она носит поцелуи как аксессуар

Воздух в Зале Совета был прохладным и неподвижным, как всегда в этот час, когда его покидали все, кроме призраков былых интриг. Тишину нарушил резкий щелчок открывающейся двери и четкие, отмеренные шаги. — Юмэко, что ты делаешь здесь в такое время? — голос Киры прозвучал низко, с легкой, отточенной ноткой раздражения, которая была скорее риторическим вопросом, чем ожиданием ответа. Она застыла на пороге, ее силуэт вырисовывался в рамке двери, строгий и безупречный. Ее взгляд упал на причину этого несанкционированного вторжения в ее вечернее уединение. Юмэко сидела за длинным полированным столом, почти исчезая за грудой разложенных папок и распечатанных документов. Свет настольной лампы отбрасывал теплые блики на ее темные волосы, пока она с лихорадочной сосредоточенностью листала страницу за страницей. Кончик ее карандаша быстро выводил пометки на полях, а на губах играла легкая, почти бессознательная улыбка человека, полностью поглощенного своим делом. Она выглядела до невозможности милой в своей концентрации, и этот контраст между ее внешней хрупкостью и внутренним напряжением заставил что-то в груди Киры сжаться — знакомое, раздражающее чувство. Чем она заслужила это? — пронеслось в голове Киры с внезапной, почти болезненной остротой. Чем она заслужила это существо, которое, словно тень, следовало за ней по самым темным тропам ее жизни? Она вспомнила, как Юмэко бежала за ней по рельсам заброшенного метро, смеясь в лицо ветру, когда Кира в гневе пообещала скормить ее пираньям. Она вспомнила ледяную воду в своей ванне и то, как держала голову Юмэко под поверхностью, отсчитывая секунды, а та не боролась, а смотрела на нее снизу вверх широкими, полными абсолютного доверия глазами, словно это было крещение, а не наказание. Юмэко была преданной. Не рабской, не подобострастной, а фанатично, до саморазрушения преданной. И разве это не было самой ценной валютой в их мире? Единственной, что не имело цены? Разве это не было лучшим, что она могла получить? — Просто навожу последние справки о нашем новеньком, — ответила Юмэко, не отрывая взгляда от документов. Ее голос был приглушенным, задумчивым. — Его фамилия все еще не дает мне покоя. Слишком много совпадений в делах двадцатилетней давности. Не находишь? — наконец она подняла на Киру свои огромные, сияющие глаза. — Может, стоит позвонить нашим родителям? Освежить их память. Боже, думаю, мои родители соскучились по тебе даже больше, чем по собственной дочери. Хочешь съездить к нам на зимние каникулы? Уверена, мама с папой будут вне себя от радости. О, черт. Она была в одном из тех своих состояний. Гиперактивная, сверхсконцентрированная, излучающая энергию, которой хватило бы на электроснабжение всего крыла. И в этот момент дверь снова открылась, позволив войти Рири. Сестра Киры несла небольшой поднос, и ее бесстрастный взгляд мгновенно оценил обстановку. И тогда Кира поняла. Ее глаза метнулись к изящной фарфоровой чашке, стоявшей рядом с локтем Юмэко. Не к одной. К трем. Три пустые чашки, на дне которых остались следы горького черного кофе. Вот теперь всё встало на свои места. Рири, словно отвечая на ее безмолвный вопрос, поставила поднос со свежезаваренным чаем перед Кирой, и ее почти незаметный взгляд, скользнувший в сторону Юмэко, был красноречивее любых слов. Да, она определенно выпила не одну чашку. Вероятно, не две. И это объясняло всё: и лихорадочный блеск в ее глазах, и ее ночную активность, и эту почти маниакальную сосредоточенность на деле, которое, как она знала, было важно для Киры. Кира медленно подошла к столу, ее пальцы легли на спинку стула, на котором сидела Юмэко. — Ты сожжешь свои нейроны, — произнесла она, и ее голос потерял прежнюю строгость, в нем появилась странная, плохо скрываемая усталость. — И оставишь меня разбираться с пеплом. Это крайне неэффективно. — О, я прекрасно знаю, что ты никогда не согласилась бы связать себя узами брака с человеком, лишенным какой-либо части тела, — слова полились из уст Юмэко единым, стремительным потоком, пока ее пальцы продолжали порхать над бумагами. — Иначе ты скормила бы меня пираньям еще в старшей школе, и на этом все закончилось. Что, я полагаю, было бы чрезвычайно