Акт 1 (он же последний)
31 октября 2025 г., 21:15
В конце 1804 года в салонах Софьи Александровны Тютчевой обсуждали политику Bonaparte, экономику и молодого дворянина Андрея Игоревича Федоровича. Он только что вернулся из Парижа и унаследовал от отца два имения: одно в Санкт-Петербурге, а второе в нескольких километрах от центра. Состояние на его счетах было настолько велико, что позволяло безбедно жить еще двум поколениям после. Ни братьев, ни сестер Андрей Игоревич не имел, а потому тетушки и матушки поначалу присматривались к холостому князю. Впрочем, длилось это недолго. Экстравагантное поведение князя не находило отклика в местном обществе. На него смотрели как на блаженного, но на богатого блаженного.
— Это все пошлое влияние французских идей, — шептались между собой, — вот сыщется Андрею Игоревичу невеста, так он сразу остепенится.
Между тем жениться Андрей Игоревич не планировал. Ему накануне исполнилось 22 года, он кутил по кабакам с другими молодыми богатыми дворянами, сочинял эпиграммы и памфлеты и громче всех смеялся, когда речь шла о Бонапарте. Он был восхищен идеями этого человека, но помышлял о чем-то еще более великом для себя. Ему тоже хотелось обрести свой Тулон.
Все это Федор Дмитриевич Игнатьев услышал от своих приятелей по оружию — таких же подпоручиков из небогатых семей, откомандированных домой на неопределенный срок. Иван Светло с блеском в глазах рассказывал, как князь Федорович притащил на вечер гуся и везде ходил с ним, а потом отдал какому-то графу в счет карточного долга, Слава и Андрей Андреевич обсуждали возможность принять Федоровича в их литературный кружок: сочинения Федоровича были не лишены вкуса. И только Юленька Еремеева скромно шепнула Федору, что князь-то падок на мужскую красоту, и хитро улыбнулась.
— Тебе показалось, — возразил Федор, наблюдая, как Слава и Ваня скачут по дивану с саблями наголо. Оба пьяно смеялись. Михаил Джигельский смахивал пепел с сигары прямо в бокал с вином.
— Поезжай на следующий вечер, — посоветовала Юленька, тронув Федора за плечо, — сам все поймешь.
***
— У дамы прекрасные глаза и чудесные усы, — улыбнулся молодой офицер, оказавшись у Андрея подле носа, и Андрей фыркнул, кокетливо прикрывшись веером. Напротив стоял Федор Дмитриевич Игнатьев, известный обществу долгами покойного батюшки, который, стремясь дать сыну военное образование, растратил все деньги. Узкому кругу лиц Федор Дмитриевич был известен как горячий повеса, ухлестывающий за каждой юбкой. — Если дама планирует найти удачную партию, то это у нее вряд ли выйдет сегодня вечером. — Это еще почему? — выйдя из образа томной девушки, возмутился Андрей и поджал жирно напомаженные губы. Глаза Федора Дмитриевича хитро заблестели. — Мужчины не любят конкуренцию в постели, — Федор Дмитриевич многозначительно опустил глаза вниз, и Андрей быстро проследил взгляд на своих юбках и покачал головой. — А вы? — дерзко отозвал Андрей, осознавая, что за подобные намеки Федор Дмитриевич может справедливо вызвать его к барьеру где-нибудь под Санкт-Петербургом. Впрочем, вполне вероятно, что Федор Дмитриевич намека мог не понять: выглядел он простодушным дураком. — Я признаю как преимущества, так и недостатки, — уклончиво отозвался Федор Дмитриевич, улыбнулся и, подхватив руку Андрея, галантно поцеловал ее костяшки. Его губы оказались сухими и теплыми. Борода царапнула кожу, и Андрей почувствовал, как краснеет и уже всерьез ухватился за веер, смахивая липкую пелену смущения. — Могу составить вам компанию? — Пожалуйста, — он махнул рукой, и Федор Дмитриевич уселся на стул подле и принялся расспрашивать о Франции. У него было ужасное смешное произношение и сильный русский акцент, который был у каждого ребенка небогатых родителей, нанимавших учителя-француза, который оказывался спившимся кучером, по случайности болтающим по-французски. — При всем уважении, Андрей Игоревич, но идеи о построении империй не новы и придуманы уж точно не Наполеоном. И даже не императором Петром первым, — возразил Федор Дмитриевич и поджал губы. Свел брови, и лицо его приняло выражение задумчивости, — первой империей все же принято считать аккадское царство. Либо же древнюю Персию, если Вам нравится больше. Поговорите об этом с Мироном Яновичем, он признанный знаток истории. Андрей замер, поймав себя на мысли, что с интересом слушает размышления этого офицера. Первое впечатление оказалось обманчивым. Федор Дмитриевич не был глуп. Но ему явно не очень нравилось, когда люди так не считают, и он спохватившись растерянно осмотрел Андрея в его дамских туалетах и улыбнулся. — Кажется, я утомил даму своими докучными сказками. — Нет, — возразил Андрей после некоторой паузы и нарочно добавил, — про Вас