она носит поцелуи как аксессуар

Юмэко никогда не страдала от проблем с концентрацией. По крайней мере, не в играх. Стоило ей оказаться за столом, ощутить знакомый вес карточной колоды или холод фишек под пальцами, как весь мир сжимался до одного-единственного вектора: противника. Чужие мысли, возможные ходы, намерения, слабости — всё, что можно прочитать между жестами, дыханием, коротким движением запястья. И, конечно, вопрос честности. Юмэко ненавидела жульничество так, как другие ненавидят предательство. Если исход известен заранее — где азарт? где вкус риска? где то самое удовольствие, ради которого она существует? Отвлекаться в такие моменты было для неё чем-то вроде святотатства. Мозг работал чётко, холодно, красиво — пока рядом не оказывалась Кира. Сегодня их партия проходит в огромной комнате Киры — не игровой зал, нет, её личная территория, слишком роскошная, слишком просторная, слишком пропитанная её запахом, чтобы оставаться справедливой ареной. Но Юмэко понимает: она это заслужила. Восхождением. Упрямством. Проигрышами, превращёнными в победы. И, конечно, тем чувством, которое разрастается в ней с пугающей одержимостью каждый раз, когда Кира появляется в дверях. Юмэко не отвлекается. Она не отвлекается. Она абсолютно, совершенно не отвлекается. — Здесь сегодня душно, не находишь? Юмэко не ответила. Она не могла. Она могла только наблюдать, как тонкие пальцы,увенчанные безупречным маникюром, поднялись к воротнику белоснежной блузки. Одна пуговица. Щелчок, едва слышный в тишине, прозвучал для Юмэко как выстрел. Вторая. Обнажилась полоска кожи — бледная, гладкая, неприличная. Стоило ли упоминать, что пиджак с гербом школы был сброшен ею еще до начала встречи? Нет. Признать, что она заметила этот предварительный акт разоружения, значило бы выдать свое напряжение. Это было бы поражением. Свет от лампы упал в образовавшийся вырез, выхватив из полумрака участок кожи у основания горла, изящную линию ключицы, соблазнительный намек на то, что скрыто шелком. Для Юмэко это был не просто просвет в ткани. Это была пропасть, в которую ей предлагали броситься. Что ей делать? Перелезть через этот чёртов стол? Опрокинуть фигуры, разорвать пространство между ними одним неуклюжим, отчаянным движением? Упасть к её ногам, вцепиться в дорогую ткань брюк, прижать щёку к её колену и... умолять. Умолять её позволить прикоснуться. Не как соперница, не как партнёр по игре, а как самая преданная и жалкая из её вещей. Она делала это постоянно! Это была ее коронная тактика в их приватных играх. Они начинали играть, а потом, по мере накала партии, начинался этот медленный, изощренный стриптиз. Она снимала с себя слои формальности, обнажая не тело, но саму возможность.  