романтично, учитывая твою природу. — она на мгновение оторвалась от документа, чтобы бросить на Киру быстрый, сияющий взгляд. — Ты была просто очаровательна в те годы. Такая... целеустремленная в своей жестокости. Кира ответила на это беззвучным, продолжительным выдохом, в котором смешались усталость, раздражение и нечто, отдаленно напоминающее привычное смирение. Она опустилась в кресло рядом с Юмэко, ее движения были плавными и полными изначально присущего ей авторитета. Ее взгляд, холодный и аналитический, скользнул к Рири, и между сестрами произошел безмолвный диалог, понятный только им двоим. Рири, получив беззвучный приказ, без лишних слов заняла место напротив них. Именно тогда Кира заметила аномалию. На подносе, который принесла Рири, стояло три фарфоровые чашки. Не две. Три. Теплый аромат свежезаваренного эрл грея поднимался от каждой из них. Логика отказывалась принимать этот факт. Они не могли предвидеть ее появление в такой час. Если только... Дверь в Зал Совета снова распахнулась, на этот раз впуская вихрь хаотичной энергии в лице Мэри. Та влетела в комнату, ее раскатистый смех оборвался на полуслове, едва ее взгляд упал на невозмутимую фигуру Председателя. — Знаешь, если Кира узнает... — начала она, обращаясь, очевидно, к Юмэко, и тут же замерла, будто наткнувшись на невидимую стену. Ее глаза метались между Юмэко и Кирой, пытаясь оценить степень своей оплошности. — Узнает о чем? — Голос Киры прозвучал тихо, но с такой стальной вескостью, что воздух в комнате, казалось, загустел. Она не повышала тона, но эти слова повисли в тишине, как приговор. Мэри заерзала на месте, ее уверенность мгновенно испарилась.  — О чем? Да ни о чем! — ее смешок прозвучал фальшиво и нервно. — Это вообще важно? Мы не помешали? Мы... эм... Рири... — она бросила умоляющий взгляд на самую невозмутимую участницу их трио, ища поддержки. В этот момент Кира с абсолютной ясностью осознала, что происходит. Слишком блестящие глаза Юмэко, ее лихорадочная активность. Неловкая суета Мэри. Приглушенное, но ощутимое возбуждение, исходившее даже от обычно бесстрастной Рири. Они точно пили только кофе? — мысль пронеслась в ее голове с ледяной ясностью. У них вид людей, находящихся под кайфом. Или на пороге опасной, безрассудной авантюры. И тогда, словно подводя черту под этим хаосом, заговорила Юмэко. Ее голос, внезапно ставший удивительно мягким и ясным, разрезал напряженную тишину. — Не сердись, дорогая, — произнесла она, наконец полностью оторвавшись от бумаг и повернувшись к Кире. Ее взгляд был чистым и открытым, словно она говорила абсолютную правду. — Это я привела их сюда. Если быть точнее, я всего лишь хотела взять ключи от архивов у Рири. А когда отправилась на ее поиски, то обнаружила, что они обе... ну, все еще бодрствуют. И показались мне невероятно скучающими. Грустно оставлять их одних в такой вечер, не правда ли? Ее улыбка была ослепительной, невинной и до смерти опасной. — Ладно, закругляйся. Мы идём спать, — заявила Кира, её голос не оставлял пространства для дискуссий. Он был ровным, усталым, с той самой стальной ноткой, что знаменовала конец всех переговоров. — Что? Но я ещё не закончила! — протестовала Юмэко, позволяя, однако, Кире поднять себя со стула. — Я думаю, нам действительно стоит позвонить родителям. Как считаешь, твой отец сильно разозлится, если я разбужу его в... — она бросила быстрый взгляд на часы, — ...три часа ночи, чтобы обсудить корпоративные активы девяностых? Кира, стооой! Но Кира уже вела её к двери, твёрдой рукой направляя за локоть. Протесты Юмэко терялись в полумраке зала, звуча скорее как ритуал, чем как искреннее сопротивление. На пороге Кира на мгновение остановилась, бросив взгляд через плечо на оставшихся. Её глаза встретились сначала с понимающим взглядом Рири, затем скользнули по растерянной Мэри. — Девочки, — произнесла она, и в этом одном слове прозвучала не просьба, а ожидание безупречного исполнения, — приберитесь тут, пожалуйста. Это не было вопросом. Это был приказ, облечённый в безупречные формы светской учтивости. И пока она исчезала в коридоре, уводя за собой буйную Юмэко, в Зале Совета воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг, которые теперь предстояло упорядочить.

