достойное всей моей любви.  Пламя нескольких почти догоревших свечей освещало небольшой угол за алтарем. Блики бегали по желто-красному стеклу витража, отплясывая какой-то свой, известный одному Господу, танец. Тьма, поглотившая церковь в этот пасмурный осенний вечер, густым туманом обступила единственное пятно света, как будто пытаясь уничтожить и его. Бесконечные мраморные колонны уходили вверх. Туда, где скрывался далекий, покрытый копотью от факелов и свечей потолок. Тьма пришла не одна, она привела с собой звенящую тишину, в которой даже произнесенная шепотом молитва раздавалась гулким эхом. За алтарем на коленях стоял мужчина. Длинная черная сутана священника неаккуратно смялась, и полы ее раскинулись по полу. Голова его была склонена, а глаза закрыты. Он обращался к вере внутри себя, пытаясь вымолить прощение. И скульптуры прекрасных ангелов, что всегда были лишь воплощением искреннего сострадания, сейчас смотрели на него с немым укором в пустых гранитных глазах. Господь всегда дает шанс раскаяться в своих грехах, нужны лишь чистота намерения и желание. И он желал, желал больше всего на свете. ─Я твердо решаю с помощью Твоей благодати исповедать свои грехи, совершить покаяние и исправить свою жизнь. Мужчина подползает на коленях к иконе, что была перед ним, целует позолоченную раму, а затем прикладывает к лику святого лоб. Он приходит сюда уже третий раз за эту неделю. Ночью, чтобы остаться один на один с Господом и своими пороками. Нельзя, никому нельзя знать о том, что он так усердно отмаливает у Всевышнего. Трясущимися руками с длинными тонкими пальцами он сжимает массивный золотой крест, на отполированной поверхности которого дрожат блики пламени. Одна из свечей догорает, и огонек с тихим шипением умирает в луже воска, оставляя после себя лишь тонкую струйку дыма. На сегодня пора заканчивать. Священник медленно встает с колен, не поднимая головы. Ему до тошноты стыдно смотреть на иконы. Нужно идти спать, но ноги отказывались нести его из церкви в покои. Мужчина боялся собственной монашеской кельи, ведь именно там его неожиданно настиг первый в жизни грех. Ким Джинхен, молодой монах-священник двадцати восьми лет от роду, посвятил всю свою жизнь церкви. Безответственная мать, погрязшая в похоти, бросила ненужного ей сына у дверей интерната для детей сирот при мужском монастыре. Монахи подобрали несчастного мальчика и вырастили его, даря ту жизнь, что не смогла бы обеспечить падшая жрица любви. Хен с раннего детства учился читать и писать, изучал священные писания, заучивал наизусть библию и молитвы, трудился в садах и сыроварнях при храме с другими послушниками, не жалуясь на тяжесть работы. Вся его жизнь состояла из служения Господу и безоговорочной веры, он не знал ничего кроме церкви. Когда парню исполнилось двадцать, он принял монашество и начал преподавать богословие в школе интерната. В глазах несчастных мальчиков-сирот он видел себя в детстве, поэтому и стремился помочь им, чтобы те как можно быстрее приблизились к Всевышнему и очистили свои души. Каждый ученик для Хена был важен, и за счастье каждого он молился на утренних и вечерних службах. Два месяца назад к воротам храма пришел юноша. Он был мало похож на человека, скорее на тень. Сквозь бесконечные дыры в одежде были видны кости, обтянутые серой сухой от пыли дорог кожей. Рубаха, свисающая до колен, когда-то была белой, но теперь представляла собой лишь желтоватое грязное полотно, прилипшее к телу. Босые ноги, разодранные об острые камни, до колена были вымазаны в собственной крови мальчика, из-за чего тот еле передвигался. Но самым пугающим в его образе были глаза. Они, широко раскрытые, казались несоразмерно огромными на исхудавшем лице. Зрачки почти поглотили радужную оболочку, придав взгляду лихорадочный блеск. Он смотрел вперёд, на тёмные ворота храма и на стоящих перед ним монахов, но не видел их и охрипшим голосом по кругу повторял одну лишь фразу: «Помогите». ─У нас нет возможности оставить этого юношу…Мы не можем спасать каждого страждущего с улицы. Самый старший из монахов смотрел на бедного мальчика с явным состраданием, но где-то глубоко в его взгляде все-же плескалась капля презрения. Господь никогда не заставляет страдать просто так, а этот ночной гость уже был достаточно взрослым, чтобы отвечать суровой карой за свои грехи. Был бы он ребенком...