она носит поцелуи как аксессуар

Юмэко стояла, замерши не в неподвижности, а в лихорадочном оживлении, позволяя Кире поправлять на ней галстук. Её пальцы бессильно повисли вдоль тела, а взгляд жадно впивался в каждое движение Киры, как в священный ритуал. — Ты уже определилась, какой будет твой гамбит, любовь моя? — её голос прозвучал приглушённо, словно бы нарушая слишком громкую тишину.  Она запрокинула голову, подставляя горло, и смотрела снизу вверх, как паломница на статую божества. Шёлк галстука с легким шипением скользил по её коже под пальцами Киры.  — В какую игру решила сыграть с нашим… многообещающим Райаном? Её зрачки расширились, улавливая малейшую тень реакции на лице Киры. Не найдя её, она продолжила, её голос приобрёл мечтательные, почти печальные нотки. — Знаешь, в этом есть своя извращённая элегантность. Быть единственной из Совета, кто нанесёт ему удар. Не оставить ему даже иллюзии надежды. Окончательно и бесповоротно разбить его амбиции и вышвырнуть его из нашей реальности. Это… достойно уважения. Кира не ответила сразу. Она закончила завязывать идеальный узел «Элдридж», её маникюрные ногти едва коснулись кожи Юмэко под подбородком, заставив ту содрогнуться. Затем уголок её идеальных губ дрогнул, вытянувшись в нечто, лишь отдалённо напоминающее улыбку. — После того, как весь Совет играл с ним в поддавки? — её голос был ровным, аналитическим, как скальпель. — И после того, как вы все столь изобретательно скрывали от меня истинные правила этих… спектаклей? Она наклонилась. Её губы, холодные и сухие, коснулись уголка рта Юмэко на долю секунды. Отпечаток синей помады остался на коже, как несмываемое тавро, маленький знак собственности. Боль от этого прикосновения была ледяной и электрической, и Юмэко почувствовала, как всё её тело пронзила волна абсолютного, животного блаженства. Она чуть не застонала. — Ммм… — Кира выпрямилась, её взгляд скользнул по оставленному следу с отстранённым любопытством. — Я решила отойти от этого предсказуемого сценария. Сыграть партию… вне установленных вами рамок. Она повернулась и направилась к массивному шкафу из чёрного дерева, её походка была бесшумной и полной неоспоримого авторитета. Юмэко наблюдала за ней, не отрываясь, её улыбка стала шире, но в ней не было радости — только лихорадочное, ненасытное любопытство. — И что же ты задумала, любимая? — прошептала она, и в её голосе звенела смесь обожания и плохо скрываемой тревоги.  Кира остановилась, не открывая шкаф. Её профиль в полумраке комнаты казался вырезанным из тёмного мрамора. — Ты видела сводки по ставкам? — спросила она, и её тон стал задумчивым, почти нежным, что было опаснее любого крика. — Подавляющее большинство студентов поставило против тебя. Скромные суммы, разумеется, по десять, пятнадцать тысяч. Но статистика… она неумолима. Они верят в твой проигрыш.  Она медленно повернулась, и её глаза, цвета грозовой тучи, встретились с взглядом Юмэко. В них не было гнева. Было нечто более сложное — оскорблённая гордость, холодное раздражение от чужой недальновидности. — Меня это искренне огорчает. Неужели они настолько слепы? Неужели они так недооценивают мою жену? Жену. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинцовый слиток, и сладкое, как самый изощрённый яд. Оно обожгло Юмэко изнутри, заставив её сердце бешено колотиться где-то в горле. Её жена. Законная, неприкосновенная, её и только её. Это было прекраснее любой победы, любого выигрыша. Но прежде чем это чувство успело полностью поглотить её, голос Киры, ровный и неумолимый, перерезал эту сладкую нить. — Я поставила на тебя. Наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а нечто плотное, давящее. Улыбка, сияющая на лице Юмэко всего мгновение назад, исчезла. Не соскользнула, не потухла — она спала, будто её стёрли резинкой с безупречного листа бумаги. В её огромных, тёмных глазах отразилась сначала пустота чистого недоумения, а затем — медленное, леденящее осознание. Ставка Киры была не поддержкой. Это был ультиматум. Это был приговор. Проиграть теперь значило не просто потерпеть неудачу. Это значило — разочаровать её. Опозорить её суждение. Превратить её инвестицию в прах. И в этой ледяной тишине, под тяжёлым взглядом своей богини, Юмэко Джабами впервые за долгое время почувствовала не знакомый сладостный ужас азарта, а чистый, неразбавленный страх.