И Юмэко сдавалась. Ее разум, опьяненный близостью и желанием, отключался. Стратегия рассыпалась, ходы становились хаотичными. Она проигрывала. И что же? Получала ли она тогда свою награду? Нет. Кира, торжествующая и еще более невыносимая, лишь усугубляла пытку. Она могла подойти, провести прохладным пальцем по ее горячей щеке и прошептать: «Мы же ещё не доиграли, Юмэко. Разве ты не хочешь знать, кто победит?» Внутри нее бушевала война. Одна часть, холодная и азартная, кричала о предательстве, о глупости, о том, что она добровольно отдает победу. Другая, одержимая и жаждущая, уже сдалась, уже ползла на коленях через весь ковер, готовая лизать пыль с ее туфель, лишь бы та позволила прикоснуться. Если выиграю... она будет раздражена. Ее губы сожмутся в тонкую ниточку, в глазах вспыхнет холодная искра. Я получу ее гнев. Это... приемлемо. Если проиграю... она будет жестока. Она будет наслаждаться моей слабостью, моим поражением. Она может оттолкнуть, унизить, заставить умолять. И тогда, возможно, в приступе снисхождения... — Я сдаюсь. Внутри тут же зазвучал визгливый, полный ненависти внутренний голос: Идиотка. Слабачка. Ты променяла победу, возможность увидеть ее раздражение, на призрачный шанс ее мимолетной ласки. Ты торгуешься за объедки с ее стола, и она это знает. Она всегда это знает. Кира не изменила позы. Ее пальцы все так же лежали на очередной пуговице. Ее взгляд, тяжелый и всевидящий, изучал Юмэко, будто только что заметив интересную аномалию на микроскопном стекле. — Уже? — ее губы тронула едва заметная тень улыбки. В этом одном слове была вся ее победа. И презрение. И... предвкушение. — А ведь позиция была столь... многообещающей. Юмэко поднялась. Ее ноги были ватными. Она обошла стол, этот символический рубеж между соперницами, и опустилась на колени. Паркет был холодным и твердым через тонкую ткань колготок. Ее руки, дрожа, поднялись и легли на бедра Киры. Под дорогой тканью она ощущала напряжение мышц. Это было все, что ей было позволено. Эпицентр вселенной, к которому она могла лишь прикоснуться, как паломник к святыне. — Это нечестно, — прошептала она, и в ее голосе звучала не детская обида, а горькая, пронзительная ясность заложника, добровольно надевшего наручники. — Если бы ты не применила... неконвенциональное оружие, я бы победила. Кира медленно наклонилась. Ее лицо оказалось так близко, что Юмэко могла различать мельчайшие детали — идеальную линию бровей, холодную глубину глаз, почти невидимые веснушки у виска. Ее руки, прохладные и уверенные, поднялись и прикоснулись к щекам Юмэко, как будто держали хрупкий, бесценный артефакт. — Ты всегда так говоришь, моя любовь, — ее шепот был подобен шелесту ядовитых лепестков. Юмэко зажмурилась, прижимаясь к ее ладоням. Ее собственные пальцы впились в ткань на бедрах Киры. Мир сузился до этого прикосновения, до этого запаха, до этого тихого, властного голоса. Может... может, сейчас, — лихорадочно думала она, — Сейчас вечер. Тени длиннее. Воздух мягче. Она устала от заседаний, от интриг, от необходимости быть безупречным председателем. По вечерам... по вечерам в ней иногда проступают трещины. Она позволяет себе быть чуть менее бдительной. Чуть более... снисходительной. Может, она позволит... Она не смела до конца сформулировать надежду. Но она прильнула к ее рукам, как тонущий к соломинке, вся — одно большое, трепещущее ожидание. Игра была проиграна. Но настоящая партия, та, что длилась годами, — партия на ее душу, — только что сделала новый, головокружительный виток. И Юмэко, как всегда, с восторгом и ужасом, сделала ход, который отдавал ее еще глубже во власть своей богини.

