Час после полуночи

По темному коридору агентства разносился гулкий звук шагов. В помещении было абсолютно тихо, все сотрудники уже давно разъехались по домам к своим семьям, но дверь самой дальней студии была открыта. Тень остановилась у дверного косяка. Полоска холодного синего света проходила в нескольких сантиметрах от нее, оставляя тайну личности нераскрытой. Из помещения доносился тихий звук стука ногтей по клавиатуре и чьи-то редкие едва слышные вздохи. Этот кто-то даже не подозревал о том, что за ним так пристально наблюдают из тьмы. —Умути-хён, мне кажется, ты мне опять по полной напиздел. Хару вышел из своего укрытия, устав наблюдать за ничего не замечающим Умути. На его лице, выглядывающем из-под капюшона черной толстовки, застыло выражение крайнего разочарования. Поджатые губы, нахмуренные брови, острый, как лезвие бритвы, взгляд — все это выдавало еще и крайнюю степень злости. Увидеть Хару в таком состоянии было очень сложно. Обычно он само очарование, прилежный, спокойный и милый, особенно со старшими, но сегодня для такого его настроения была достаточно весомая причина. ─Хару? Что ты здесь делаешь, я же сказал идти домой и отдыхать. За небольшим рабочим столом в тесной студии сидел Умути. Вокруг него лежали многочисленные листочки, исписанные вдоль и поперек строками на английском и корейском, стояли пустые картонные стаканчики из-под кофе, а на бледное уставшее лицо падал синеватый свет ноутбука. Старший сидел в абсолютно нелепой позе креветки, поджав под себя ноги и замотав их пледом, пытаясь согреть пальцы. В любой другой день Хару бы обязательно заливисто рассмеялся, как-нибудь пошутил, но сегодня его хорошее расположение духа успели знатно подпортить. Парень оторвался от косяка и шагнул в сторону Умути. Он двигался тихо, но быстро, буквально за секунду сокращая расстояние. Его ладони опустились на подлокотники кресла, сжимая их до побеления костяшек, загоняя старшего в ловушку. Дыхание, частое и горячее, теперь опаляло чужие щеки, холодные от длительного пребывания в неотапливаемом помещении. Хару пытался поймать взгляд Умути, но тот лишь уставился на свои колени, боясь поднять голову. ─А еще ты говорил, что тебе осталось буквально пять минут, ты сохранишь файл и догонишь меня, а в итоге я уже два часа лежу один в кровати и жду тебя. Как объяснишь это, а хён? Ему ничего не ответили, и в крошечной студии повисла напряженная тишина. Да, претензия была обоснованной, более чем обоснованной. Возможно, они бы смогли быстро замять эту неприятную ситуацию, если бы не оказывались в ней в третий раз за неделю. Умути стабильно пропадает в студии, закапываясь в работе, и кормит своего парня пустыми обещаниями, которые тот в свою очередь молча проглатывает, несмотря на мерзкий вкус лжи. Хару все понимает, он не глупый мальчик, но у всего есть предел. И у его терпения тоже. ─Дорогой, я…─ ресницы Умути все же вздрогнули и приподнялись, открывая взору младшего покрасневшие от долгой работы глаза.─ Совсем забыл о времени, прости меня. В ответ на это Хару лишь оттолкнул кресло. С его губ сорвался тяжелый разочарованный вздох. Он, не глядя, с размаху опустился в мягкое потрепанное кресло-мешок рядом со столом, закинул руки за голову и прикрыл глаза. Жаль, что старший даже не пытается придумывать отговорки по убедительнее, слушать одно и то же в очередной раз не было никакого желания. Хару давно понял, что состоит в полиаморных отношениях: он, Умути и работа. Конечно, они все трудились на износ, задерживались в зале и студии, часто не высыпались и испытывали на себе прочие прелести профессии, но кое-кто переходил все границы. Младший начал замечать неадекватный трудоголизм своего хена лишь тогда, когда влюбился, и винил себя за это. Вытаскивать Умути из этого болота было уже поздно. Чувство ревности съедало Хару изнутри, медленно, но верно. Почти каждый день он, словно Хатико, сидел под дверьми студии и чуть ли не скулил от бессилия и отчаяния. Здравый смысл услужливо напоминал о том, что Умути шел к своей мечте четырнадцать лет, и самое страшное для него сейчас — это совершить ошибку и спустить все старания коту под хвост. Но где-то на душе все равно было горько. Неужели между Хару и карьерой он всегда