***

— Знаешь, это заставляет меня задуматься, — голос Юмэко прозвучал приглушенно в темноте спальни, нарушая тишину, но не покой. — Искала ли ты меня намеренно, потому что соскучилась? Или потому что не могла уснуть? Или ты просто наткнулась на наше маленькое собрание и решила положить конец всем развлечениям? Ее слова повисли в воздухе, сладкие и колющие, как иголки. Кира лежала, прижавшись лицом к ее шее, вдыхая знакомый аромат ее духов, смешанный с остатками вечернего кофе. Дыхание Юмэко было ровным, но Кира чувствовала легкую дрожь возбуждения под своей щекой. Правда была проста: она пришла, потому что знала — оставь Юмэко в таком состоянии без присмотра, и она либо сожжет библиотеку, либо развяжет войну между семьями просто ради восторга от процесса. Но была и другая правда, та, что пряталась глубже, под слоями льда и расчета: тишина в ее собственных покоях в ту ночь показалась ей невыносимой. — Какой ответ тебе понравится больше? — наконец, тихо спросила Кира, ее губы коснулись кожи Юмэко, превращая слова в едва ощутимое прикосновение. Юмэко рассмеялась — беззвучно, лишь вибрацией в груди. — Думаю, любой. Ведь итог все равно один, не так ли? — она повернула голову, и ее шепот стал игривым, полным тайны. — Боже, я просто представляю лица Совета, если бы они узнали, что наш безупречный президент прижимается ко мне, как маленькая коала. Чад, я уверена, заплатил бы миллион за такую фотографию. И тогда, с той самой дерзкой грацией, что сводила Киру с ума годами, Юмэко перевернулась в кровати. Одна ее рука мягко легла на голову Киры, пальцы бессознательно, почти нежно, вплелись в темные пряди, начиная медленно расчесывать их. В этом прикосновении не было ни страха, ни подобострастия. Было лишь безоговорочное принятие и та странная, извращенная нежность, что существовала только в пространстве между ними. — Завтра, после игры, — произнесла Юмэко, и ее голос снова стал деловым, хотя пальцы все так же играли с волосами Киры, — Мы позвоним родителям. Пора внести немного хаоса в их размеренное существование. И Кира, закрыв глаза, позволила себе на мгновение утонуть в этой двойственности — в железной хватке контроля и этом единственном месте, где она могла позволить себе не держать его.

***

Когда Юмэко вошла в Зал Совета следующим утром, воздух уже был наполнен низким гулким гулом разговоров. Почти все собрались: Чад, развалившись в кресле, бросал колкости в адрес Руны, та в ответ лишь щелкала леденцом о зубы, а Дори возбужденно жестикулировала, излагая кому-то свой план. Отсутствовали лишь трое: Кира, что было ожидаемо — она всегда приходила последней, как и подобает королеве, — а также Мэри и Рири. Вероятно, последствия вчерашней кофейной сессии давали о себе знать, и они всё ещё отдыхали. — Разве не было бы гениально устроить что-то вроде догонялок? — воскликнула Дори, её глаза горели азартным огнём. — В том самом лабиринте из живой изгороди в старом саду! Представьте: темнота, туман, и только лунный свет... — Сколько тебе, восемь? — безразлично процедила Руна, не отрывая взгляда от экрана своего телефона. — Предлагаешь ещё в салочки сыграть? Уголки губ Юмэко дрогнули в лёгкой, задумчивой улыбке. Многое изменилось со времён старшей школы. Кира, например, стала реже пытаться её убить — теперь её методы стали тоньше, изощрённее, и оттого ещё более порочными. Руна, Чад и Дори перестали быть откровенными врагами, превратившись в своеобразных, ядовитых, но всё же союзников по этому абсурдному картелью власти. И Сьюки... Сьюки и Юмэко по-прежнему любили Киру, каждый по-своему, с разной степенью одержимости и фанатизма. Это — и есть та единственная константа, что никогда не изменится. — Догонялки — прекрасная идея, — голос Юмэко прозвучал мелодично, разрезая спор. Она направилась к своему месту за столом. — Ты планируешь это для Игры Домов? Она опустилась на свой стул. Не на колени Киры. Исключительно потому, что сама Кира ещё не соизволила появиться. Но Юмэко уже мысленно ощущала тот момент, когда дверь откроется, и в комнату войдёт она. Когда её взгляд, холодный и всевидящий, найдёт Юмэко, и та, не говоря ни слова, поднимется и займёт своё истинное, предопределённое место — на её коленях. Боже,— мысленно вздохнула она, чувствуя, как по коже