К тому же подобные нищие часто переносили чахотку или проказу, а эпидемии в монастыре нельзя было допустить ни в коем случае. ─Нет, отец Иосиф, мы должны. Голос Хена, стальной и тихий, прозвучал тверже, чем когда-либо. Сердце мужчины обливалось кровью при одном только виде израненного и истощенного тела. Господь завещал людям любить ближнего своего, как самих себя, а долг любого священника — это нести в мир волю Создателя и беспрекословно следовать заповедям. Хен не мог позволить себе остаться в стороне. Он снял с себя плащ, закутал в него юношу и поднял на руки, разворачиваясь к храму. Сын Божий ступил на землю святую с мольбой о спасении, значит нужно сделать все для этого спасения. В маленькой келье, при свете одной свечи, священник собственноручно, тёплой водой и мягкой тканью, смывал с юноши слои пыли. Он оттирал въевшуюся грязь из-под ногтей, аккуратно промывал запущенные гнойные раны на ногах, срезал спутанные колтуны длинных волос. Чистые локоны блестели золотом, мальчик оказался обладателем густой шевелюры цвета пшеничных зерен. Хен отмывал его молча, методично, и с каждой каплей грязной воды, стекавшей в таз, юноша понемногу переставал быть пугающей «тенью» и вновь становился человеком. Как только чистая хлопковая рубаха оказалась на истощенном теле, а голова страдальца коснулась подушки на постели священника, тот забылся сном. Хен не боялся возможных болезней, он лишь стоял на коленях у изголовья и шепотом читал молитвы. Не для себя, а для того, чтобы Господь обратил взор на свое жаждущее дитя и помиловал его. С этой ночи началось долгое возвращение к жизни. Священник терпеливо, по ложке, вливал в юношу тёплый бульон и рисовую кашу. Сначала он не мог глотать, потом ел с жадностью, а потом его снова начинало рвать от непривычной пищи. Но Хен не отступал. Он уделял ему каждую свободную минуту, тщательно следя за любыми, хоть совсем малюсенькими, но положительными изменениями. Через неделю юноша наконец заговорил. Дрожащим голосом он сообщил, что его зовут Чень Куаньджуй. Страшно смущаясь и пряча лицо в ладонях, он рассказал, что его уже несколько лет использовали его же собственные старшие братья, ежедневно насилуя и избивали до кровавых гематом. Что он не выдержал и сбежал, бросив там свою больную мать, а потом скитался и побирался по улицам, потому что ничему не обучен и даже физическим трудом не может заниматься из-за телесной хрупкости. ─Я грязный, святой отец. Те монахи были правы, я не должен осквернять святую землю своим присутствием… ─Молчи, Куаньджуй. Господь безусловно любит своих детей. Он и последнему грешнику даст шанс на исповедь и раскаяние. Ты же, бедное дитя, всего лишь жертва. Всевышний не винит жертву, он карает ее насильников. Так подними же голову к небу и поблагодари за спасение своей жизни. Сначала юноша боялся всего и вся. На дрожащих ногах он ходил по келье, но стоило ему услышать шорох за дверью, как сразу же, спотыкаясь, торопился обратно в кровать и прятался под тонкой хлопковой простыней. Постепенно Куаньджуй окреп, кости перестали так сильно выпирать из-под тонкой кожи, а шаги стали увереннее. Он начал выходить на улицу, но только вместе с отцом Хеном, говорил по-прежнему мало, лишь кивал или качал головой. В один из дней, увидев, как священник носит вёдра с водой, он молча взял одно и просеменил следом. Слабые руки дрожали под тяжестью, но он не отпускал. Юноша подметал двор, усердно убирая все опавшие листья, будто старался угодить другим монахам и послушникам. Он мыл полы в храме, и вода смывала не только пыль и грязь, но и невидимые никому страдания. Труд был его первой безмолвной молитвой, благодарностью Господу за спасение. Потом пришло время учения. Отец Хен настоял на том, чтобы Куаньджуй начал изучать грамоту и слово божье, как то подобает любому послушнику храма. Сначала он занимался с ним один на один в стенах кельи, а затем привел в класс к другим мальчикам. В церковной школе он сначала робел, но жажда знаний оказалась сильнее страха. Ко всеобщему удивлению юноша оказался талантлив: он быстро запоминал длинные тексты и мог