***

В центре, на импровизированной сцене, залитой резким белым светом прожекторов, Руна стояла подобно ледяному менгиру. Её голос, лишённый тембра и вибраций, рассекал тишину с точностью лазерного скальпеля. Юмэко поднималась по ступеням сцены неспешно, с грацией хищницы, изучающей новую территорию. Её руки, скрещённые за спиной, сжимали друг друга — единственный признак внутреннего напряжения, тщательно скрываемого под маской томного любопытства. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках, настойчивым ритмом, который задавал не свет, не толпа заграждений, а единственный источник гравитации в её вселенной. Она позволила взгляду скользнуть туда, в первые ряды, где в кресле, откинувшись с видом скучающего монарха, восседала Кира. Даже на расстоянии Юмэко чувствовала её присутствие кожей — холодная аура, притягивающая её с силой чёрной дыры. — Две команды, — голос Руны вернул её в момент, но Юмэко уже не слушала ушами. Она слушала её молчанием, которое было громче любых слов. — Четыре человека в каждой. Руна подняла руку, и на гигантских экранах по бокам сцены вспыхнула схематичная анимация. Стилизованные человечки с яркими мишенями на груди. — На каждом из вас — датчик-мишень. Биометрический, синхронизированный с системой всего комплекса. — она сделала паузу, давая каждому слову упасть, как капля воды в колодец. — Для нейтрализации противника необходимо прижать свою ладонь к его мишени и удержать контакт ровно три секунды. За это время система верифицирует захват. На экране одна фигурка коснулась другой. Загорелся таймер: 3… 2… 1… Вторая фигурка замерла, окрасившись в серый. — И вы переходите в состояние ожидания. В толпе студентов пронёсся сдавленный вздох — смесь страха и возбуждения. Юмэко лишь позволила уголку губ дрогнуть. — Ожидание прекращается, — продолжила Руна, — когда союзник касается вашей мишени, уже обездвиженной, и удерживает контакт те же три секунды. Появление Сьюки было неспешным, театральным. Он провёл пальцем по своему планшету, и на экранах возникли новые иконки — два крошечных, мерцающих флажка у каждой команды. — Руна обрисовала скелет, — его голос был низким, медовым, пропитанным ядом интеллектуального превосходства. — Позвольте мне добавить мускулатуру и… нервные окончания. У каждой команды — два флага. Их нужно нести с собой. Физически. Если носитель «окаменел»… — Сьюки щёлкнул пальцами. — Флаг падает. Закон гравитации, неумолимый и прекрасный в своей простоте. Он сделал паузу, наслаждаясь вниманием, которое исторгало из зрителей почти физическую волну. — И вот тут, мои дорогие, начинается настоящая охота. Упавший флаг может поднять кто угодно. Ваш дрожащий от страха союзник. Или… — его взгляд, полный холодного веселья, скользнул по лицам капитанов команд, — Довольный враг.  Юмэко встала чуть позади Руны и Суки, рядом с уже занявшей свою позицию Рири. Она встретила взгляд сестры своей жены. На обычно бесстрастном лице Рири играла слабая, едва уловимая тень улыбки — не радостной, а понимающей. Это был беззвучный сигнал, код, прочитанный за микросекунду. Ах, — пронеслось в голове Юмэко, и внутри всё сладко и болезненно сжалось. Значит, Рири будет холодным, безупречным орудием, молотом, бьющим точно по слабости. А мне достаётся роль плохого полицейского. — Конечная цель, — вернула внимание к себе Руна, — Доставить все четыре флага вашей команды — как изначальные, так и отобранные — в эпицентр лабиринта. Там находится пьедестал с четырьмя слотами. Установка должна быть мгновенной и синхронной. Все четыре флага. В течение окна в десять секунд. На экране появилась анимация: четыре флага, вставленные с разницей в доли секунды. Система моргнула красным. «СБРОС». — Если не успели, — голос Руны стал ещё более металлическим, — Система аннулирует попытку. Флаги блокируются на месте на тридцать секунд. Пьедестал перезагружается. А вы начинаете всё сначала. С нуля. На глазах у всех. В воздухе повисла гнетущая тишина, которую Сьюки разорвал своим следующим движением. Он поднял руку, как дирижёр, готовящий финальный, сокрушительный аккорд. — Карту лабиринта в реальном времени — со всеми обновлениями о статусе игроков, флагов и зон блокировки — получит только один человек от команды. Более того, она будет скрыта от соперников. Он наслаждался всеобщим шоком, медленным, как стеариновая капля. — Он — ваши глаза в этом каменном хаосе. Ваш частный провидец. Ваша единственная истина. Потеряете связь с ним… — Сьюки мягко щёлкнул языком, — И вы ослепнете. Будете метаться, как крысы. Сьюки закончил. Его коварная улыбка сказала больше тысячи слов. Правила были установлены. Поле боя определено. Это была не детская игра в пейнтбол. Это была хореография паранойи, алгоритм предательства и тест на абсолютное доверие, заведомо обречённый на провал. Юмэко медленно выдохнула, и на её лице расцвела улыбка — не та, что была у Сьюки, ядовитая и самодовольная, а иная. Широкая, искренняя, почти невинная в своей чистой, безудержной радости. Радости от того, что ей предстоит сыграть свою, особую, грязную и прекрасную роль в этом балете, дирижируемом её богиней. Игра начиналась.