пробегают мурашки, — то, как её пальцы впиваются в моё бедро, её сжатие, одновременно и властное, и бесконечно уверенное... Это всегда было самой восхитительной, самой желанной частью её дня. Тихим ритуалом обладания, который значил для неё больше, чем любые слова. — Догонялки — это мило. По-щенячьи. Для Игры Домов нам требуется нечто… с более изощрённой жестокостью, — её голос был сладок, но в нём звенела сталь. — Я предлагаю «Охоту на Туза». Представьте: все участники — и охотники, и добыча. Цель — не просто поймать, но забрать жертву с опознавательным знаком «туза». А учитывая, что Руна уже заготовила для нашего новенького свой маленький ад в лабиринте, нам нужен спектакль грандиознее. Многоуровневый. Она откинулась на спинку кресла, и её губы растянулись в предвкушающей улыбке. В её глазах плясали отсветы будущего пожара. — Было бы безупречно, если бы Чад взял на себя роль… отвлекающего манёвра. Как насчёт партии в стрип-покер? Глупо, вульгарно — идеально для того, чтобы усыпить бдительность и обнажить его истинную натуру. Голод делает людей неосторожными. А что может быть голоднее, чем проигранная одежда? Ах, Дори. Несравненная Дори. Мысль Юмэко пронеслась с почтительным трепетом. Со стороны кажется, что твой разум — это хаотичный вихрь, порождающий лишь искры безумия. Но это иллюзия. Твой хаос — это квантовое поле, где каждая частица абсурда находит свою идеальную, смертоносную пару. Ты не просто стремишься к разрушению. Ты сочиняешь ему симфонию. И в этом — твоя гениальность. Неумная? Нет. Своеобразная. С тягой к аромату озона после удара током и бархатному вкусу крови на губах. Но никогда — не глупа. Никогда. Не умнее Киры, конечно. Юмэко почувствовала, как знакомый, пьянящий жар разливается по её венам при одной мысли. Боже, Кира. Просто Кира. Я никогда не прошу её. Я молюсь на неё. Каждое моё слово, обращённое к ней, — это гимн. Каждое прикосновение — ритуал. Я — паломник у алтаря её безразличия, и каждый взгляд, брошенный на меня, — это благословение. — Сосредоточься, — прошептала она себе мысленно, заставляя вихрь обожания утихнуть и смениться холодной, отточенной ясностью. — Твоя концепция безупречна, Дори, — голос Юмэко прозвучал томно, словно она лишь вполуха участвовала в дискуссии, но каждое её слово было выверено. — Но для создания идеального катарсиса нам нужна градация. Сьюки… его следует оставить на десерт. Прямо перед Рири. — она перевела взгляд на молодого человека, который наблюдал за ней с ленивым, акульим интересом. — Мы провели ночь в архивах. Мы откопали кое-что… диковинное. Дело о растрате средств благотворительного фонда «Белый Лотос» в 2016-м. Запутанная паутина из поддельных счетов и офшоров. Я уверена, ты оценишь изящество схемы, Сьюки. Это пазл, который кричит о твоём имени. Сьюки медленно улыбнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк интеллектуального голода, который Юмэко и надеялась увидеть. — Сплетни? — он растянул слово, наслаждаясь его вкусом. — Нет, дорогая, это не сплетни. Это — генеалогия греха. И я всё ещё считаю, что позволить тебе остаться в Совете было самым блестящим решением Матери. — он почти благоговейно произнёс это слово. — Она всегда превосходит саму себя. Совершеннейшая из женщин. Юмэко почувствовала, как ловушка захлопнулась. Ошибка. Не стоило вовлекать его в это. Мы можем часами предаваться гимнам во славу Киры, а мне нужна ясность мысли, а не экстатический транс. Она позволила своей позе смягчиться, взгляд стал томным и немного потерянным. Искусно сконструированная уязвимость. — Ты прав, — её голос дрогнул, став тихим и жалобным. — Чем я заслужила такую… восхитительную невесту? Иногда мне кажется, что всё это сон, и я вот-вот проснусь в мире, лишённом её сияния. Резкий, грубый смех Чада разорвал воздух, словно порыв ледяного ветра. — Наверное, в прошлой жизни ты была святой, Джабами! Или, что более вероятно, — великолепным грешником! Рядом с ним Дори с преувеличенным отвращением закатила глаза и издала короткий, горловой звук, нечто среднее между рычанием и приступом тошноты. — Если вы не прекратите этот токсичный флирт, меня действительно вырвет. Есть предложение — давайте сосредоточимся на том, как мы будем ломать новичка, а не на ваших взаимных комплексах обожания.