воспроизводить их почти дословно, даже самые сложные молитвы давались ему без труда. Но самым главным качеством было усердие. Отец Хен не раз видел, как Куаньджуй засиживается допоздна, читая библию при свете маленькой тонкой свечи. Его приняли в храме, перестали косо смотреть и обсуждать за спиной, сажали за общий стол за обедом, а это значит, что священник исполнил Божью волю. Хен смотрел на юношу, и в сердце разливалось тепло. Он спас заблудшую душу и привел ее к Всевышнему, нет ощущения лучше этой радости. И все было прекрасно до одной ночи, ставшей для отца Хена судной. Ему приснился жар. Не тепло от очага или летнего солнца, а густой, удушливый зной, будто его положили на раскалённые камни. Во сне он лежал, не в силах пошевелиться, и сквозь дремоту чувствовал прикосновения. Чьи-то пальцы, не грубые, а настойчивые, медленно скользили по его запястью, поднимались по руке к плечу, касались шеи под краем рясы. Хен мгновенно проснулся, резко садясь на кровати. Все тело покрыл пот, отчего массивный крест прилип к груди, простыни сбились в ком у ног, а в животе ощущались незнакомые покалывания. Сердце колотилось, как птица в клетке. Священник схватил со стола лампу и поспешил на улицу. В тесной келье было слишком жарко. В ту ночь темный храм принял его молитвы и раскаяние, но услышал ли его Бог? Монастырь, некогда служивший главной защитой, стал ловушкой греха. Сны не прекратились, а наоборот становились все ужаснее, ярче, реальнее. В них появился голос. Тихий, как шелест шёлка, но абсолютно узнаваемый. ─Святой отец...─ звал его во сне знакомый голос, но в нём не было ни сыновней почтительности, ни кротости. В нём была тёплая, медовая сладость, от которой сжималось всё внутри.─ Разве вы не рады меня видеть?─ звучал вопрос, и в нём слышался не детский лепет, а уверенность взрослого человека. Хен просыпался и бежал в церковь, чтобы вновь встать на колени перед алтарем и обнажить душу, отравленную грехом. Он забивался в самые дальние углы, бесконечно молился и надеялся на прощение. Было стыдно, до дрожи в ногах стыдно за свое падение. Прежде ясный путь служения внезапно затянулся туманом. И священник с ужасом понимал, что сражается не с призраком извне, а с тенью, которую он сам же и впустил в своё сердце. В одну из ночей, когда изможденный бессонницей Хен в очередной раз читал молитвы, пытаясь развеять наваждение, за алтарем внезапно скрипнула небольшая служебная дверца. В щель прониклась струя холодного воздуха, заставив пламя свечи метнуться в тревожном танце. Священник резко обернулся, сердце его ушло в пятки. В дверном проёме, окутанный ночной мглой, стоял Куаньджуй. Он был бос, в одной тонкой хлопковой нательной рубахе, и на его лице, освещённом снизу прыгающими тенями, застыла незнакомая кривая ухмылка, дикая и пугающая. Он не говорил ничего, просто осматривал святого отца с ног до головы. Хен замер, не в силах пошевелиться. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки, и осознавал, что бежать некуда. Его святилище было осквернено не грехом, а чем-то гораздо более страшным, от чего не избавиться простыми молитвами. ─Отец Хен,─ голос юноши был тихим, но в нём не было и тени прежней робости. Он прозвучал так же, как в тех кошмарных снах.─ Вы звали меня? Сначала священник ничего не понял. Звал? Нет, он лишь читал молитвы, он звал Господа на помощь, но никак не послушника. Откуда же мальчик взял то, что ему нужно идти в церковь посреди ночи? Его разум, затуманенный страхом и стыдом, отказывался складывать кусочки в единую картину. А юноша тем временем двинулся к нему, не разрывая зрительного контакта. Прыгающий свет свечи отбрасывает от фигуры Куаньджуя не одну, а две тени — одна лежала смиренно на полу, а вторая, изломанная и неестественно длинная, вздымалась по стене, словно крыло гигантской летучей мыши. Хен увидел, что в широких зрачках юноши не отражается огонёк лампады. Они были абсолютно чёрными и гасили в своей тьме любой намек на свет. ─Нет...