будет выбирать второе? Зачем тогда позволяет быть рядом? Зачем так крепко сжимает его в объятиях по ночам? Зачем так сладко стонет его имя в моменты особой близости? Погрузившись глубоко в свои мысли, Хару не сразу заметил тяжесть на своих коленях. Только когда родные холодные пальцы коснулись его щек, он открыл глаза. Умути прижимался к нему всем телом, сжимая бедрами и пытаясь удержать равновесие. Младший тут же уложил широкие ладони на тонкую талию, помогая в этом нехитром деле. Его большие пальцы поглаживали выпирающие тазовые косточки сквозь толстую шерстяную ткань, а глаза неотрывно следили за чужим взглядом, скрытым выцветшей красной челкой. Они сидели так, не отрываясь друг от друга, около минуты, пока Умути не собрался с мыслями и не заговорил: ─Я правда не хотел тебя расстраивать, Хару-я… Могу ли я попытаться загладить свою вину? Я сейчас очень замотивирован. Ты же не злишься на меня, м? От этой фразы пальцы на талии непроизвольно сжались. Только идиот не распознал бы намек в этом блядски нежном и игривом тоне. По телу младшего пробежала крупная дрожь. Как только Умути всегда удается так быстро подчинять его волю? Хару фыркнул, но не отстранился. Вместо этого он уставился в стену над мониторами, губы плотно сжаты, челюсть напряжена до боли. Он упрямо игнорировал тёплый вес на своих бёдрах, запах цветочных духов и клубничного шампуня. Нельзя было так быстро сдаваться. Сегодня его роль — твердая скала, которую пытались точить ласковые волны. Умути чуть сместился, чтобы лучше видеть лицо Хару, и это движение бёдрами заставило того непроизвольно сглотнуть. Рука старшего сползла с щеки на шею, большой палец принялся вырисовывать успокаивающие круги на чувствительной коже под челюстью. Его губы коснулись уголка рта Хару, пока еще несмело, как будто проверяя можно ли уже позволить себе подобное. Не поцелуй, а скорее первая неловкая попытка растопить лед обиды. Умути покупал прощение ценой искусного соблазна, и противиться этой выгодной обоим сделке не было смысла. Злиться на это чудо дальше было просто невозможно. Этот легкий поцелуй в уголок губ подействовал на Хару сильнее любых просьб о прощении. Что-то напряженное и окаменевшее глубоко внутри него сжалось, а затем медленно, неохотно начало течь, разливаясь по венам и артериям горячей густой субстанцией. Он все еще хранил молчание, но его веки непроизвольно сомкнулись, когда Умути, почувствовав эту микроскопическую уступку, повторил движение, на этот раз задержавшись чуть дольше. Его губы были влажными и мягкими, а сладковатый, как спелая хурма, вкус его помады, смешивался со слюной и оставался на языке, создавая опьяняющую лучше любого алкоголя смесь. Рука старшего, до этого рисовавшая бесконечные круги на его шее, сместилась ниже, скользнула по по серебристой молнии толстовки, расстегивая ее до середины. Тепло от его прикосновения разливалось по коже жгучими волнами, и Хару сдался, позволив голове откинуться назад, а глазам закатиться с тихим, сдавленным выдохом. Обрадовавшись своей маленькой победе, Умути продолжил покрывать медленными поцелуями всю линию скулы младшего, двигаясь к виску, заставляя терять связь с реальностью. Поцелуй был долгим и глубоким. Чужие губы высасывали из Хару последние остатки сопротивления, растворяя его в знакомом вкусе и тепле. Он почти забыл, на что был зол. В этом была особая сила старшего: бесконечное обаяние и чертовски хорошие навыки соблазнения. И Хару с готовностью тонул в ощущениях, которые ему дарил влажный язык и длинные пальцы, позволяя Умути вести, диктовать ритм этого медленного и жаркого примирения. Именно поэтому, когда старший мягко провел ладонью вдоль руки и сжал его левое запястье, отстраняясь, младший лишь смущенно и сонно моргнул, пытаясь вернуть себе утраченный контакт. Но вместо того чтобы вернуться к поцелуям, Умути скользнул с его колен, опускаясь на корточки перед креслом и продолжая спокойно удерживать руки Хару. Его движения были плавными и неторопливыми, как будто все происходило точно по плану, но в глазах горел абсолютно несвойственный для уставшего человека дьявольский огонек. Когда старший становился таким, вне зависимости от того, были ли они наедине или на сцене, Хару всегда на