***

Воздух в игровой комнате был спёртым и густым, пах потом, дешёвым парфюмом и всепроникающим запахом денег и пота. Низкие потолки, обитые темно-бардовым бархатом, поглощали звуки, превращая их в гулкий шепот. В центре — массивный стол из черного дерева, на котором лежала единственная колода карт с золочеными рубашками, изображавшими герб Университета. Освещение падало сверху, создавая резкие тени на лицах игроков. — Кажется, он позволяет себя обыгрывать? — прошептала кто-то из студенток, наблюдая, как Райан выигрывает свой первый раунд и с холодным торжеством указывает на галстук Чада. — Смотри, Чад убрал булавку с гербом прежде, чем её сняли. Он знал. — Глупышка, это же Студенческий Совет, — тут же парировал ее сосед, сжимая в руке бланк со ставками, который ему протянула одна из помощниц Дори. — Они не «позволяют». Они разрешают. Это сценарий. Мы всего лишь зрители, оплатившие вход своим любопытством. Они начали догадываться. Интуиция толпы — опасная и непредсказуемая сила. Плохо ли это? Она наблюдала, как Райан, сжав челюсти, скидывает на стол свою фишку. Нет. Это — возможность. Когда зрители думают, что видят обман, они сами становятся его частью. Нужно… да, нужно начать принимать ставки. Превратить их подозрения в ещё один инструмент контроля. Мысль о контроле на мгновение придала происходящему видимость смысла, но он тут же рассыпался, едва она взглянула на сцену. На самом деле игра Чада была предсказуемым фарсом, разыгрываемым для аудитории, чьё внимание стоило меньше, чем пыль на его лакированных туфлях. Юмэко присутствовала на этом спектакле из вежливости, а также потому, что каждая мелочь в экосистеме Совета, даже самая ничтожная, могла таить в себе крупицу полезной информации. Но анализировать здесь было решительно нечего — лишь вульгарный стрип-покер, где ставкой была не деньги, а иллюзия власти, дарованная обнажённым телом. Чад, уже почти лишённый покровов цивилизации в виде пиджака, рубашки и брюк, восседал в одних трусах с видом римского патриция на пиру. Его самодовольство было почти осязаемым.  Если бы кто-то спросил Юмэко, она бы, не моргнув глазом, объяснила: Чад никогда не знал тени стыда и питался женским вниманием, как вампир — кровью. И он был достаточно слепо предан Кире, чтобы безропотно исполнять роль шута, превращая собственное тело в разменную монету в её играх. Глупо? Безусловно. Но и в глупости есть своя стратегическая глубина. Но какая разница до стратегии, когда вселенная состоит из одного имени?  Мысли Юмэко уплывали прочь от этого зрелища. Мужчины… они были для неё статистами, фоном, шахматными фигурами без собственной воли. Они не зажигали в её душе того разрушительного, божественного огня. А если бы… если бы Кира была мужчиной? — внезапная, абсурдная мысль пронзила её сознание, словно игла. Стала бы я любить её меньше? Ответ родился мгновенно и был безоговорочным: Нет. Эта любовь была квинтэссенцией самой Киры — её воли, её интеллекта, её безжалостной красоты. Она была вне гендера, вне формы. Но… у неё не было бы груди. Внутри Юмэко что-то болезненно сжалось. Это плохо. Боже, да, это ужасно. Её память тут же услужливо подсказала воспоминание: прижаться щекой к строгому шёлку её блузки, чувствуя под тканью упругую, живую теплоту; украдкой наблюдать, как она движется, и линия её тела под кроем одежды есть воплощение абсолютной гармонии. Это было не просто физиологией. Это была архитектура её власти, эстетика, доведённая до совершенства. И её губы… — мысль Юмэко понеслась дальше, впадая в панику. Она, наверное, и не красила бы их тогда. Не наносила бы тот самый оттенок холодного аметиста, который выглядит как застывший яд и который я так жажду стереть с них своим поцелуем… НЕ ОТВЛЕКАТЬСЯ. Она мысленно вонзила этот приказ себе в сознание, заставив вихрь навязчивых образов рассеяться. Она снова сфокусировалась на Чаде, на его глупой ухмылке, на скучающих лицах зрителей. Но под маской внешнего спокойствия её внутренний монолог продолжался, тихий и навязчивый: Кира. Я не видела её с тех пор, как вышла из её комнаты утром. Всего несколько часов. Это пустота. Это голод, который начинает разъедать изнутри. Кира, Кира, Кира… Имя билось в её висках ритмичным, гипнотическим