Хорошо не будет
4 ноября 2025 г., 23:13
«Чмоджин, ты совсем охуел? Я должен весь вечер на ожидание убить или что? Ты за кого меня принимаешь? Через пятнадцать минут пришли ебучие фотки.»
Фотки, фотки, фотки. Каждый раз, когда Сонджун писал о них, сердце Гюджина пропускало удар. Он чувствовал невероятное отвращение и к извращённому разуму Сонджуна, и к себе, который по первому зову закрывался в комнате и раздевался перед зеркалом. Это больная привязанность, от которой, казалось, не избавиться, ведь он найдёт, он покалечит, он вобьёт в голову правила, он всё равно получит то, что хочет, а потом запустит руки в растрёпанные волосы и прошепчет «Чмоджин, помни, ты моя шавка. И только моя.»
Гюджин привык видеть лицо Кан Сонджуна каждый день и в любом состоянии. Они встречались на улице, в школе, дома друг у друга и в ресторанчике его мамы. Даже когда Гюджину было плохо настолько, что он не мог притронуться к телефону, Сонджун приходил. Иногда ему даже было плевать на то, что у того что-то болит. Если он хотел трахаться, то он делал это. И мнение Гюджина было последней вещью, о которой он думал.
Они находились на каком-то особом эмоциональном уровне. Это был не стокгольмский синдром. Что-то другое. Гюджин прекрасно осознавал всю серьёзность своего положения, действия Сонджуна не оправдывал, но давно бросил попытки от него избавиться. Сонджун физически и психологически всегда находился рядом и тянул к себе, не давая расслабиться ни на минуту. Он оставлял на теле следы зубов, капли крови и невидимые прикосновения, а в голову вбивал угрозы и пошлые подколы. Гюджин после них чувствовал себя отвратительно до такой степени, что хотелось разодрать кожу в мясо, чтобы стереть с себя фантомные отпечатки ладоней Сонджуна.
Когда Кан Сонджун первый раз заставил Гюджина заняться с ним сексом, тот хотел умереть. Непривычные ощущения в давящем со всех сторон незнакомом пространстве отложились в голове надолго. Сам Сонджун каждый раз напоминал о них, когда наваливался сверху и зажимал рот Гюджина рукой.
— Завали ебало и не дёргайся, — говорил он, когда Гюджин пытался оттолкнуть его ногами. — Может, тогда не порву тебя как в первый раз.
Тогда он бросал попытки помешать и делал всё, что ему говорили. Было неприятно, было больно, но не как в первый раз. Это немного, но успокаивало бешено бьющееся сердце.
В день, когда Гюджин первый раз проснулся с ломотой в теле, его последний друг разорвал с ним все связи. Он был уверен, что за этим стоял Кан Сонджун, который после этого стал проводить все перемены с ним. Он часто ловил на себе сочувствующие взгляды бывших друзей и всё понимал. Они знали о том, что синяки и ссадины на лице были не из-за бесконечных падений с лестницы или на физкультуре. Но знали только это. Об их с Сонджуном ночных связях не догадывался никто: ни родители, ни одноклассники, ни лучшие друзья Кана.
Взрослые не знали и об издевательствах, ведь никто в классе не решался пойти против Сонджуна. Пак Гюджин всегда ходил один. Часто одноклассники даже не решались заговорить с ним, ведь чувствовали на себе полный гнева взгляд. Они знали, что Сонджун – самый больной собственник из всех, кого можно было встретить в школе. По параллелям долго ходили новости о том, что когда на Гюджина напали парни, которые учились с ним в средней школе, Сонджун и его дружки исколотили их чуть ли не до полусмерти. Он никому не давал прикасаться к нему. Только он. Он и ничего более.
Почти каждый день Гюджин выходил из школы в спортивной форме. Школьная лежала в сумке мокрым комком. Отстирывать её приходилось от одного и того же: в дождливые дни он избавлялся от следов грязи, которые оставались после ударов ногами, в обычные – от остатков школьного супа и риса. И иногда от спермы.