─ вырвался у него хриплый шёпот. Он отшатнулся, ударившись спиной о холодный алтарь. Это было не спасение несчастного, священник впустил в свою обитель волка в овечьей шкуре. Он собственными руками отмыл, одел и вскормил того, кто пришёл, чтобы погубить его душу. Слишком неожиданное появление у ворот храма. Слишком быстрое исцеление, не естественное, а будто по мановению волшебной палочки. Его собственная внезапная, всепоглощающая слабость, будто кто-то высасывает из него жизнь по капле. И эти сны, сладкие, унизительные сны, которые начались именно с его приходом.─Ты...что ты такое? Юноша лишь ухмыльнулся. Он получал невероятное удовольствие, наблюдая за тем, как лицо священника искажает гримаса ужаса. Хен дрожащими руками поднял крест, пытаясь защититься от исчадия ада, что так неумолимо двигалось к нему, но Куаньджуй, нет, демону не могло принадлежать это прекрасное человеческое имя, лишь легко махнул рукой, и бесполезный кусок золота отлетел в сторону. ─Убери эту безделушку, меня от нее тошнит. И так из-за ваших постоянных молитв голова раскалывается, а тут еще это. Голос юноши изменился. Он стал глубже и слаще, лился в уши словно патока или свежий мед. Он насмехался над верой, продолжая загонять до смерти напуганного священника во тьму за алтарем. Все, что служило опорой Хену, сейчас было играючи обращено против него. Собрав в душе по крупицам силы, священник тихо приказал. ─Убирайся отсюда, нечисть поганая! Возвращайся обратно в ад к Сатане и отныне не тревожь святую землю! Куаньджуй на секунду замер, а затем разразился леденящим душу хохотом. С нечеловеческой скоростью он прыгнул на священника, повалив того на холодный мраморный пол, и цепкими пальцами схватил за воротник рясы, притягивая лицо непозволительно близко к своему. Теперь дыхание демона, горячее как пар от кипящей похлебки, опаляло кожу святого отца, пуская по спине и шее мурашки. Юноша сплел их тела в самой непотребной позе, оседлав бедра несчастного Хена, ерзая промежностью на его паху. От стыда и страха хотелось выть, грязь похоти почти физически ощущалась на тех местах, которых касался адский жар. ─Простите, святой отец, но я не для этого терпел вашу церковную ересь два месяца. Я не уйду отсюда, пока не получу желаемое. Демон с нажимом провел по линии челюсти острым ногтем, оставляя на нежной щеке красную полосу. Ему не составляло труда удерживать беспомощного священника, даже одной десятой его силы хватило бы, чтобы расколоть каменную плиту, что уж говорить о беспомощном человеке. Не разрывая зрительного контакта, он высунул свой неестественно длинный язык, на кончике которого уже скопилась вязкая слюна. Хен попытался отстраниться, но его лишь насильно притянули ближе. Влажная плоть коснулась шеи широким мазком, оставляя мокрый след, а затем это место неожиданно пронзила острая боль. Боль от шеи начала расползаться по всему телу, словно волна пламени. Конечности немели и отказывались слушаться хозяина. Непонятное состояние накрыло священника: он ясно видел все, что происходило перед ним, не мог пошевелить и пальцем, но внизу живота все потоки тепла сливались в один, пуская по бедрам неконтролируемую дрожь. Как только юноша удостоверился в том, что жертва больше не может сопротивляться, то сразу разжал пальцы. Торс священника глухо упал на пол, удар о камень отразился в голове тупой болью. Но демон не обратил на это внимания. Он лишь сильнее сжал бедра и потянулся к своей одежде. Тонкая хлопковая ткань с громким хрустом разорвалась, открывая вид на стройное тело, покрытое уродливыми вздувшимися черной кровью венами. ─А вы прекрасно стонете, святой отец. Простите, но мне нужно взять от вашего тела все до последней капли. Моя слюна в вашей крови лишь заставит член стоять подольше и обездвижит вас на время. ─Заткни свою грязную пасть, адский щенок! Услышав запрещенные на территории монастыря слова, священник встрепенулся. Живое воплощение похоти, сидевшее на нем продолжало бесстыдно осквернять святую землю своими грязными фразами. Это было невыносимо. Чувство праведного гнева внутри Хена отважно боролось с демоническим ядом, но с треском проигрывало. Ему хотелось плакать от того, каким беспомощным он был на краю самого ужасного греха в своей жизни. Хуже любого искушения. Это не просто людское плотское желание, которое можно отогнать молитвой и постом, это черная скверна, разъедающая его душу изнутри. Стоило святому отцу закрыть глаза, как его охватывало пекло. Не метафорическое, как