секунду терял возможность дышать, его бедра тут же судорожно сжимались, а кровь приливала к паху. Младший каждый раз пытался как можно быстрее вернутся в нормальное состояние и дико стыдился своей озабоченности. Но Умути никогда не останавливался. Он лишь продолжал дразнить бедного мальчишку, наслаждаясь тем, до чего его доводят собственные гормоны. Прежде чем сознание Хару успело переключиться с расслабленной неги на легкое недоумение, второе его запястье тоже оказалось в нежной, но прочной хватке. Это прикосновение все еще было ласковым, почти невесомым, которому не хотелось сопротивляться. Младший полностью расслабился и и закрыл глаза, показывая, что готов сыграть по чужим правилам. Ответные действия со стороны Умути не заставили себя ждать: он медленно отвел сначала одну потом другую руку в сторону и приложил к холодной металлической ножке массивного стола. Лишь тихий, отчетливый щелчок, прозвучавший в тишине студии, заставил Хару вздрогнуть и окончательно вынырнуть из сладкой неги дурмана возбуждения. Он инстинктивно рванул рукой на себя, но ей предательски коротко и звонко ответил металл, а запястье с непривычной жесткостью уперлось в стальное кольцо. Младший замер, не в силах осознать произошедшее. Его широко глаза, еще секунду назад прикрытые в доверчивой расслабленности, распахнулись и с непониманием уставились на Умути, который по-прежнему сидел на коленях между его широко разведенных бедер и лениво ухмылялся. В голове у Хару словно открылась черная дыра, высасывая все слова, все мысли, кроме одной оглушительной: наручники. Его приковали наручниками к столу. ─Умути-хён?! Что это такое? Откуда ты достал наручники? Ты серьезно? Что происходит? Младший попытался сглотнуть, но горло было пересохшим. Он потянул за руки снова, сильнее, и резкий лязг цепи болезненно отозвался в наступившей тишине. Это не было обыденностью, частью их привычных прелюдий. Это было нечто новое и пугающее, что ворвалось в их мир под маской примирения. И в глазах Умути он видел неумолимую решимость, от которой по спине пробежал ледяной холодок, окончательно смывая последние следы тепла и понимания. ─Я же сказал, что замотивирован как следует извиниться. А наручники...Так, думал над идеей концепта. Непонимание, застывшее в широких зрачках Хару, медленно начало растворяться под пристальным и тёмным взглядом старшего, который, словно хищник из семейства кошачьих, склонил голову набок и прищурился. Воздух в студии сгустился, теперь он был наполнен опасной электризацией, тяжелые возбужденные вздохи обоих синхронно сотрясали пространство между ними. Медленно, почти церемониально, Умути положил руки-лапы с ногтями-когтями на колени младшего, как на подлокотники королевского трона. Пальцы скользнули вверх по внутренней стороне бедра, и всё тело Хару напряглось в инстинктивном, но бесполезном в этой ситуации порыве отпрянуть. Цепь коротко и унизительно лязгнула, напоминая о его абсолютной беспомощности. Движения ладоней Умути остановились, холод пальцев чувствовался даже сквозь плотную джинсовую ткань, сковывая прочнее любых наручников. Затем он наклонился вперёд, и его губы вновь прикоснулись к коже: но не к губам, жаждущим поцелуя, а к яремной впадине, где пульс младшего отчаянно бился, как птица в стальной клетке. Это был не совсем поцелуй, а скорее влажный и требовательный укус, за которым следовал горячий след языка, зализывающего вмятины от зубов. Хару невольно выгнулся, глухой стон застрял у него в горле, и наружу смог вырваться лишь хриплый свист. Он пытался бороться, пытался собраться с мыслями, но его предательское тело, лишённое возможности самостоятельно и свободно двигаться, околдованное чарами старшего, мгновенно начало откликаться на эту вынужденную ласку, и знакомое тепло игривыми волнами разливалось по низу живота. Умути, словно прочитав его мысли, удовлетворенно вздохнул, и его руки скользнули дальше, под чужую толстовку, прижимаясь к обнажённой коже на рёбрах, заставляя Хару вздрогнуть от контраста холодных касаний и разгоряченного тела. Младший был парализован этой чудовищной смесью нежности и пугающе сильного возбуждения. Каждое прикосновение Умути было одновременно пыткой и наслаждением и совсем не походило