стуком, заглушая всё вокруг. Она стояла с идеально бесстрастным лицом, в то время как изнутри её пожирала одна-единственная, всепоглощающая мысль: когда же этот балаган закончится и она снова сможет удостоиться чести быть в присутствии своего божества? Кажется, Юмэко отвлеклась слишком надолго. Пока она предавалась своим больным, сладким фантазиям, ритуал унижения достиг своей кульминации. Она моргнула, и реальность вернулась к ней с резким, почти физическим ударом: Райан, некогда дерзкий новичок, теперь сидел, сгорбившись, в одних трусах. Его поза была кричащим контрастом прежней уверенности — плечи съехали вперед, руки бессознательно прикрывали живот, а взгляд, упорно устремленный в узор столешницы, старался не встречаться ни с кем из окружающей его жаждущей толпы. И причина этого финального акта была столь же очевидна, сколь и предсказуема. Чад, этот самодовольный павлин, снова жульничал. Юмэко не нужно было видеть скрытую карту в его рукаве или отслеживать каждое движение пальцев — она читала это в самой ауре происходящего. Но, боже правый, с какой собачьей, слепой преданностью он это делал! Это был не просто обман ради личного триумфа. Это было тщательно спланированное представление, режиссура унижения. Чад выстраивал падение Райана как опытный драматург, дозируя ложные надежды и микроскопические победы, лишь чтобы с наслаждением обрушить на него лавину позора в кульминационный момент. И всё это — ради зрелища. Ради того, чьё внимание было высшей валютой. Если бы Кира попросила... если бы её холодный, оценивающий взгляд лишь скользнул по залу с немым вопросом, Юмэко не просто сжульничала бы. Она бы переписала законы математики, подкупила бы саму госпожу Удачу, совершила бы любое мыслимое и немыслимое предательство, лишь бы увидеть искорку — не одобрения, нет, это было бы слишком — но интереса в этих глазах, цвета застывшего аметиста. Боже, хватит. Хватит думать о ней. Она с такой силой впилась ногтями в собственную ладонь, что на идеально отполированной коже чуть не выступила кровь. Острая, точечная боль должна была стать якорем, вернуть её к жалкой реальности этого балагана. — Кажется, фортуна окончательно отвернулась от меня сегодня. Похоже, я проиграл, — голос Чада прозвучал бархатисто-сладко и настолько громко, что заглушил даже гул толпы, — Какая жалость. Он обращался не к Райану, этому разбитому мальчику напротив, а к залу, к этому единому организму, жаждущему хлеба и зрелищ. С театральным вздоом, полным фальшивого сожаления, он разложил на столе свою последнюю руку — намеренно слабую, демонстративно проигрышную комбинацию. И затем, с отвратительной, растянутой театральностью, он поднялся. Его пальцы, унизанные холодным металлом перстней, медленно потянулись к застёжке на своих чёрных шёлковых боксерах. Да. И он снимает их. Снимает эти последние жалкие полоски ткани, этот символический рубеж. Юмэко резко, почти судорожно, отвела взгляд, уставившись на блик, играющий на отполированном до зеркального блеска дереве стола. Фу. Фу. Фу. Эта вульгарная демонстрация обнажённой плоти, этот дешёвый цирк голого тела был так бесконечно далёк от того, чьё тело было для неё священным. Эта же картина была просто... биологией. Примитивной и пошлой.  Она скучала по Кире. По резкому, чистому аромату её духов, врезающемуся в обоняние, по шепоту дорогой шёлковой ткани на её коже, по тому, как её безупречный, закрытый вид был самой изощрённой и неуязвимой из брон. Боковым зрением, сквозь ресницы, она уловила движение. Представление было окончено. Чад уже шел прочь, к выходу, прикрывая своё достоинство одной рукой с напускной, циничной стыдливостью, а в другой небрежно вращая снятые боксеры на указательном пальце, словмо это был завоеванный штандарт или трофейная окровавленная перчатка. Да уж, — мысленно вздохнула она, чувствуя, как волна глубочайшего, всепоглощающего отвращения и скуки накрывает её с головой. Великолепно разыграно, Чад. От начала и до самого гротескного финала. Ты выполнил свою роль клоуна с поистине рабским усердием. А теперь, ради всего святого, надень штаны. У некоторых из нас есть настоящие, живые богини, которым нужно поклоняться, а не созерцать этот жалкий карнавал голой плоти.