было во сне, а вполне себе реальное. Возбуждение поднималось волной, позорное, неконтролируемое, заставляя его всего сжаться, стиснув зубы до хруста. Он пытался молиться, но слова превращались в мысленный стон, а образ Христа на стене растворялся, уступая место другому лицу. Тому, что нависало сейчас над ним, с чёрными бездонными глазами, влажными губами и розовым бесстыдным румянцем на белоснежной коже. И тут же, по пятам за волной жара, накатывал ледяной вал стыда. Он горел от него изнутри, этот стыд, жёг хуже адского пламени. Священник, десятилетиями умерщвлявший свою плоть, теперь корчился от желания к тому, кто был воплощением греха, кто пришел сюда с целью совратить сына божьего. Каждый предательский трепет в его теле, каждый учащённый вздох казались ему плевком в лицо всему, чему он служил. Он чувствовал себя осквернённым, опозоренным, грязным. ─Что, святой отец, разве твой Бог не приходит на помощь?─ его голос был сладким ядом, текущим прямо в сознание.— Или Он просто... не хочет мешать? Холодный камень пола впивался в спину Хена, а тяжесть демона на бедрах с каждой секундой становилась ощутимее. Он не мог пошевелиться, скованный той непонятной адской силой. А юноша склонился так близко, что тонкие, пахнущие медью и полынью волосы щекотали его щёку, а ужасные слова звучали так громко, что от них не получалось абстрагироваться с помощью молитвы. ─Я пришёл именно за тобой, святой отец. За твоим… нетронутым даром. Семя девственника,─ прошептал суккуб, и в его шёпоте звенел голод,─ оно всегда вкуснее. Насыщеннее. В нём вся твоя подавленная сила, вся твоя святость, которую ты так старательно копил. Ты ─ самый спелый плод в этом саду лицемерия. Священник попытался протестовать, но из его губ вырвался лишь сдавленный стон, когда острый коготь демона заскользил по его груди, буквально разрезая ткань рясы. Полы черной мантии распахнулись, открывая вид на сухое и поджарое молодое тело. Голодным взглядом юноша буквально пожирал его, а с уголка губ прямо на живот святого отца капала слюна. ─О, не спорь. Ты действительно верил, что все они такие же чистые, как ты? Эти благочестивые старцы, читающие проповеди вашего мнимого Бога? Они давно уже не девственники, твои братья, твои наставники. Они находят утешение в тёмных уголках монастыря, когда никто не видит, их морщинистые руки заползают под одеяния послушников, лаская молодую плоть. Каждую ночь новый избранник стонет от члена священника внутри себя, потому что слишком боится сказать «нет». С каждым словом мир Хена рушился. Его вера в братство, в чистоту их служения, обращалась в прах, отравленная ядовитыми речами, в которые он не желал верить. Нет, все это ложь, все эти слова принадлежали ребенку ада, а значит в них нет ни капли правды. Священник понял, что демон пытается отнять у него не только телесную чистоту, но и последнее прибежище ─ веру в тех, с кем он делил этот кров. ─Они все грешники. Но ты… ты ─ последняя нераспустившаяся роза. И я сорву тебя. Я выпью твою святость, наслажусь вкусом твоей сладкой спермы у себя на языке, и ты будешь корчиться подо мной не с молитвой на устах, а с моим именем. Руи ─ так меня зовут. Я демон страсти и искушения, так кричи мое имя погромче, когда я буду скакать на тебе, чтобы твой Бог и твои товарищи поняли, насколько низко ты пал. Благочестивая маска монастыря треснула, обнажив гнилую, кишащую червями плоть. Вся жизнь Хена, всё служение, вся вера в чистоту этого места обратились в прах. Он был не святым среди святых, а последним глупцом, одиноко цеплявшимся за иллюзии, пока другие давно уже предавались пороку. Жаркий румянец стыда залил его щёки. Его девственность, которую он считал своей гордостью, знаком избранности, демон выставил как метку жертвенного агнца, как приманку. Он почувствовал себя не целомудренным слугой Божьим, а пищей. Его святость была всего лишь соусом, приправляющим его плоть для пиршества этого существа. Но Руи было все равно на душевные тяжбы жертвы. Его раскаленные ладони опустились на впалый живот и поползли выше, щекоча выпирающие ребра. Хен вздрогнул всем телом, и с губ сорвался странный полу стон. Странное ощущение от прикосновений разъедало кожу и разум. Его никто так не трогал и не