***

Столовая в час пик была идеальной моделью социальной термодинамики — хаотичное движение, гул голосов, столкновение статусов и амбиций. И в самом эпицентре этого буйства, за изолированным столом у панорамного окна, сидела Юмэко.  Ее личный эксперимент по имени Райан Адебайо был ее единственным спутником. Она отломила кусочек безе, позволяя ему растаять на языке, и изучала Райана через полуприкрытые веки. Солнечный свет играл в его темных волосах, и в его глазах, когда он смотрел на нее, читалась смесь благодарности, страха и того самого обреченного обожания, которое она находила таким забавным.  Интересно, заметила ли Кира? — пронеслось у нее в голове сладкой, колющей иголкой. Сижу с ним. Наедине. Смотрит ли она сейчас с одного из балконов, ее пальцы сжимают перила? Чувствует ли она тот едва уловимый сдвиг в атмосфере, угрозу за мое внимание? Мысль была настолько восхитительной, что ей потребовалось усилие, чтобы не улыбнуться. Не отвлекаться. Он — инструмент. Интригующий, многообещающий, но всего лишь инструмент в большой игре. — Позволь уточнить, — Райан отложил вилку, его брови были сведены в концентрации, словно он решал сложную математическую задачу. — Мое следующее испытание заключается в том, чтобы я убегал от человека в костюме... плюшевой игрушки? Внутри Юмэко что-то ехидно щелкнуло. Боже, если бы Руна услышала, как ты так вульгарно описываешь ее тщательно срежиссированный психологический тест, она бы не просто разозлилась. Она бы внесла твое имя в особый, черный список и подписала тебе приговор медленного, методичного социального уничтожения. Ты даже не представляешь границ ее обиды. На ее лице же расцвела самая очаровательная, безмятежная и слегка снисходительная улыбка, которую она тщательно отрепетировала для таких моментов. — Милый Райан, — ее голос был томным, словно мед, смягчающий горькую пилюлю. — Это не «плюшевая игрушка». Это канадский бобер. И суть не в том, чтобы победить его. Она сделала паузу, наблюдая, как его уверенность тает, сменяясь здоровым, животным страхом. Это было прекрасно. — Суть в том, чтобы продержаться в радиусе его преследования определенное время, — продолжила она, проводя пальцем по ободку своего бокала с водой, оставляя беззвучный след. — Хотя, должна тебя предупредить, даже выполнение этого условия не гарантирует тебе победы в глазах Руны. Это лишь позволяет тебе... продолжить участие. А что касается его манеры «махать руками»... — она мягко вздохнула, делая вид, что подбирает слова. — Думай об этом как о крайне настойчивой, и что самое главное, болезненной форме убеждения. Даже в случае твоего условного успеха, будь готов покинуть игру... помятым. Райан сглотнул. Его взгляд упал на его собственные руки, а затем снова встретился с ее взглядом, ища спасения. — «Продержаться определенное время»... это сколько? — его голос звучал уже не так уверенно. Внутри Юмэко зародился соблазнительный, черный цветок искушения. Она не знала ответа. Никто, кроме Руны, не знал. Но мысль о том, чтобы наблюдать за его метаниями, за тем, как он рассчитывает силы, как надеется... а потом увидеть, как этот абсурдный и ужасающий бобер настигает его... это сулило чистейшее, незамутненное зрелище. А если шепнуть Руне на ушко, с невинным видом, что новый претендент счел ее смертоносное оружие «милой плюшевой игрушкой»? Ммм... От одной этой мысли по ее спине пробежали мурашки предвкушения. Хаос, который за этим последует, был бы поистине прекрасен. — О, я бы не рискнула строить догадки, — она наклонилась чуть ближе через стол, ее шепот был интимным и полным мнимой заботы. — Протоколы Руны... это личные капризы. Подобные вопросы следует адресовать исключительно ей. Если, конечно, ты осмелишься. Он кивнул, и в его глазах она прочитала решимость, смешанную с отчаянием. Мило. — А что насчет Игры Домов? — сменил он тему, пытаясь вернуть себе иллюзию контроля. — Я слышал, она приближается. Ах, вот оно. Юмэко позволила своей улыбке стать загадочной, почти мечтательной. Игра Домов. Величайший спектакль года. — Да, — подтвердила она, ее взгляд стал отстраненным, будто она смотрела на развернутую перед ней шахматную доску будущего. — Абсолютный апогей нашего сезона. И, как ты, наверное, догадываешься, ответственной за ее организацию является наша неподражаемая Дори. Она позволила паузе повиснуть в воздухе, тяжелой и многозначительной. — Милый Райан, против воли Дори не играют в вероятности. Она не стремится к победе или поражению. Она стремится к... катарсису. И поверь мне, — ее глаза блеснули, поймав его взгляд, полный ужаса и очарования, — Катарсис от падения соперников она сочтет абсолютной победой. Вероятность вашего успеха — 1%. Она откинулась на спинку стула, закончив свой монолог. Солнце освещало ее профиль, и в этот момент она была не просто красивой девушкой за обедом. Она была единственным якорем в бушующем море безумия, которое он сам для себя выбрал. И по тому, как он смотрел на нее, с обожанием, граничащим с поклонением, она понимала — ее расчет был верен. И это сделает его грядущее уничтожение самым восхитительным шоу в ее жизни. После, конечно, одобрительного взгляда Киры.