***

Юмэко стояла в Зале Совета у длинного стола, её пальцы слегка поглаживали разложенные перед ней образцы ткани — плотный кашемир, технологичная микрофибра с графеновой нитью, шёлк, окрашенный в цвет полуночного неба. Их принёс Сьюки, с той сладкой, ядовитой улыбкой, которая никогда не касалась его глаз. — Главное, чтобы моим дорогим друзьям было комфортно, — сказал он тогда, разложив материалы с жестом фокусника, извлекающего голубей из пустоты. — В конце концов, мы же не варвары. Даже охотясь, следует выглядеть безупречно.  Юмэко улыбнулась в ответ, улыбкой, отполированной до блеска. Она была уверена ровно на 58.7%, что это лишь тонкая реклама его собственного зарождающегося бренда. Остальные проценты отводились на возможность более глубокой игры: попытку внедрить прослушку в подкладку, завуалированную взятку или просто его извращённое удовольствие от облачения их в созданные им же одеяния. Но кто такая Юмэко, чтобы отказывать Сьюки в его театральных жестах?  Она кивнула, позволив ему насладиться минутой мнимого триумфа, пока её сознание уже было приковано к дверям, в которые только что скрылась Кира. Её спина, прямая и неумолимая, исчезла за тяжёлым дубом, оставив после себя не пустоту, а вакуум, который тут же начала заполнять Юмэко. Она повернулась к оставшимся, и её лицо, секунду назад мягкое и рассеянное, застыло в маске холодной, хирургической концентрации. Игра личных отношений была окончена. Начиналась игра стратегии. — Кира, — её голос прозвучал тише обычного, но от этого каждое слово приобрело плотность свинца, — Сделала ставку на мою победу. Она позволила паузе висеть, наблюдая, как эта информация, словно кислота, проедает их показное равнодушие. — По моим подсчётам, за этим последовало не менее ста восьмидесяти семи соперников, — продолжила она, её взгляд скользил по лицам, считывая микродрожание век, напряжение в скулах. — Средний объём ставки — от десяти до пятнадцати тысяч. Если мы проиграем, её личный капитал, не говоря уже о репутации, понесёт ощутимый урон. Руна, до этого момента медленно разворачивавшая у себя во рту леденец на палочке со скучающим видом, замерла. Её глаза, обычно пустые, как экраны выключенных мониторов, сузились, в них промелькнула не удивлённая искра, а настороженное, холодное вычисление. Остальные отреагировали иначе. В воздухе повисло короткое, всеобщее замешательство — редкая гармония в их диссонансном хоре. — Это… так в её стиле, — прошипел Сьюки, и его радость была лишена тепла, это был восторг сапёра, обнаружившего особенно хитроумную мину. — Неприкасаемая королева студенческого совета делает из своей непогрешимости публичный аукционный лот. Абсолютно восхитительно. Значит, вопрос теперь звучит так: «Собираемся ли мы побеждать?» Его вопрос повис не как призыв, а как интеллектуальная загадка, брошенная к её ногам. Голова Юмэко не просто работала — она кипела. Перед её внутренним взором проносились тактические схемы, лица, вероятности. Она знала, что Чад с его фотографической памятью и Мэри с её безжалостной, инженерной эффективностью в достижении цели — гарантированное ядро. Она знала, что Руна, Рири и Дори — это игроки иного рода: призрачные, непредсказуемые, смертоносные в скорости и импровизации. И она знала, что Сьюки — идеальная приманка, харизматичная, многословная, отвлекающая. Но приманка ей сейчас не нужна. Нужна была победа. Чистая, безошибочная, неопровержимая. Логика, холодная и беспристрастная, выстраивала цепочку: для победы в игре, построенной на памяти, скорости и командной координации, оптимальны Чад (память, анализ) и Дори (хаос, скорость, проникновение). Руна слишком автономна, Рири — личный меч Киры, а Мэри… Мэри была оружием точечного, а не командного применения. — Было бы верхом неблагородства с нашей стороны, — произнесла Юмэко, и её голос приобрёл лёгкую, почти мечтательную интонацию, словно она размышляла о поэзии, а не о предательстве, — Подвести нашего президента, не так