на простые извинения, которые он ждал. Хару закрыл глаза, пытаясь убежать в темноту, но это лишь обостряло ощущения. Влажный жар губ на груди, настойчивые пальцы, впивающиеся в бока, и сковывающий холод металла, неумолимо напоминающий, что контроль полностью утрачен, ─ все это заставляло туман в голове сгущаться все сильнее и сильнее, а давление ширинки джинсов усиливаться. Когда Умути, не прекращая своих медленных, развращающих ласк, принялся расстёгивать пряжку его ремня, Хару вздрогнул всем телом и тихо вскрикнул, тут же смущенно закусывая губу. Металлический лязг прозвучал оглушительно громко в тишине студии, словно колокол, возвещающий о начале показательной казни. Змейкой проскользнула застежка молнии, и вот уже грубая ткань, со скрипом поддавшись усилиям старшего, поползла вниз по бёдрам младшего, обнажая кожу прохладному воздуху. Хару зажмурился, чувствуя, как жгучий стыд подступает к его лицу, выдавая с потрохами всю подростковую чувствительность, с которой его тело реагировало на каждое прикосновение предательской дрожью. Ладонь Умути легла на его живот, заставив мышцы напрячься, а затем с нажимом поползла ниже, к выпуклости, что уже открыто сообщала о предельном возбуждении, и накрыла ее. Дыхание младшего участилось, став прерывистым и хриплым, а в глазах на секунду потемнело. Он пытался отвернуться, но старший свободной рукой мягко, но неотвратимо вернул его лицо к себе. Их взгляды вновь встретились. В одном недоумение и липкое, густое желание, в другом ─ тихая насмешка и любопытство. И в этой тишине, вибрирующей от невысказанного, Умути, не отводя глаз, опустил голову. Горячее, влажное прикосновение его губ сначала к тазовой косточке, а затем к напряженному прессу чуть ниже пупка, где всё напряжение было сконцентрировано в один тугой, пульсирующий узел, заставило Хару выгнуться с первым полноценным громким стоном, сорвавшимся с губ против его воли. Это было слишком, он был не готов, ставьте два, профессор-сексуальность Умути-хён. Мир сузился до обжигающего тепла и влаги чужого рта, который в бешеном темпе, без подготовки начал насаживаться на его член. Длинный язык кружил по головке, оттягивал крайнюю плоть, разрушая последние остатки самообладания, превращая Хару в безвольную, трепещущую массу ощущений. Умути специально менял ритм, то ускоряясь, то полностью отстраняясь от плоти и слизывая с нее капельки собственной слюны и выделившейся смазки. Его пальцы, скользнувшие под резинку боксеров, крепко сжимали основание, доводя градус напряжения в паху младшего до кипения. Он не обнажал Хару полностью, а лишь дразнил мимолетными касаниями небольшую зону, оставляя без внимания дрожащие бедра, живот, шею и грудь. Было крайне забавно наблюдать, как с каждой секундой, ни то что минутой, обездвиженное тело начинало потряхивать все сильнее. Каждое нерв Хару требовал большего, но старший был неумолим в своем намерении растянуть этот момент. Он лишь снова замедлился, окончательно убирая руки от паха, и продолжил сантиметр за сантиметром стягивать с младшего боксеры, заставляя чувствительную кожу покрываться мурашками от прохлады студии. Затем последовала пауза. Долгая, мучительная, в течение которой Хару чувствовал на себе лишь тяжелый, изучающий взгляд Умути, скользящий по его обнаженному ниже пояса, и мог видеть как дергается его бордовый стоящий колом член, оставленный без внимания и ласки. Он был полностью открыт, беззащитен, прикован к столу. Неужели извинения должны выглядеть так? Не поменяла ли их судьба-злодейка местами? Смешивающийся с неконтролируемым возбуждением и непониманием стыд молотом бил по мозгам, а к горлу подступали первые жалобные всхлипы. Тело младшего впервые испытывало такую острую нужду, и она была равна позору для того, кто привык брать своего хёна только по своим правилам. Заметив эти бесполезные отчаянные метания, Умути наконец сжалился и прикоснулся. Его большой палец начал издевательски медленное, почти болезненное движение — от самого основания, вверх, по набухшей вене, к чувствительной головке, уже скользкой от собственной смазки. Старший специально то нажимал сильнее, то снова нежно вырисовывал круги едва ощутимыми касаниями, не принося облегчения, а лишь разжигая