должен был, но судьба решила иначе. Порочное наслаждение, что он испытывал от этих касаний, слишком сильно туманило и так слабый от яда демона разум. На груди, где всегда покоился крест, сейчас лежала когтистая рука, еще раз подтверждая беспомощность священника в этой ситуации. ─Вы зря все это время прятали такое податливое и горячее тело, отец Хен. После этой фразы зубы демона сомкнулись на одном из яро-розовых сосков, и сверху послышался громкий всхлип. О да, Руи только этого и добивался. Зализывая место укуса, он наслаждался ощущением энергии человеческой похоти, что начала течь по его венам. Длинный язык заскользил ниже, оставляя на ребрах и животе витиеватые мокрые дорожки, пробираясь к кромке белья. Хен мог попытаться в очередной раз встрепенуться, но воля окончательно покинула его, уступая место похоти, тело предало его с пугающей легкостью, как будто не было десятилетий воздержания. Он не видел ничего, кроме бездонных черных омутов искушения, перед собой, что сейчас так пристально следили за его реакцией. Незнакомое доселе чувство возбуждения казалось невыносимым, особенно когда на окаменевшей плоти чувствовался вес тела Руи. Демон играл с ним, как кошка с мышью. Его пальцы с силой надавили на пах Хена, заставляя взвыть от боли и постыдного удовольствия. Не дав опомниться, Руи тут же переместил ладонь с паха на член, сжимая его сквозь тонкую ткань белья. Прикосновение было обжигающим и леденящим одновременно, и каждый нерв в теле священника искрил, как оголенный провод при перегрузке. Длинные пальцы на промежности слегка сжимались и разжимались, поглаживали заметную выпуклость. ─И здесь ваш Бог вас достойно наградил, святой отец. Да так, что в пору становиться наложником королевы, а не священником. Ох, уже предвкушаю, как ваше достоинство будет ощущаться, когда я полностью приму его в себя. Но сначала… Руи опустил голову, и его лицо оказалось прямо между бедер священника. Горячее дыхание чувствовалось сквозь ткань, и от этого ощущения Хен дрожал всем телом. Воздух в церкви стал густым и тяжелым, как будто черная магия действовала не только на него, но и на всю божью обитель. Край белья наконец сдвинулся с места, и прохладный воздух обдал чувствительную кожу. Член священника тут же выпрямился и ударился головкой о живот, оставляя липкие следы смазки. Демон медленно, почти невесомо, провел языком по внутренней стороне бедра Хена, заставляя все тело монаха содрогнуться. Волны удовольствия, смешанного с отвращением, накатывали на него, смывая последние остатки сопротивления. Влажные губы и длинный язык касались чего угодно, но не самого члена. Ослабевшие ноги дрожали, то и дело норовили сжать голову Руи, но тот не позволял. Сильными руками он прижимал колени к полу, заставляя священника шипеть от боли и чувства унижения. После очередного сдавленного стона, демон не выдержал, и его губы за секунду нашли темно-красную влажную головку. Адски длинный и ловкий язык обвился вокруг основания, сжимая плоть как можно сильнее. От невероятно сладкого вкуса девственника по спине Руи побежали мурашки. Он зажмурился от наслаждения и замычал, пуская по члену невыносимую вибрацию. Хен, который и так метался в агонии под умелыми руками и языком, не выдержал, изливаясь с громким стоном. Вкус этого семени для демона был лучше любого лакомства. За свою долгую жизнь он удовлетворил ртом тысячи членов, получая в награду порцию спермы, но такой потрясающей ему никогда не доставалось. Святой отец был практически ангелом на земле, даже ни разу за двадцать восемь лет не подрочил, поэтому его вкус был абсолютно сладким, мягко обволакивал горло, оставляя после себя ощущение бархата и молочно-медовый привкус. Хен чувствовал, как после оргазма нега удовольствия разлилась от паха до макушки, но из-за яда не мог расслабиться. Его член продолжал стоять колом, а сознание лишь сильнее начало изнывать от желания. Нижняя часть тела жила своей жизнью, предавая хозяина. Бедра продолжали судорожно толкаться в узкую влажную глотку, отчего сверхстимуляция становилась почти болезненной. ─О нет, святой отец, вы пока накормили лишь одну из моих дырочек. Тем более, разве не видите, вы сами еще не насладились досыта. Хена накрыла волна стыда, как