ли? Её голова повернулась — не рывком, а плавно, неотвратимо, как поворачивается объектив снайперской винтовки. Её взгляд упал на Чада. Он развалился в кресле, но в его позе не было расслабленности — только сберегаемая энергия. Улыбка, что тронула губы Юмэко, была особенной — не дружеской, не игривой. Это была улыбка признания. Улыбка того, кто видит в другом необходимое, идеально отточенное орудие. — Чад, — начала она, и в её голосе зазвучала нота ложной ностальгии, — Помнишь, на тех зимних каникулах в особняке на озере мы делились на команды для одной… интеллектуальной забавы. Чад приподнял бровь, уголок его рта дрогнул. Он помнил. Тогда Юмэко предложила деление, которое все сочли шуткой: «На красивых и на умных». — На «красивых» и «умных», — повторил он её слова, его голос, низкий и насыщенный самодовольством, прокатился по комнате. Он подмигнул, играя в предложенную игру. — Так какая из команд тебе требуется на этот раз? Юмэко не ответила сразу. Она сделала шаг в его сторону, её тень удлинилась и накрыла часть стола. — Это полностью зависит, дорогой Чад, — её шёпот был слышен каждому, — К какой из них ты причисляешь себя сегодня. Вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Это был не комплимент и не оскорбление. Это был тест на лояльность и приглашение к пари. Она уже сделала выбор. Теперь ей нужен был его — публичный, недвусмысленный, превращающий его из зрителя в соучастника. Игра уже шла, и первая фигура была выставлена на доску.

***

Тень от лабиринта, холодная и зубчатая, падала на их группу, когда к ним приблизился Райан. И что было по-настоящему удивительно — он был не один. За его спиной сгрудилась небольшая, но заметная команда. Не то чтобы это собрание могло составить хотя бы тень угрозы сплочённой машине Совета — в их позах читалась нервная решимость новобранцев, а не холодная уверенность опытных игроков. Но сам факт, что он смог их собрать, что нашелся хоть кто-то, готовый последовать за ним в эту мясорубку, заставил Юмэко мысленно приподнять бровь. Любопытно. Не эффективно, но любопытно. — Удачи в игре, — выдохнул Райан, остановившись в шаге от них. Его голос пытался звучать твёрдо, но в нём дребезжала струна напряжения. Юмэко повернулась к нему всем телом, медленно, как если бы её отвлекли от созерцания изысканной картины. Её улыбка расцвела на лице — широкая, искренняя на вид и абсолютно пустая внутри. — Удача, милый Райан, — её голос был сладок, как сироп, — это переменчивая и капризная дама. И она, — она сделала микроскопическую паузу, глядя ему прямо в глаза, — всегда на моей стороне. Райан кивнул, сглотнув. Он явно не знал, что сказать в ответ на эту отточенную бессмыслицу. Тишина между ними натянулась, грозя стать неловкой. И этого Юмэко допустить не могла — неловкость была для проигравших. — Но знаешь, — продолжила она, склонив голову набок с видом внезапно осенившей её гениальной идеи, — мне кажется, базовые правила Руны… чертовски скучны. Не находишь? Они не дают простора для настоящей игры. Как насчёт того, чтобы добавить нам всем немного… остроты? За её спиной Чад фыркнул, поправляя манжет рубашки, которую Дори с театральным вздохом пыталась застегнуть ему на непослушную пуговицу. Руна стояла рядом, её бесстрастные пальцы поправляли складку на рукаве Дори с холодной точностью портнихи. — Только смотри не проиграй, Тимуров, — бросил Чад через плечо, и в его голосе звучала привычная, грубоватая небрежность. Эффект был мгновенным и восхитительным. Райан, решив, что обращаются к Рири, которая стояла чуть поодаль, статуей безмолвия, бросил в её сторону короткий, полный скрытой неприязни взгляд. Он даже не подозревал, что прозвище «Тимуров» в устах Чада давно и прочно приклеилось к самой Юмэко — не как к официальной жене, а как к фанатичному, кровью и покорностью вписанному в клан придатку. Волна чистого, сладкого удовольствия накатила на Юмэко от этого невежества. — Я предлагаю простое усложнение, — вернула внимание к