огонь возбуждения еще сильнее, превращая его в мучительное, до искр из глаз, ожидание. Хару непроизвольно толкался бедрами вверх, ища большего давления. Но Умути тут же пресекал все его жалкие попытки и убрал руку, оставляя чувство жгучего зуда на головке и заставляя младшего отчаянно стонать его имя. Он игрался, чередуя смелые ласки и абсолютное из отсутствие. Вот несколько секунд член Хару стоит, чуть покачиваясь и дергаясь от холода, а потом снова неожиданное прикосновение. Теперь уже ладонь, все так же медленно, обхватила плоть, но не сжала, а лишь мягко обвила, и начала свои неспешные, развратные движения. Она скользила вверх-вниз, и каждый раз, когда младший закатывал глаза, готовый вот-вот дойти до пика и излиться, ритм замедлялся, почти до полной остановки, заставляя того рычать от бессилия и мысленно молить о пощаде, потому что язык, как и сознание, уже не были способны сформулировать адекватное предложение. Он горел. Буквально. Кожа пылала, в висках стучало, по груди под наполовину расстегнутой толстовкой стекали капли пота, а все мысли сплелись в один сплошной клубок животной потребности. Умути слишком хорошо знал все его чувствительные места и привычки, поэтому мог с легкостью сводить с ума лишь одной рукой, растягивая каждую секунду в вечность. Хару был готов признать, что он абсолютный слабак, когда дело касается хёна. Весь мир для младшего сжался до одного лишь точки кипения внизу живота, а в голове в бесконечном хаусе мешались извращенные картинки: Умути скачет на нем и протяжно стонет, Умути берет его член глубоко в рот и захлебывается от слюны и смазки, Умути трясется в оргазменных судорогах и поджимает пальцы на ногах, пока из его ануса вытекает густая сперма. Собственные фантазии доводили младшего до белого шума в ушах. И вот уже его тело напряглось в предвкушении разрядки, готовое рухнуть в блаженное забытье, но в этот самый миг старший снова резко убрал руку. Ощущение было сокрушительным, будто у него вырвали душу, а член опустили в кипящее масло. Хару по-животному заскулил и дико рванулся. Наручники с оглушительным лязгом врезались в его запястья. ─Сними эти наручники!─ в итоге его голос сорвался на хриплое, отчаянное шипение. Волна неудовлетворённой ярости и возбуждения захлестнула его.─ Почему твои извинения выглядят, как наказания... Ах... Господи, Умути-хён! Слёзы унижения выступили на его глазах. Он был раздет, прикован и доведён до грани, и это было невыносимо. Умути лишь внимательно, с хищным любопытством наблюдал за его мукой, наслаждаясь каждым мгновением. Иногда на его губах появилась лёгкая улыбка, иногда он сам морщился от собственного перевозбуждения. Дольше он и сам не протянет. Медленно, не сводя взгляда с чужого красного лица, старший достал из кармана маленький металлический ключик. Он поднёс его к своим губам, и Хару на мгновение подумал, что сейчас его наконец освободят. Но вместо этого Умути максимально пошло высунул язык и аккуратно положил ключик на самый кончик, демонстративно выставив его напоказ, словно дорогую конфету, и при этом не разрывая зрительный контакт. Затем его свободная рука вновь обхватила член младшего, всё ещё пульсирующий и готовый в любую секунду обильно излиться, но уже не для того, чтобы довести до конца. Большой палец нежно, но настойчиво оттянул крайнюю плоть, обнажая узкое, сверхчувствительное и припухшее отверстие уретры. Хару замер, закусывая губу до крови. И Умути, не отрывая от него своего тёмного, полного власти взгляда, медленно, с невероятной аккуратностью, поднёс ключик к самому кончику его члена. Холодный металл на секунду коснулся пылающей кожи головки, заставив Хару вздрогнуть, а затем старший начал вводить его в девственное до сегодняшнего дня отверстие. Острый, тонкий кончик ключа с неумолимо проникал внутрь, в это невероятно узкое и интимное место. Ощущение было леденяще-инородным, болезненным, но в то же время невыносимо эротичным. Одного вида того, как блестящий металл входит в его уретру младший натурально сходил с ума. Каждый миллиметр этого проникновения заставлял всё его тело содрогаться в шоковом параличе, от чего угол проникновения менялся, доставляя самое извращенное удовольствие, которое он когда-либо испытывал. Умути