будто это непотребство слетело с его губ. А демону было все равно, для него подобная пошлость была до омерзения привычна. Он подмигнул священнику и снова уселся на его бедра. Ловкие пальчики на этот раз блуждали по телу своего хозяина. Руи специально выкручивал и оттягивал соски, заставляя их увеличиваться в размерах и призывно торчать. Он ласкал грудь, облизывался и стонал так сладко, что у священника начало закладывать уши и шуметь в голове от возбуждения. Демон доводил и себя, и его до предела, когда начинал слегка ерзать, и их члены соприкасались головками. Он двигался медленно, с откровенным цинизмом, имитируя так нужные обоим фрикции. Каждое такое движение было насмешкой над только что кончившим впервые в жизни Хеном, над его сломленной волей и втоптанной в грязь верой. Но тут Руи замер. Он снова наклонился, приблизившись к чужому лицу. Священник наблюдал за тем, как развратная ухмылка появляется на лице, когда демон снова начинал двигать бедрами, на этот раз четко вперед, прижимая их тела максимально близко друг к другу. Плоть монаха, скользкая из-за мазки и слюны легко проскользнула по чужой промежности, и головка уперлась в горячее сжимающееся колечко. Слезы бессилия текли по лицу Хена, а взгляд был прикован к лицу демона ─ к этому ужасно-прекрасному существу, безжалостно уничтожавшему его тело и душу. Его накрывала волна безумия из-за ощущения стекающих по стволу капель чужой смазки, ее удушливый, дурманящий запах лишь усиливал действие яда. Все, что выделяло тело этого искусителя, было призвано сводить жертв с ума, возбуждая их до состояния невменяемости. ─Наконец, отец Хен, я добрался до самого желанного. Ваш член не давал мне покоя два месяца. О да, пожалуйста, не сдерживай себя. Кончай в меня до тех пор, пока твоя сперма не заполнит меня полностью. Помогая себе рукой, Руи одним резким движением опустился на стоящую колом плоть, и весь мир в момент сузился до точки их соприкосновения. Оба синхронно взвыли от наслаждения: один от ощущения идеальной наполненности, а второй от невероятной узости и пульсации бархатистых стеночек. Черные глаза демона закатились, а ресницы задрожали. Никогда прежде никто не вставлял ему так идеально, как этот стыдливый священник-неумеха. Руи откинул голову и качнулся, делая первое пробное движение, из его груди тут же вырвался блаженный стон. В такой позе член проникал особенно глубоко, заставляя внутренности неметь, а колени дрожать. Это было превосходно. А потом начался настоящий ад. Хен ощущал, что воздух вокруг них раскалился до таких температур, какие человек переносить не способен. Даже холодный мрамор под ним уже нагрелся. Священник почти терял сознание от жара, и единственное, что держало его в этом мире было жгучее возбуждение, завязавшееся в паху в тугой узел, которое не ослабевало, несмотря на волны оргазма. Руи скакал на нем, как наездник на молодом жеребце. Его внутренности сжимались и пульсировали, заставляя кончать раз за разом. Хен сбился со счета. Он не знал, сколько раз излился в демона под действием этого убийственного яда. Но знал, что когда это происходит, Руи абсолютно похабно стонет, его бедра сотрясает крупная дрожь, а длинные когти царапают каменную плитку на полу. Ненасытная тварь продолжала выжимать из священника любимое лакомство, параллельно сходя с ума от его сладости. Это было не просто совокупление, это было инвертированное причастие, где монах отдавал свою душу в виде самого низменного излияния плоти. Подобный бешеный темп и непрекращающийся экстаз истощил даже демона похоти. Его движения стали рваными, мышцы забились от такой нагрузки. Оставшихся сил хватило лишь на то, чтобы сползти с наконец опавшего члена и скатиться на пол. На его лице играла утонченная, сытая улыбка, а взгляд продолжал блуждать по прекрасному телу святого отца, который уже почти потерял сознание. Последнее, что зафиксировал его мозг — это то, как Руи провел пальцем по своему бедру, собирая вытекающие из него капли спермы, и облизал его, причмокивая от удовольствия. ─Ваша сперма исключительна, отец Хен. Надеюсь, вы не сильно огорчаетесь по поводу того, что пришлось нарушить обет целомудрия, ведь я собираюсь вернуться и получить от вас новую порцию наслаждения.