себе Юмэко, её голос стал тише, интимнее, словно она делилась запретным секретом. — Каждый игрок может физически удерживать только один флаг. Не больше. И главное… отобрать флаг у противника можно, даже не «обезвредив» его. Просто взять. Силой, хитростью, пока он отвлёкся. Лишь бы флаг оказался в твоих руках. Она видела, как в глазах его команды мелькнул испуг. Это правило превращало игру из тактических шахмат в хаотичную, жестокую свалку, где численность и грубая сила внезапно получали шанс. — Вот так мы и усложним игру, — закончила Юмэко, наблюдая, как Райан переваривает её слова. На его лице боролись недоверие, расчёт и та глупая, юношеская амбиция, что уже не раз его подводила. Наконец, он выдавил улыбку — тугую, неискреннюю. — Ладно, — сказал он, пытаясь звучать решительно. — Согласен. Добавим остроты. Именно на это я и надеялась, — подумала Юмэко, и её улыбка стала ещё лучезарнее. Он видел в этом шанс для своей разношёрстной команды. Он не видел, что для её отточенного лезвия хаос — всего лишь ещё одна удобная среда. Он только что подписал им приговор, и даже не понял этого.

***

Руна и Сьюки, холодные жрецы этой церемонии, бесстрастно расставили команды по четырём разным входам в лабиринт. У каждого входа — по два человека. Расчет был ясен: разделить, чтобы усилить паранойю, разорвать изначальные связи, превратить союзников в одинокие голоса в джунглях. Юмэко стояла у своего назначенного входа рядом с Дори. Она не смотрела на лабиринт, не изучала его тёмное нутро. Её взгляд был прикован к профилю Киры, наблюдающей с высокой судейской платформы, купающейся в холодном свете прожекторов. Каждое её движение, каждый мимолётный взгляд на планшет с картой были для Юмэко священными текстами. Она медленно повернула голову к Дори. Та уже находилась в состоянии тихой, лихорадочной готовности, её пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, как будто она уже чувствовала вкус предстоящего беспорядка. Их взгляды встретились. Ни слова не было произнесено. Юмэко лишь сделала едва заметный, почти кивок. Не приказ. Разрешение. Разрешение на хаос. На то, чтобы стать неконтролируемой переменной, вирусом, который Дори внесёт. Дори ответила широкой, нестабильной улыбкой, в которой вспыхнуло чистое, недетское веселье. Тем временем, Руна подошла к Рири. В её руках было тонкое устройство с гибким экраном, похожее на браслет из жидкого метала. Карта лабиринта в реальном времени, пометки всех участников и трекера флагов — всё это пульсировало на дисплее холодным синим светом. Логика выбора была безупречна и потому раздражающе предсказуема: Рири была самым быстрым, самым выносливым, самым тактически безошибочным оружием в их арсенале. Её разум работал с чистотой и скоростью, лишённого сомнений. — Не подведи, — сухо бросила Руна, застёгивая браслет на тонком запястье Рири. Та даже не вздрогнула. Её тёмные, неотражающие глаза были устремлены куда-то в пространство перед собой, уже прокладывая маршруты, вычисляя вероятности. Затем, неожиданно, Рири повернула голову. Её взгляд встретился со взглядом Юмэко. И случилось нечто почти невозможное — уголок её губ дрогнул, а глаз, скрытый от Руны, подмигнул. Быстро, почти призрачно. Юмэко почувствовала, как что-то ёкнуло у неё под рёбрами — острый, сладкий укол. Она резко, почти судорожно, отвела взгляд. Это было сильнее, чем она ожидала. Этот миг понимания, эта тень человечности на идеальной маске Рири, адресованная именно ей… Это отвлекало. А отвлекаться было нельзя. Её божество наблюдало. На платформе Сьюки поднял руку. В его пальцах сверкнул пистолет стартера. Тишина, и без того напряжённая, стала абсолютной, густой, как смола. — Удачи… или что вы там обычно желаете друг другу, — его голос прозвучал насмешливо и громко в тишине. Щелчок курка был сухим, как ломающаяся кость. Вслед за ним — не выстрел, а пронзительный, ледяной электронный вой, прорезавший воздух и впивающийся прямо в мозг. И они рванули. Лабиринт