Когда у Сонджуна было особо хорошее настроение, он заталкивал Гюджина в кладовую рядом с раздевалкой. Туда, где их никто не сможет достать. Он знал, что Гюджин боится публичного позора и маленьких пространств, поэтому пользовался этим. Было особенно приятно, когда от страха парень сжимал в себе его член. Всё происходило тихо и быстро, но осадок оставался до конца дня. И Гюджин снова винил себя за то, что продолжает позволять так с собой поступать. А деться ведь некуда. Не пойти наперекор. Он раз за разом успокаивал себя тем, что мама не знает об этом. И маме живётся чуть лучше, чем ему.
Когда в один день Сонджун приказал принести мамино удостоверение ради какого-то дела, Гюджин впервые за долгое время ослушался. Что-что, а такую важную для мамы вещь он украсть не мог. Два дня подряд он вешал Кан Сонджуну лапшу на уши, что принесёт всё завтра же, но не приносил. На перемене перед последним уроком Гюджин снова услышал за спиной тяжёлые шаги.
— Чмоджин! — он не остановился и не развернулся – понадеялся, что успеет дойти до кабинета, где уже был учитель. Сонджун в два шага преодолел расстояние между ними и за шею притянул к себе. — Сука, не игнорируй меня, — сжав руку в кулак, он хотел было начать расспросы, но тут в коридоре возник кто-то из взрослых, поэтому ему пришлось отстраниться. — Сегодня в десять в караоке. Сам знаешь, что будет, если не придёшь, — он провёл пальцем по шее и вошёл в кабинет.
Караоке. Гюджин несколько раз в неделю оказывался перед этой дверью, и каждый раз боролся с желанием сбежать. Но если сбежит – будет хуже, чем должно быть. Только это заставляло его раз за разом закрывать за собой дверь внутрь.
В комнатке, которая была слишком тесной для шестерых, всегда было душно. Дым от электронных сигарет витал над головами пяти сидящих на диване парней. Кан Сонджун всегда сидел в центре. Он даже не смотрел в сторону Гюджина. Пара шестёрок подходила к нему с двух сторон и, беря под руки, вела к дивану. Они зажимали, не давали двинуться с места, да Гюджин и не мог. Запахи алкоголя и карамели смешивались и вместе с накатывающей волной страха кружили ему голову.
Шестёрки никогда не сидели рядом долго. Один из них встал, когда включилось что-то из «BIGBANG», и взял в руки микрофон. Громко заиграла музыка. На середине куплета Кан Сонджун грубо пихает Гюджина в колено и подзывает как собаку. Тот придвигается ближе, игнорируя подтекст.
— Удостоверение, — Сонджун приблизился к уху Гюджина. — Ты принёс его?
— Прости, я не смог достать его. Нельзя обойтись без этого? — виновато спросил парень. Он «не смог» третий раз подряд.
Сонджун пару секунд сверлил его взглядом, а после потянулся к пульту и выключил колонки, когда в песне заиграл припев. Он взял второй микрофон в руку и поднёс его ко рту.
— Чмоджин, сука ты тупорылая. Тебе что, жить надоело? — в его голосе всегда слышалась насмешка, но в такие моменты она сменялась сдавленным гневом и сдерживаемым желанием убить на месте — Неужели я, блять, много прошу?
— Вообще-то.. — Гюджин каждый раз наступает на одни и те же грабли – пытается оправдаться. И каждый раз получает по заслугам. Сонджун бросает микрофон на стол, в два шага преодолевает расстояние между ними и хватает его за шкирку. Гюджин инстинктивно пытается схватиться за сидящих рядом или диван, но сил не хватает. Его, словно тряпичную куклу, швыряют и бьют головой о стену. Он даже не успевает осесть на пол. Сонджун поднимает его и, кладя локоть на шею, спиной вдавливает в стену.