***

Дверь в Зал Совета отворилась беззвучно, впуская ее, как всегда, без предупреждения. Воздух в помещении, обычно прохладный и неподвижный, сдвинулся с ее появлением, словно от легкого удара током. Юмэко вошла, держа руки за спиной в демонстративно невинной позе, но на ее лице сияла улыбка — не просто радостная, а широкая, почти неуместная в этом святилище власти, улыбка, полная сокровенного, ликующего знания. Она поймала на себе взгляды — острые, как бритвы, взгляды Рири; лениво-насмешливый взгляд Чеда; холодный, аналитический — Руны. Она была центром. На мгновение — центром всего. И это ощущение было почти таким же опьяняющим, как внимание той, чье место во главе стола пока что пустовало. Чед, развалившись в своем кресле, первым нарушил тишину. Его губы растянулись в ухмылке, полной циничного веселья. — Что ж, поздравляю, Джабами. Похоже, ты теперь официально… Тимуров? — он произнес это с театральной паузой, наслаждаясь звучанием фамилии, которая была синонимом власти в этих стенах. Юмэко замедлила шаг, ее улыбка не дрогнула, а лишь стала еще более загадочной. Она изящно склонила голову набок, ее темные волосы скользнули по плечу. Жест был отрепетированным, но оттого не менее эффектным. — Какое любопытное предположение, Чед, — ее голос прозвучал мелодично, словно колокольчик. — Но что заставляет тебя думать, что это я возьму фамилию Киры? — она сделала драматическую паузу, наблюдая, как его бровь поползла вверх. — Возможно, правила игры изменятся. Возможно, это она захочет стать… Джабами. В зале на секунду воцарилась гробовая тишина, которую тут же взорвал громкий, грубый смех Чеда. — О, боже! — он фыркнул, откинувшись на спинку кресла. — Пойти против Киры? Против ее воли? Против малейшей ее прихоти? — он покачал головой, все еще смеясь. — Ты, которая замирает, как кролик перед удавом, когда она просто смотрит в твою сторону? Пожалуйста. Ирония висела в воздухе, густая и сладкая. Юмэко чувствовала ее вкус на языке. Он был прав, конечно. Абсурдность ее слов была настолько оглушительной, что граничила с кощунством. Пойти против Киры? Мысль была чудовищна. Ее дорогая, ее божественная, чей простой, холодный взгляд мог заставить Юмэко забыть о дыхании, чье молчание было громче любого приказа. Вся ее сущность, каждая клеточка, была запрограммирована на подчинение, на слияние, на растворение в той, что была сильнее, умнее, лучше ее. Взять ее фамилию? Это было бы не уступкой, а величайшей милостью, коронацией ее многолетней, болезненной преданности. — Абсурд, не правда ли? — мягко согласилась она, все еще улыбаясь, но теперь в уголках ее губ играла тень чего-то хитрого, почти проказливого. — Не сказать, чтобы самая безумная твоя идея, — парировал Чед, его взгляд скользнул вниз по ее фигуре с преувеличенной оценкой. — Но, знаешь, есть одна маленькая деталь, которая выдает твои истинные… устремления. Он лениво вытянул руку, его указательный палец, унизанный холодным металлом, был направлен не на нее, а на ее плечо. Точнее, на темно-синий, почти черный пиджак с безупречным кроем, который она надела сегодня утром в ее апартаментах, все еще опьяненная запахом ее духов на ткани. — У тебя на лацкане, — произнес он, и каждый слог падал, как капля, — значок. Герб. Выгравированная буква «Т». Пиджак, если я не ошибаюсь, из личного гардероба нашего президента. Носить ее герб — довольно красноречивое заявление, не находишь? Улыбка на лице Юмэко не исчезла. Она замерла. Весь ее игривый, кокетливый фасад рухнул в