дышал. Влажный запах прелой листвы, свежесрезанного самшита и собственного пота висел в неподвижном воздухе. Стены из живой изгороди, в три раза выше человеческого роста, поглощали звук, превращая шаги в шорох, а голоса — в шёпот призраков. В наушниках у Юмэко голос Рири прорезал тишину, безжизненный и чёткий, как тиканье метронома: — Райан и Эмили движутся к центру по основному восточному проходу. Высокая вероятность, что карта у одного из них. Оба флага противника при игроках номер три и четыре. Они сейчас в девятом проходе, движутся вдоль западной границы. Юмэко, замершая на развилке, лишь слегка сжала губы. Она махнула рукой, и Дори, сливавшаяся с тенью у стены из плюща, тут же скользнула к ней. — Меняем курс, — прошептала Юмэко в микрофон, начиная бесшумно двигаться по узкому седьмому проходу, петлявшему параллельно девятому. — Цель — игроки три или четыре. Забираем хотя бы один флаг. Встреча у развилки перед третьим проходом. Дори, со мной. ЧАД. ГЛУХОЙ УГОЛ У ВХОДА. Чад прислонился к колючей стене из боярышника, поправляя манжет. Он только что отправил в «окаменение» один слишком самоуверенного новичка из команды Райана, когда из-за поворота, нарушив все ожидания, выскочили двое других. Они двигались не как растерянные овцы, а с внезапной, грубой слаженностью. Один сделал выпад, отвлекая, второй рванул вперёд и со всей дури вдавил ладонь в сенсор на груди Чада. Три неотвратимые секунды. — Чёрт подери, — его голос в наушнике прозвучал не яростно, а с ледяным, оскорблённым достоинством. — Я обездвижен. Глухой угол у восточного входа. Их двое. Похоже, работают по схеме. ЮМЭКО. ПРОХОД СЕДЬМОЙ. — Рири, — произнесла Юмэко. Ни тона просьбы, ни паники. Просто констатация факта, требующего немедленного решения. Ответ пришёл быстрее, чем эхо её шёпота: — Уже в пути. РИРИ. ЦЕНТР ЛАБИРИНТА. Рири не побежала — она исчезла с места. Её тело, низкое и стремительное, нырнуло в проход, игнорируя ветви, хлеставшие по лицу и рукам. Правила запрещали носителю карты так рисковать, но логика была проще: Чад — актив. Потеря актива неэффективна. Его восстановление — приоритет номер один. — Убегают в сторону шестого прохода, — донёсся в её наушник голос Чада, уже спокойный, аналитичный. — Двое. Флагов при себе не видно. Рири влетела в тупик у восточного входа. Чад стоял, застыв в нелепой позе, его обычная насмешливая усмешка сменилась холодной, сосредоточенной гримасой. Она не стала тратить время на слова. Её пальцы с силой вжались в его сенсор, отсчитывая три секунды. Система щёлкнула. — Приятно тебя видеть, — процедил Чад, едва придя в себя, и тут же выпрямил спину. Но Рири уже не смотрела на него. Она выдернула из-за пояса один из двух своих флагов и сунула его Чаду в руки. — Развилка у третьего прохода. Через две минуты, — бросила она, разворачиваясь. Её взгляд был прикован к тому месту, где скрылись двое нападавших. — Эй, а как же… — начал Чад, но Рири уже не было. Она растворилась в зелени шестого прохода, её браслет с картой мерцал в полумраке. Её новая цель была ясна: найти тех двоих, выйти на игроков номер три и четыре и забрать то, что им было нужно. Лабиринт сомкнулся вокруг неё, зелёный и безмолвный. ЮМЭКО. ЧЕТВЕРТЫЙ ПРОХОД.  Зелёная тишина девятого прохода была взорвана стремительным появлением двух фигур. Игроки №3 и №4 команды Райана, запыхавшиеся и сбитые с толку петляющим лабиринтом, замерли, увидев перед собой Юмэко. Она стояла ровно посередине прохода, будто ждала их на чаепитие, а не на охоту. Широкая, безмятежная улыбка озаряла её лицо. — Какая неожиданная встреча, — произнесла она, и её голос прозвучал почти ласково. Этого мгновения замешательства хватило. Из-за спины Юмэко, от тени самой изгороди, сорвалась Дори. Её движение было не бегом — это был взрыв контролируемого хаоса. Она пронеслась мимо Юмэко так быстро, что воздух захлопнулся за ней с хлопком. Игрок №3 даже не успел поднять руку для защиты. Ладонь Дори с силой шлёпнулась ему на грудь, и три