— Ещё что-то станешь наперекор пиздеть? Нам снова наведаться к твоей мамке, чтобы ты башкой своей начал думать? Ты третий день увиливаешь, я тебе что, идиот? Думал, я забуду?
Гюджин потерял дар речи. Он смотрел в пол и не решался поднять глаза. Руки упёрлись в стену позади, оставляя на ней следы крови от свежих царапин.
— Это был последний раз, — Сонджун запускает руку в волосы Гюджина, с силой сжимает их у корней и оттягивает вниз. Парень тихо зашипел и схватился за рукав Кана. Сонджун поморщился и шлёпнул его по щеке, после чего тот опустил руку. — Чтобы завтра удостоверение было у меня, понял? Иначе и твоей мамаше, и её забегаловке пиздец.
Гюджин закусил губу и промолчал.
— Слышь, — от накатывающей ярости голос Сонджуна дрогнул. — Ты уже нахуяриться где-то успел, сука? Не игнорируй меня. Глаза подними. Подними глаза, блять! — он отвешивает пощёчину за пощёчиной и в какой-то момент хватает Гюджина за подбородок и поднимает его голову. Взгляды пересеклись. — Ты всё понял или тебе ещё раз объяснить?
Сонджун отпускает голову Гюджина, выдыхает в лицо карамельный дым и возвращается за стол, когда слышит из его уст выбитое «Да». Гюджин боялся за маму. В последнее время она и без того много плакала. Плакала, когда видела синяки на запястьях сына, когда чувствовала запах табака и бульона, оставшийся на спортивной форме, когда видела, что он пьёт снотворное, чтобы быстрее уснуть.
Гюджин выходил из комнаты вместе с остальными, чувствуя руку Сонджуна на своём плече. Они выходили из здания толпой и разделялись на две группы: Кан с лучшими друзьями и Гюджином шли в сторону скейтерской площадки, остальные разбредались по домам. Сонджун удерживал парня и не давал ему идти вперёд. Руки странно часто касались его спины, шеи и паховой области.
Друзья Сонджуна не замечали эти прикосновения, Гюджин же обращал внимание только на них. Он сжимал его плечи, давил на промежность и тихо смеялся прямо в ухо, когда тот задыхался. Он приказывал молчать, и Гюджин не мог ослушаться. Сонджун сохранял невозмутимое лицо, когда встречался взглядом с кем-то из парней, и продолжал трогать, мять, давить и намекать. Гюджина трясло, но надо было терпеть.
Когда Сонджуну надоедала публика, он отделялся от компании и тащил парня к себе домой. Не в мотель, не в подворотню, а именно в квартиру. Он мог спустить в него в любом месте, но всегда выбирал свою комнату. Гюджину это не нравилось: нет никого, кто мог бы помочь ему в этой несчастной квартире. Родители Кана всегда с улыбкой встречали его, а он редко мог ответить тем же.
Сонджун заталкивал его в комнату, запирал дверь и наваливался так, будто без спешки его член просто взорвался бы. Гюджин почти не сопротивлялся, когда с него срывали одежду, когда в его кожу впивались ногти и вгрызались зубы, когда Сонджун трахал почти насухую. Гюджин не мог удержать, не мог ослабить, мог только мучиться от боли во всём теле и шептать в надежде, что он сжалится. Но на рваное «пожалуйста, Сонджун» он плевал. Первая просьба, вторая, третья, и только после четвёртой, когда Гюджин умолял сквозь слёзы, он кончал ему в рот и на лицо. Было мерзко, хотелось блевать, но ещё больше хотелось выбраться из квартиры живым и невредимым.