одно мгновение, обнажив подлинное, необработанное удивление. Ее взгляд, широко раскрытый, устремился вниз, на лацкан. И она увидела изящную, холодную букву «Т», выгравированную на темном металле. Пиджак Киры. Она надела его по привычке, по неосознанной потребности быть завернутой в ее ауру, и даже не заметила этого. Она носила ее фамилию, ее герб, как свой собственный, даже не отдавая себе в этом отчета. — Ох, — вырвался у нее тихий, прерывивый звук. Слово было лишено всякой театральности. Оно было настоящим. Ее разум лихорадочно пронес перед ней картины утра: ее собственная растерянность в гардеробе Киры, ее руки, нащупывающие ткань, ее желание унести с собой частичку той, чью постель она покинула. И этот пиджак… он пах ей. Он был ею. — Ох, — повторила она еще тише, и на этот раз в ее голосе прозвучала легкая, почти паническая нота. И тут, как удар хлыста, пришла новая мысль, острая и ревнивая. Люди. Все люди, с которыми она пересекалась сегодня. Они смотрели на нее. Странно. С интересом. С пониманием. Они видели этот герб. Они видели ее, закутанную в символ власти Киры, и думали… думали, что это объявление. Что это ее капитуляция, ее посвящение, ее окончательное и безоговорочное слияние. И тогда, острее всего, пронзительная, почти физическая боль: Райан. Заметил ли он? Она вспомнила их утреннюю, мимолетную встречу. Его взгляд, полный той глупой, трогательной надежды. Улыбался ли он ей? Видел ли он этот злополучный, прекрасный значок? Читал ли он в этом тот самый смысл, который теперь был так очевиден для всех? Ее улыбка окончательно растаяла, сменившись легким румянцем смущения, которое было куда более красноречивым, чем любая ее театральная игра. Она стояла, облаченная в фамилию своей одержимости, пойманная с поличным в самом откровенном проявлении своего обожания. И единственное, что волновало ее в этот момент, было не мнение Совета, не насмешки Чеда, а вопрос, жгущий ее изнутри: видел ли он? И что подумала она? Дверь позади нее отворилась с той беззвучием, которое стоило дороже любых слов. Воздух в Зале Совета, только что колебавшийся от ее смущения, внезапно застыл, сжался, перераспределил свои молекулы вокруг нового центра тяжести. Юмэко не нужно было оборачиваться. Ее спина, ее затылок, каждая клетка ее кожи узнали это присутствие еще до того, как его зафиксировали ее органы чувств. Ее будущая жена. Ее невеста. Ее жена. Боже, это слово, даже мысленное, отзывалось в ней сладким электрическим разрядом, пробегавшим по венам. Жена. Когда-нибудь, когда все формальности будут улажены, а капитуляция противника станет абсолютной, она будет шептать его в промежутке между поцелуями, облекая в самые нежные, самые дурацкие прозвища, какие только сможет придумать. Единственная. Моя. — Почему этот новичок бежит по восточному коридору, словно за ним гонится само его ничтожество? — прозвучал голос. Он был ровным, отполированным до бриллиантовой твердости, и резал тишину, не повышая тона. Такой прекрасный голос, — пронеслось в голове Юмэко, и она мысленно согласилась с каждой его вибрацией. Кира прошла мимо нее. Не остановившись. Не замедлив шаг. Ее плечо едва не коснулось плеча Юмэко, и от этого мимолетного почти-прикосновения по телу Юмэко пробежали мурашки. Аромат ее духов — холодный кедр и нечто металлическое, острое — на мгновение заполнил собой все пространство. — Ты забрала мой пиджак, — констатировала Кира, уже подходя к своему месту во главе стола. Констатация. Не вопрос. Не упрек. Просто факт, обнародованный