секунды обратного отсчета замигали на его сенсоре, обездвиживая его с глупым, застывшим выражением шока. Игрок №4 отпрянул, инстинктивно развернулся и рванул прочь, в боковой проход, ведущий вглубь лабиринта. Дори, не издав ни звука, помчалась за ним, её смех — тихий, сдавленный визг — затерялся среди листвы. Юмэко даже не шелохнулась, чтобы помочь. Её внимание было приковано к окаменевшему игроку №3, а точнее — к бархатному чехлу у его пояса, откуда тускло светился светодиод флага. Она подошла, её движения были неторопливы, почти церемонны. Наклонилась, ловко расстегнула застёжку и вытащила трофей. Флаг был тёплым от тела и слегка влажным от пота. Она сжала его в руке, ощущая под пальцами пульсацию сигнала. Только тогда она подняла взгляд на застывшее лицо противника. Её улыбка сменилась лёгкой, ядовитой усмешкой. — Проиграть девчонке? — прошептала она, и в её голосе звенела не жалость, а холодное, почти научное любопытство. — Интересно, что ты почувствуешь, когда дело дойдёт до игры против Киры. Если, конечно, у тебя хватит наглости дойти до неё. Она не ждала ответа. Развернулась и бросилась бежать в том направлении, куда скрылись Дори и второй игрок. Её туфли бесшумно впивались в мягкую землю. В её ухе, почти сразу, раздался голос Дори, прерывистый от бега, но полный ликования: — Рири, со мной! Флаги у нас. Чад и Юмэко, можете двигаться к центру. Избегайте западной части — там сейчас суматоха, их команда мечется, как тараканы. Юмэко мысленно отметила: «Флаги у нас». Значит, Рири догнала второго и забрала и его флаг. Это было… стремительно. Слишком стремительно? Она бросила взгляд на воображаемые часы. Сколько прошло? Пятнадцать минут? Меньше? Адреналин искажал время. Не снижая скорости, она свернула в знакомый проход, ведущий прямо к сердцу лабиринта. Ей не нужна была карта на браслете Рири. Она провела здесь с Кирой бессчётное количество часов — сначала в качестве назойливого спутника, потом — в качестве одержимого исследователя каждой тропинки, каждой тупиковой ветви. Она знала этот зелёный кошмар наизусть. Каждый поворот, каждое место, где листва поредеет ровно настолько, чтобы пропустить луч лунного света. А Чад? Ему достаточно было один раз мельком увидеть схему, чтобы его фотографическая память запечатлела её во всех деталях. Он, вероятно, уже мысленно прокладывал три альтернативных маршрута к центру, попутно рассчитывая вероятности столкновений. В наушнике раздался его голос, низкий и наполненный привычной, немного циничной почтительностью: — Будет сделано, мэм. Юмэко не ответила. Она бежала, сжимая в руке чужой флаг, и её разум уже был там, впереди — у каменного пьедестала в центре, где им предстояло синхронизировать все четыре флага в десятисекундном окне. И дальше — дальше была Кира, которая наблюдала. И эта мысль придавала её ногам скорость, а сердцу — тот странный, сладкий ужас, ради которого она и жила. Юмэко вырвалась из последнего зелёного прохода на этот круг, её грудь вздымалась от бега, но в руках она крепко сжимала флаг. В самом центре возвышался пьедестал с четырьмя узкими гнёздами — алтарь, на который предстояло возложить трофеи. Воздух здесь был неподвижным и тихим, как в гробнице.  Она сделала шаг к пьедесталу, и в этот момент из тени напротив, от самого края камня, на неё ринулась Эмили. Её лицо было искажено не злобой, а отчаянной решимостью. Она была без флага, её задача была ясна — сорвать установку любой ценой. У Юмэко не было времени среагировать. Но он и не потребовался. Из прохода прямо за Эмили, бесшумной тенью, вынеслась Рири. Она двигалась с такой сокрушительной скоростью, что казалось, время для неё текло иначе. Её рука выстрелила вперёд не для захвата, а для точечного удара. Ладонь с силой врезалась в сенсор на спине Эмили ровно на три секунды, которые Рири, казалось, отсчитала в уме. Система издала короткий, унизительный писк. Эмили застыла на полпути к Юмэко, её тело сковала электронная немота, оставив только