терпеливо выдержал паузу, давая леденящему металлу нагреться от жара тела, а самому Хару привыкнуть к новым ощущениям. И лишь удостоверившись в полной готовности младшего, с едва уловимой ухмылкой, он медленно, не говоря ни слова, оттполз на пару метров назад по пыльному полу, прислонившись спиной к другому креслу. Его движения были томными и исполненными осознанной грации, будто он разваливался на роскошном ложе на сцене во время очередного перформанса, а не в пустой студии перед единственным, ничего не соображающем зрителе. Он ни разу не отвёл взгляда от Хару, смотря прямо на него, пока его рука медленно расстёгивала собственные брюки, освобождая явно возбуждённый член. И тогда началось представление. Его ладонь мягко обхватила налитую кровью плоть, и с губ сорвался первый, нарочито громкий, бархатный стон, который прокатился по тихой комнате, ударив в сознание Хару с большей силой, чем любой собственный до этого. Умути ласкал себя с развратной, театральной медлительностью. Его пальцы скользили по всей длине, а большой палец играл с чувствительной головкой, и каждый его жест, каждый изгиб бровей и полуприкрытые веки были кричаще-эротичным спектаклем, поставленным для одного Хару. Старший стонал снова и снова, быстро двигая рукой вверх-вниз, описывая вслух, как он себя чувствует, как он представляет, что это рука младшего, его укусы на своей шее и мокрые поцелуи. Хару в очередной раз рванулся в наручниках, раздирая запястья в кровь. Это были уже не просто метания, это были настоящие, непроизвольные мышечные спазмы, вызванные запредельным возбуждением, смешанным с унижением и бешенством. Его собственное тело изнывало от зрелища, член еще больше налился кровью и стал нездорово пунцового цвета, а холодный ключ внутри уретры все еще не позволял кончить. Первые реально обильные слёзы катились по щекам. Он был прикован не только к столу, но и к этому виду, к каждому звуку, исходящему от Умути, и его собственная фантазия превратилась в самую изощрённую пытку, какую только можно было себе представить. Умути, который, казалось, и думать забыл об изнывающем парне напротив, продолжая показательные ласки, вдруг распахнул глаза и поймал отчаянный, полные мольбы взгляд Хару. Им обоим хотелось кончить, и старший больше не мог тянуть, даже несмотря на свою потрясающую выдержку С низким, сдавленным стоном он поднялся с пола и, не прекращая медленных, отточенных движений ладони на своем члене, приблизился к «пленнику». Его свободная рука вновь обхватила и сжала плоть младшего, и то, как его рот открылся в немом стоне, заставило Умути выдохнуть от удовольствия. Он прижался к нему, их потные и горячие тела разделяла лишь тонкая ткань одежды, а его лоб упал на плечо Хару. Теперь он ласкал их обоих одновременно. ─Теперь...─ горячо шептал он в самое ухо Хару, срывающимся в такт учащенным движениям его кисти.─ Кончай со мной. Оргазм был подобен столкновению двух гигантских парусных фрегатов в бушующем океане. Предательский жар внутри младшего растворился в обжигающе ледяной волне, нахлынувшей извне разрядки, как только тонкий железный ключ с хлюпающим звуком покинул уретру. Его крик, когда он наконец достиг долгожданного пика, был беззвучным, вырвавшимся всяким воздухом из лёгких, и всё его тело затряслось в конвульсиях, заставляя его в конце концов обессилено повиснуть в наручниках. С высоким, срывающимся на вопль, стоном Умути достиг пика сразу вслед за Хару, его горячая сперма смешалась со спермой младшего на его животе и руке, склеивая пальцы и ставя окончательную точку в этом извращённом ритуале примирения. На несколько мгновений в студии воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием обоих. Затем старший, всё ещё опираясь на Хару, дрожащими липкими руками достал второй, крошечный ключ из кармана и, не говоря ни слова, щёлкнул замком. Металлические браслеты с лязгом упали на пол. Свобода обрушилась на Хару внезапно и оглушительно, но его руки, онемевшие и в кровоподтёках, безвольно повисли вдоль тела. Он был не в силах пошевелить хоть пальцем, более того, он не чувствовал их. Он был пуст, раздроблен на тысячи горящих кусочков и уже не был уверен, что сможет собрать себя обратно после таких «извинений».