с той неоспоримой весомостью, с которой объявляют приговор. И она даже не удостоила Юмэко взглядом. Не бросила косого, оценивающего взгляда на свой герб, украшавший теперь ее одержимую невесту. Какая досада. Какая восхитительная, душераздирающая досада! Юмэко чувствовала, как ее собственная кожа под дорогой тканью вспыхивает румянцем, смесью стыда и пьянящего восторга. Кира заняла свое место, ее движения были выверены и полны безраздельной власти. Затем, одним плавным жестом, она сняла свой темный шелковый жилет, отложив его в сторону. Простой, утилитарный жест. Но для Юмэко он был наполнен таким скрытым смыслом, что у нее перехватило дыхание. Жарко? — лихорадочно подумала она, наблюдая, как тонкая ткань белой блузки Киры теперь обрисовывала линию ее плеч, изгиб спины. Боже, по крайней мере, мне теперь определенно жарко. В этот момент Руна, до этого неподвижная, как изваяние, нарушила молчание, разворачивая леденец с театральной медлительностью. — Я отправила Бобра сразу же, как только заметила Райана в коридоре, — ее голос был монотонным, но каждое слово было обточенным алмазом. — Мы сочли целесообразным ускорить игру, чтобы успеть объявить об Игре Домов. У Дори, насколько мне известно, все подготовлено. Кира, поправляла манжет, подняла взгляд. Но не на Руну, предоставившую отчет. Не на гигантские экраны, где, вероятно, все еще мелькала фигура убегающего Райана. Даже не на Дори, которая в ответ лишь лениво щелкнула зажигалкой. Нет. Ее взгляд, тяжелый, всевидящий, цветом напоминающий грозовую тучу перед самым ливнем, медленно, неумолимо поднялся и встретился со взглядом Юмэко. Мир сузился до этой точки. До этих глаз. Юмэко почувствовала, как пол уходит из-под ног, а в ушах зашумело. Такие красивые глаза, — успела она подумать, ощущая, как ее собственное сердце бешено колотится где-то в горле. Они смотрят на меня. Только на меня. — Ты значит, до сих пор не проинформировала студентов об Игре Домов? — голос Киры был тихим, но в нем зазвучала та самая, знакомая до боли, стальная нить раздражения. Она не повышала голос. Ей это было не нужно. Ее недовольство было физической субстанцией, давящей на атмосферу. Ой, — просигнализировал примитивный отдел мозга Юмэко. Но ее внешнее «я», ее публичная маска, отточенная годами подобных взаимодействий, сработала безупречно. Ее губы растянулись в самой очаровательной, самой безмятежной улыбке, какая только была в ее арсенале. Улыбке, полной ложной невинности и скрытого упоения тем, что она снова, пусть и через негативную реакцию, находится в фокусе ее внимания. — Я полагала, имеет смысл дождаться  окончания игры Райана, — ее голос звенел, как хрустальный колокольчик, искусно смешивая почтительность с легкой дозой неповиновения. — Моральный дух учащихся, знаешь ли… питается подобными зрелищами. А ведь Игра Домов требует от них полной мобилизации. Я просто… хотела создать правильный настрой. Дать им насладиться предвкушением. Она закончила свою речь, все так же улыбаясь, и в ее глазах, сияющих обожанием, читался немой вызов: Я управляю повесткой. Я дирижирую их эмоциями. И все, что я делаю, даже если это выглядит как непослушание, в конечном счете, служит тебе. Разве это не прекрасно? Она замерла в ожидании, вся — вопросительный знак, завернутый в шелк и преданность, жаждущий узнать, каким будет следующий ход ее богини. Наказанием? Одобрением? Еще одним ледяным взглядом, который сожжет ее дотла? Любой вариант был желанен. Лишь бы этот взгляд не отворачивался.