***

Пар от почти обжигающе горячей воды клубился в воздухе, оседая на холодной мраморной отделке ванной комнаты в апартаментах Киры. Юмэко запрокинула голову, вжимаясь в холодный камень, и закрыла глаза, позволяя горячей воде растворить в себе дневное напряжение. В полумраке за векторами стоял один лишь образ: профиль, выточенный изо льда и презрения. Вошла бы сейчас. Разделила бы эту воду со мной. Мысль обжигала сильнее пара. Грешно ли — с матерью говорить, а видеть лишь её? Но разве существует что-либо, не связанное с ней? Она с силой выдохнула, заставив пену разбежаться волнами. — И этот новенький, — ее голос прозвучал резко, нарушив спокойствие, словно удар хлыста по шелку, — Этот ничтожный Райан посмел бросить вызов моей Кире! Моей невесте! Прямо в столовой. Смотрел на неё так, будто имеет право. На том конце провода послышался легкий, словно бы невзначай вырвавшийся смешок — низкий, исполненный светской иронии. — Боже мой, — голос Кэйко был медовым, но в нем угадывалась стальная пружина. — Я, знаешь ли, начала подозревать, что вы уже обменялись клятвами в каком-нибудь заброшенном загсе в обеденный перерыв. Вы ведете себя как пожилые супруги. Юмэко почувствовала, как под грудью что-то сладко и болезненно сжалось. Пока нет. Но если Кира захочет… если она когда-нибудь кивнет, снисходя до того, чтобы озвучить свое желание… Кто такая Юмэко, чтобы возражать?Никто не смеет отказывать Кире. Никто. И уж тем более я. — Кира, — продолжила Кэйко, и в ее голосе появились нотки отстраненного любопытства, словно она изучала диковинный экспонат, — и в детстве обладала проницательностью, от которой седели взрослые мужчины. Я бы не удивилась, обнаружив ваш брак в официальных реестрах. — она сделала театральную паузу, давая дочери прочувствовать весь вес ее проницательности. — Но оставь на время свою навязчивую идею. Просвети меня насчет этого... мальчика. И скажи, разве Кира не находит твой интерес к нему несколько чрезмерным? Вопросы. Вечные, бессмысленные вопросы об этом незначительном Райане, в то время как все ее существо было заполнено тем, как Кира сегодня, откинувшись в кресле, позволила солнечному лучу коснуться своей щеки, и кожа ее сияла, как перламутр. Но... момент спустя ее ум, отточенный годами жизни в мире, где каждая мелочь — улика, ухватился за новую нить. Ее мать, Кэйко, была живым архивом, каталогизирующим каждую слабость, каждый промах высшего общества. Если в архивах университета завалялось дело об Адебайо, их отцы наверняка пересекались за зеленым сукном или в переговорных комнатах. Она заставила свой голос стать плоским, лишенным эмоций, вложив в него лишь тень любопытства. — Райан Адебайо, — произнесла она, растягивая имя, как пробуя на вкус. — Мама, эта фамилия не кажется тебе знакомой? Звучит как эхо из папиных старых баек о несчастных случаях в мире финансов. На том конце трубки воцарилась тишина. Но это была не растерянная тишина забвения. Это была густая, тяжелая тишина узнавания, внезапно ожившей памяти. Юмэко, прикрыв глаза, буквально физически ощутила, как по ту сторону провода мозг ее матери, отточенный, как скальпель, начал лихорадочно перебирать картотеку семейных драм и скандалов. — Странно, что для Киры это имя ничего не значит, — голос Кэйко на другом конце провода звучал задумчиво и остро, будто кончик стилуса, скользящий по стеклу. — В одиннадцать лет она устроила такой разгром их семье, что казалось, пепел от него до сих пор должен ощущаться на языке. В этот самый момент дверь в ванную беззвучно отворилась. В проеме, окутанная паром, словно призрачная акварель, возникла Кира. На ней был полупрозрачный халат цвета грозовой ночи, шелк лип к влажной коже, намечая знакомые, сводящие с ума контуры. Юмэко почувствовала, как нечто в ее мозгу — не мысль, а чистая физиология — коротко и ярко замкнуло. Зрение затуманилось, весь мир сжался до этой фигуры в дверном проеме.  Кира не смотрела на нее. Она прошла мимо, к корзине для белья у стены, ее движения были плавными и безразличными. Воздух сдвинулся, принеся с собой запах ее духов — холодный дождь, ударивший по кедровой коре. Она дразнит? Или ей в самом деле понадобилось просто забросить эту чертову одежду в стирку? Юмэко ненавидела эту неизвестность. Ненавидела и обожала ее за эту пытку. Она сглотнула, заставляя свой голос не дрогнуть, не выдать того вихря, что крушил все внутри. — Кажется, ей... ей и вправду совершенно безразлична эта фамилия, — выдавила она, и слова прозвучали чуть хрипло. Она наблюдала, как Кира, наклонившись, бросает что-то темное в корзину. Шелк халата натянулся на спине. Боже. — Что... что именно она тогда сделала? С того конца провода донесся легкий, почти невесомый вздох, полный какого-то странного, старого удовольствия. — Я позвоню Аркадию, спрошу, осталось ли у него кое какое видео. А зная его патологическую привычку коллекционировать... компрометирующие