Бэйгу

Звук исчез между двумя ударами сердца. Вэй Ин как раз смеялся, и смех его оборвался, не найдя эха. Воцарилась гнетущая абсолютная тишина. Необъяснимая. Лань Чжань стоял в дверях, собираясь выйти в последний раз из дома и повесить бумажный фонарь над дверью, встречая подступающую ночь. Он оглянулся на замолчавшего Вэй Ина и увидел, как тот поднёс Чэньцин к губам, но флейта безмолвствовала, сколько бы он ни пытался извлечь звук. Он сказал что-то, но губы шевельнулись бесшумно. Вэй Ин встретился с Лань Чжанем взглядом и поднялся. Былое веселье исчезло, сменившись сосредоточенностью. Они вышли наружу и осмотрелись. В это время ученики обычно приходили к их дому, чтобы подмести дорожки. На этот раз они тоже были здесь, но замерли перепуганные, застыли, удивлённо переглядываясь. Не было ни звуков колокольчиков, висящих под крышей, ни шелеста бамбука, совсем ничего. Лань Чжань показал рукой в сторону Зала Предков, что был виден с их крыльца. У входа сидел самый младший из учеников, мальчик лет семи. Его плечи безнадёжно вздрагивали от беззвучных рыданий. Он что-то баюкал в ладонях. Вэй Ин первым устремился вперёд и оказался рядом с ребёнком очень скоро. Лань Чжань поспешил следом и мгновенно узнал то, над чем малыш так убивался. Свисток, подарок погибшего старшего брата, пусть и не слишком полезный заклинателю, но всё равно наделённый силой. Он не мог так просто расколоться на части. Однако и не способен был отнять звуки у всего вокруг. Лань Чжань заметил, что Вэй Ин сощурил глаза, огляделся так внимательно, точно мог в одно мгновение отыскать источник всех неприятностей. И, проследив за его взглядом, сам заметил кое-что необычное — над рыдающим мальчишкой, настолько поглощённым своим горем, что он не заметил даже, как они подошли, клубился туман. Полупрозрачная тень тянулась к ребёнку лапками-щупальцами. Чётких очертаний Лань Чжань не рассмотрел, лишь на короткий миг в этом сгустке мглы мелькнуло лицо, искажённое безысходной печалью. Впрочем, и такого мгновения было достаточно, чтобы Лань Чжань узнал виновника. Бэйгу. Вечно скорбящий пожиратель звуков. Вэй Ин как раз обернулся и поймал Лань Чжаня за руку. Развернув ладонь к себе, он принялся чертить иероглифы: «Этот дух не зол. Он голоден. Он питается чужим горем». Но Лань Чжань и сам это знал. Меч и заклинательские техники были бессильны перед Бэйгу, потому что невозможно уничтожить саму печаль, чистое страдание, человеческое горе. Издавна этот дух скитался в горах, он был столь же силён, сколько невесом, потому запросто проник и в Облачные глубины. Младший ученик ещё не овладел собой достаточно, чтобы не позволять эмоциям брать верх, его переживания и приманили извечно голодного Бэйгу прямо сюда. Дух не был переполнен обиды или ярости, но всё равно оставался опасным. Не позволяя прожить печаль, отпустить прошлое, он приносил жертве гибель от разбитого сердца. Лань Чжань опустился перед младшим учеником на колени. Когда Лань Сычжуй был ещё совсем мал, откликался только на А-Юань, он часто болел и много беззвучно плакал. Его лицо точно так же искажалось от боли. От слёз он не слышал обращённых к нему слов, и даже мелодии гуциня не успокаивали его. Лань Чжань нашёл другой способ. Он брал А-Юаня на руки и крепко прижимал его к себе. Гладил по спине, пока не чувствовал, как рыдания сходят на нет, как дыхание выравнивается. Иногда маленьким детям нужно просто почувствовать, что они страдают не в одиночестве. Лань Чжань подхватил малыша, позволив ему плакать на своей груди. Вэй Ин встал между ними и тенью Бэйгу. Лань Чжань знал, что у Вэй Ина много старых ран и шрамов. Не угрожая духу флейтой, бессильной, каким бы мощным артефактом она ни была сейчас, Вэй Ин только посмотрел