Сонджун снова включает камеру и направляет её на Гюджина. На его лице всё ещё белеют капли спермы. Он делает первое фото, размазывает сперму по лицу парня, делает ещё фото, после приставляет грязные пальцы к его губам и приказывает «Слижи». Гюджин не хочет, но подчиняется. Он видит, что Сонджун снимает, и из-за этого голова всё больше разрывалась от страхов и опасений. После секса парень кладет перед ним пачку салфеток, и Гюджин вытирает лицо. Сонджун показывает ему все фото и видео и запрещает отворачиваться. Он называет его чёртовой порно-звездой, давалкой, шавкой, а потом просит домашний вариант. На домашнем варианте должны быть видны все шрамы, следы и синяки, оставленные в прошлые разы. Вдогонку, когда за Гюджином закрывается дверь, он в очередной раз грозится, что всё попадёт в сеть, и последние крохи надежды на лучшее начинают плавиться на глазах.
Каждый раз, когда Гюджин выходил из квартиры Кан Сонджуна, от него пахло сигаретами. Если его родители были дома – сладкими электронными, а если их не было – горьким табаком, от которого только сильнее болело разодранное горло. Он сходил с ума от осознания, что в таком состоянии придется предстать перед мамой. Когда он выходил из подъезда, на лице всё ещё краснел след от пощёчины, когда подходил к дому, на запястьях всё ещё ощущалась крепкая хватка Сонджуна, когда стоял перед дверью в квартиру, по спине бежали мурашки из-за сказанной час назад фразы.
«Я могу выебать тебя на глазах твоей мамаши, Чмоджин. Ты же этого не хочешь?»
На глаза наворачивались слёзы, но Гюджин быстро смахивал их, когда мама открывала дверь, и крепко обнимал её, извиняясь за поздний приход.
Последние несколько месяцев Гюджин прикасался к сигаретам каждый день. Мама говорила, что курение убивает, и он действительно умирал. Только причиной этого больше был Кан Сонджун. Пару раз в день он таскал его на задний двор школы и вставлял в рот сигарету. Отказы никогда не принимались. Гюджин, не привыкший тогда к дыму, не мог сделать ни одной нормальной затяжки: всегда начинал кашлять, а глаза в это время слезились. Это веселило Сонджуна. Он хватал его за волосы, насильно открывал рот и выдувал в него клубы серого дыма. И смеялся, когда Гюджин выхаркивал лёгкие.
Когда они не виделись, Гюджин не притрагивался к подаренным электронкам, которые лежали у него в столе. Если бы домашняя одежда начала пахнуть ещё сильнее, пришлось бы рассказать всё маме. Он этого не хотел. Да и курить в одиночестве не любил. Только Сонджуну всегда нравилось смотреть на то, как изо рта Гюджина выплывают облака дыма. Курил он только в его присутствии, поэтому даже себе не мог ответить, была ли у него зависимость от никотина или от Кан Сонджуна.
У сигарет и Сонджуна было много общих черт: оба в труху растирали здоровье и будущее Гюджина, оба заставляли раз за разом возвращаться и вдыхать ненавистный запах, оба вызывали ломку своим отсутствием и убивали, когда находились рядом. Гюджин ненавидел свою зависимость, но никуда не мог от неё сбежать.
Кан Сонджун после секса часто уходил на балкон и доставал сигареты. Холодный воздух и сладость во рту отрезвляли и быстро возвращали в реальность. Он возвращался в комнату без привычного надменного выражения лица и, всё ещё держа в руках электронку, бросал короткое «Давай курнём». И Гюджин всегда соглашался. Он выходил в одной футболке, брал сигарету из рук Сонджуна и делал затяжку. В лёгком свете фонарей было видно, что его собственные руки всё ещё дрожали, и на них темнели следы от хватки. В отличие от Пак Гюджина, Сонджун ощущал спокойствие, когда после секса курил рядом с ним. В такие моменты со стороны они даже походили на обычную пару. Но как только они переступали порог комнаты и выходили в коридор, всё начиналось сначала. Боль, кровь, угрозы, страх.