ходят слухи, что Вы владеете языком в совершенстве. Но не французским, — тут же категорично объявил Андрей, поддевая произношение, и Федор Дмитриевич снова виновато улыбнулся и развел слегка руками. Мол, в чем повинен, в том повинен. Он подался вперед, вмешиваясь в пространство Андрея и его искусственных волос, женских духов и плотной пудры. Андрей уставился на приоткрытые пухлые губы и особенно — на острый треугольник верхней. — Все истинно так, mignon hirondelle, — согласился он и встав подал руку. — Может быть, дама хочет уединиться и узнать, что еще может этот язык? — спросил он, посмотрев Андрею прямо в глаза, и Андрей почувствовал, как во рту у него пересохло. В Санкт-Петербурге он не рисковал обличать свои скромные увлечения мужчинами. Но Федор Дмитриевич быстро прочел его, может быть, ошибочно положившись на эту шутку с платьем и туфлями, но в целом Андрей посчитал, что эта попытка должна быть засчитана как удачная, если он добился своей цели. Даже если все это было пошлейшим стереотипом и la perversion. Он подал Федору Дмитриевичу руку.***
Под юбками было жарко. Пахло крахмалом, мужским потом и сладкими девичьими духами. Федор скользнул пальцами под кружевные белые панталоны, стянул их ниже колен и погладил нежную изнанку бедра. Кожа там была особенно горячей. Он прижался носом к складке между пахом и ногой, вдыхая самый острый аромат. На самом деле, между мужчинами и женщинами в их самой сладкой неге не было никакой разницы: все текли, вкусно пахли и издавали звуки разной степени громкости. Федор желал, чтобы Андрей был шумным, но осознавал, что быть застигнутыми в подобном положении будет означать публичный позор для них обоих, а он не хотел, чтобы их невинная шалость обернулась проблемами. Оставив поцелуй на мягком бледном бедре, Федор погладил низ живота широким движением ладони и аккуратно лизнул головку. На языке остался солоноватый привкус — тонкая пленка. Поверх ткани на макушку Федору упала рука, и он улыбнулся, повторяя движение языком вниз по члену. Некоторое время он позволил себе дразняще водить губами по самому краю, распаляя дыханием и прикосновениями. Любовался родинкам и золотистыми маленькими веснушками на ногах. Но Андрей оказался весьма грубым и требовательным партнером. Он нетерпеливо дернул бедрами навстречу, и Федор ухмыльнулся и отодвинулся, успокаивающе придержал под ягодицами второй рукой, ущипнув бархатистую кожу. Когда Андрей послушно замер, Федор серьезно принялся за дело, пропустив член на язык. Он осторожно двинулся вперед, втягивая щеки, и услышал над собой прерывистый вздох и долгий протяжный стон, приглушенный лишь немного юбкой. Федор погладил чужие налитые яйца, влажно обвел языком их, чувствуя горячий жар, текстуру выпуклых вен. Шумно выдохнул, прикрывая глаза. Он искренне наслаждался происходящим. Андрей весь покрылся мурашками и подрагивал. Его руки так и лежали на затылке Федора, используя его голову в том числе как точку опоры. Все что между ними было — это кусок платья, накрывший голову Федора как епитрахиль священника во время исповеди. И Федя тут тоже стоял на коленях и тоже молился, не покладая рук своих и языка. Андрей пришел к кульминации поспешно, звонко воскликнул, звуча удивленно. Федор порывисто прикусил кожу и бережно натянул чужое нижнее белье на чувствительный расслабленный член, наблюдая, как промокает ткань спереди, потерся носом о складку между бедер и осторожно выполз из-под юбок. Федя любил этот момент по двум причинам. Первая — контрасты. Они были повсюду: холод, освежавший горячие щеки, и свежий воздух вместо спертой духоты муслиновых юбок. И вторая — покрасневшие довольные лица его спутников, которые смотрели восторженно и стыдливо. Андрей тяжело дышал, глядя на Федора с благоговением. Под глаза ему осыпалась тушь. Непослушными пальцами он отцепился от ткани. Она колыхнулась, падая в пол. На щеке у Федора остался влажный след: небольшая полоса семени. Андрей потянулся к ней, провел по этому пятну, ощущая под большим пальцем теплую и мягкую кожу. Провел ниже, укололся об усы, оттянул нижнюю губу. Федор сидел на полу в своих белых офицерских штанах и расстегнутом темно-зеленом двубортном мундире, на золотых пуговицах отражался свет свечей. Федор послушно ждал, задрав голову. Андрей обратил внимание на то, как топорщились в районе паха его брюки. — Кажется, я чувствую себя нехорошо, — после паузы, долгой как жизнь, выдохнул Андрей, ласково погладив Федора по подбородку, — надеюсь, Вы будете любезны проводить меня до имения. — Конечно, — улыбнулся Федор, поднимаясь на ноги, небрежно отряхивая колени. Он принял платок Андрея, утирая лицо, и подставил локоть. В этот вечер они покинули имение Тютчевой вместе.