материалы, он, вероятно, его сохранил. Щелчок отключения прозвучал оглушительно громко в напряженной тишине. Прежде чем Юмэко успела опустить телефон, Кира, закончив свой молчаливый ритуал у корзины для белья, развернулась и направилась к ней. Не к выходу. Прямо к ванне. Её шаги были беззвучными по влажному кафелю. Юмэко замерла, следя за её приближением, как завороженная. Пола тёмно-синего халата расходились, открывая мелькание бледной кожи бедер. Она подошла вплотную, тень от её фигуры упала на Юмэко. Пальцы с безупречным маникюром легли на её мокрую щеку, заставив вздрогнуть от контраста прохладного прикосновения и горячей воды. — Твоя мать, — голос Киры был низким и ровным, но в нём вибрировала стальная струна, — Обладает поистине сверхъестественным чутьём на самые неподходящие моменты для ностальгии. Она не убирала руку. Её пальцы скользнули ниже, по ключице, вызывая мурашки. — Она просто... пыталась прояснить кое-какие детали, — парировала Юмэко, её голос прозвучал нарочито томно, хотя сердце колотилось где-то в горле. Она не сводила глаз с лица Киры, с её чуть насмешливо приподнятой брови. — Детали? — Один уголок губ Киры дрогнул. — Или сеять зёрна сомнения, чтобы наблюдать, какой яд прорастёт? — её большой палец провёл по мокрой коже у основания шеи Юмэко. —Неужели история этого Адебайо волнует тебя больше, чем моё присутствие здесь и сейчас? Это был не вопрос. Это был укол, отточенный и ядовитый, вонзившийся в самое нутро Юмэко. Ревность. И боже, как после всего — после лет, прожитых в тени ее величия, после каждого жеста, каждого взгляда, кричавшего о безраздельной преданности — как у Киры все еще могли оставаться сомнения? Разве она не видела, что Юмэко смотрит на мир исключительно через призму ее существования? Что все остальное — лишь блеклые, не имеющие значения силуэты на периферии? Мысль была настолько абсурдной, что вызывала почти физическую боль. Юмэко никогда — никогда — не видела никого, кроме Киры. Ее чувства не были простой влюбленностью или юношеским увлечением; это была тектоническая плита, сдвинувшаяся в самый фундамент ее личности, перекроившая всю ее психическую географию.  В первые месяцы эта всепоглощающая сила даже пугала ее самой — своей нечеловеческой интенсивностью, готовностью стереть ее прежнее «я» в порошок. Но Кира... Кира была тем вулканом, в жерле которого это «я» с готовностью сгорало, чтобы возродиться в новом, более совершенном виде — виде, единственным смыслом которого было служение. Боже, Кира была абсолютно всем. Воздухом, которым она дышала, гравитацией, удерживавшей ее от распада в хаос, единственной звездой в ее личной, безжалостной вселенной. Для Юмэко существовала лишь Кира. И никого больше. Никто и никогда не мог бы сравниться с ней — не в уме, не в силе, не в той первозданной, почти мифической сути, что делало ее единственным достойным объектом поклонения во всем блеклом и незначительном мире. — Он не волнует меня вообще, — отрезала Юмэко, заставляя свой голос звучать твёрдо, хотя всё внутри трепетало. Она выпрямилась, вода с плеском перелилась через край. — Он — фоновая декорация. Единственное, что представляет в нем хоть какой-то интерес, — это та реакция, которую он способен вызвать в тебе. Любая твоя эмоция, любая тень на твоем лице — это событие, достойное летописи. А его падение... — она позволила себе медленную, хищную улыбку, — Будет самым изощренным и красивым спектаклем, который я когда-либо имела честь тебе поднести.  В ее глазах, огромных и сияющих влажным блеском, вспыхнула та самая, до боли знакомая Кире одержимость — первобытная, пугающая в своей абсолютной искренности, и оттого бесконечно ценная. Это был взгляд, который говорил громче любых клятв: Я — твое самое опасное и самое преданное творение. И я докажу это, разобрав по косточкам любого, кто посмеет привлечь твое внимание. — Только для меня? — прошептала Кира, её пальцы сомкнулись чуть сильнее на шее Юмэко, не причиняя боли, но утверждая власть. — Всегда только для тебя, — дыхание Юмэко перехватило. И тогда, одним плавным, безмолвным движением, Кира переступила через высокий край ванны и вошла в воду. Тёмный шёлк халата мгновенно потемнел, став почти чёрным, и прилип к её телу, откровенно обрисовывая каждый изгиб. Вода хлынула на пол широкой волной. Она опустилась напротив Юмэко, откинувшись на спинку, её взгляд был тяжёлым и всевидящим. — Тогда докажи, — тихо произнесла Кира. Её поза была вызовом и разрешением одновременно. — Перестань говорить. Покажи мне, на что способна твоя преданность. И смой с себя этот назойливый запах его присутствия. Мне не нравится, когда мои вещи пахнут чужими амбициями. Юмэко, не сводя с неё горящего взгляда, медленно двинулась вперёд по воде. Все мысли о Райане, о мести, о прошлом сгорели в огне этого взгляда. Оставалась только Кира. Её единственная религия. И мучительный, сладкий долг доказательства своей веры.