Бэйгу в глаза. *** Вэй Ин помнил разную боль и, сказать честно, не был уверен, что хоть одна из душевных ран закрылась до конца. Для Бэйгу он был куда более интересной жертвой, чем ребёнок, тоскующий по старшему брату. И конечно, дух немедленно обратился к нему, протянул к нему призрачные невесомые руки, чтобы схватить его горе, чтобы вдохнуть его, впитать в себя. Сами собой всплыли болезненные воспоминания. …И горящая Пристань лотоса, и Вэнь Нин, обмотанный вервием бессмертных и оклеенный талисманами, и Цзян Чэн, смотревший с холодным гневом... И Яньли, истекающая кровью. Так много всего! Но Вэй Ин не отталкивал Бэйгу, послушно позволяя ему погрузиться во всю эту боль. Наконец воспоминания перелистнулись на бесстрастное лицо Лань Чжаня. На тот самый момент, когда он, Вэй Ин, сказал ему: «Какое дело до моей души чужому человеку?» Сколько было боли, но именно этот момент до сих пор терзал Вэй Ина сильнее всех прочих. Даже со смертью Цзян Яньли он смирился со временем, а это воспоминание обжигало, как прежде. Бэйгу ощутил это и задрожал. Черты его проявились сильнее, он потемнел, обрёл наконец яркое бледное лицо. Полуприкрытые веки точно удерживали слёзы, рот оставался приоткрытым в безмолвном крике. Вэй Ин поймал духа, использовав самого себя как наживку. Ох, как же будет сердиться Лань Чжань, когда разберётся, что происходит! Лань Чжань… Да, самое горькое воспоминание связано с ним. То острое чувство, что даже родственная душа не понимает больше и отвергает со всей силой. Однако Лань Чжань подарил ему не только горе. Напротив! Каждый день именно с Лань Чжанем связаны все счастливые моменты Вэй Ина. От одного поцелуя в сердце расцветает мэйхуа, как с приходом весны. От одного прикосновения жар поднимается в теле! А что говорить о том, как проходят их ночи! Вэй Ин живо представил то, что случилось хотя бы вчера. Каким бы глубоким ни оставалось прежнее горе, но то, что было так недавно, оказалось и ярче, и чище, и прекраснее. Вдруг тишину пронзил единственный звук. Он походил на прерывистый влажный вздох, а следом возник и другой — хруст гравия под ногой Вэй Ина. Бэйгу отпрянул, испугавшись чужой любви и счастья, и сразу звук вернулся, точно огромный колокол, накрывший Облачные глубины, полностью развеялся. Послышалось и пение птиц, возвещающих закат, и шелест листьев, и сдавленные всхлипы мальчика в объятиях Лань Чжаня. А сам Бэйгу растаял, не в силах существовать в мире, наполненном радостью. — Боль уходит, сменяясь тихой печалью, которая не помешает твоему счастью, — сказал Вэй Ин, обернувшись к малышу. — Хочешь, я сделаю тебе флейту из бамбука? Она будет петь лучше, чем этот свисток… Да, пожалуй, и защитит тебя. А память о брате у тебя невозможно забрать, даже если бы свисток этот рассыпался пылью. Мальчик всхлипнул последний раз и кивнул. *** Когда ребёнок успокоился, а над Облачными глубинами развернулось звёздное небо. Лань Чжань поймал ладонь Вэй Ина и приложил её к своей груди. — Снова Вэй Ин рисковал собой, — сказал он. — Разве это был риск? — Вэй Ин смеялся над ним. — Бэйгу не сумел бы справиться со мной, как бы ни старался. — Почему? — На самом деле Лань Чжань волновался, ужасно волновался, потому что помнил обо всех горестях Вэй Ина, и они сумели бы накормить Бэйгу, показались бы ему манящими сладостями. — Так ведь я никогда не забываю о том, насколько счастлив и кто тому причиной, — отозвался Вэй Ин беззаботно. Потом он придвинулся ближе, прошептал почти на ухо Лань Чжаню: — А хочешь узнать, что такого я ему показал?.. Лань Чжань не успел согласиться, но шёпот, снова опаливший его мочку, заставил немедленно подхватить Вэй Ина на руки и наконец унести его в дом. Бумажный фонарь на крыльце так и остался неподвешенным.