глаза — полные яростного поражения. Пыль, поднятая её резкой остановкой, медленно осела. Эмили, всё ещё замороженная в нелепой позе, с трудом перевела взгляд на Юмэко. На её губах дрогнула странная, горьковатая улыбка. — Примите мои поздравления, — выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло, но без злобы. Скорее, с оттенком… признания. Юмэко автоматически улыбнулась в ответ, её ум уже был на пьедестале, на таймере, на победе в игре. Поздравления? Да, конечно, мы близки к финалу. Ещё несколько секунд. Но затем её взгляд скользнул за слова — на лицо Эмили, на её глаза. Они были прикованы не к флагам в её руках. Они смотрели ей на руку. Точнее, на палец. На ту самую руку, которая сжимала флаг. И Юмэко поняла. Не сразу, а с запоздалой, леденящей ясностью. Эмили смотрела на едва заметную полоску белой кожи на её безымянном пальце — след от кольца, которое обычно там находилось. В глазах Эмили не было зависти. Было нечто более сложное: горьковатое восхищение, почти что профессиональное уважение к тому, кто выиграл главный, самый немыслимый приз во всей этой вселенной амбиций и интриг.  Поздравляю с твоей настоящей победой. С тем, что ты завладела ею. Волна чего-то острого и чужого — не гордости, не смущения, а внезапного, оголённого осознания — накатила на Юмэко. Она почувствовала, как её собственная, нарочитая улыбка на мгновение застыла, стала восковой. — Спасибо, — выпалила она, и её голос прозвучал резче, быстрее, чем она планировала. Она резко отвела взгляд, разрывая этот странный, интимный контакт. Не сейчас. Не здесь. Не с ней. Она рванулась к пьедесталу, её сердце билось уже не только от бега. Остальные тем временем беззвучно появились рядом. — Синхронизация по моему сигналу, — тихо сказала Рири, её пальцы уже парили над гнёздами. Чад и Дори вышли на каменный круг с противоположных сторон, завершив окружение. Ни слова больше не было сказано. Они встали вокруг пьедестала, каждый с флагом в руке — Юмэко, Рири, Чад, Дори. Дыхание выравнивалось, взгляды фиксировались на слотах. — Три… два… один… — отсчитала Рири, и её голос был ровен, как биение метронома. Четыре флага вонзились в гнёзда практически одновременно. Система на пьедестале замигала, проводя финальную верификацию. На экране у Руны, где-то за пределами лабиринта, должно было вспыхнуть зелёное подтверждение. Юмэко стояла, глядя на мигающий свет, но не видя его. В ушах ещё звучал тот странный тон в голосе Эмили. «Поздравления». Она медленно надела обратно обручальное кольцо, которое сняла перед игрой, чувствуя, как холодный металл впивается в кожу. Это была победа. Но в неожиданно тихом центре лабиринта, пахнущем сыростью и триумфом, она на мгновение почувствовала не вес завоёванного, а головокружение от высоты, на которую она забралась. И от того, что единственный человек, чьи поздравления имели бы для неё значение, наблюдал за этим с холодным, невыразительным лицом где-то там, далеко, на своей судейской платформе.

***

Райан стоял у подножия чёрной сцены, его кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони. Неудача в лабиринте была лишь фоном, шипящим шумом на периферии сознания. Настоящая рана зияла прямо перед ним, наверху, на освещённой платформе. Юмэко, всё ещё запыхавшаяся и сияющая от победы, что-то шептала на ухо Кире, склонившись к ней с фамильярностью, от которой у Райана свело желудок. И Кира… Кира слушала. Не отстранялась, не морщилась. Её профиль оставался бесстрастным, но она слушала. А потом Юмэко откинула голову назад и рассмеялась — звонко, беззастенчиво, и этот смех резал воздух, как лезвие. И в уголке её губ, ясно видимый при свете прожекторов, был чёткий, небольшой след синей помады. Не стёртый, не случайный. Вызывающе сохранённый, как трофей, как клеймо. Она даже не скрывает этого, — пронеслось в его голове, и ярость была такой острой, что на мгновение перехватило дыхание. Всё это время. Вся её игра, её намёки, её «помощь»… Это был просто спектакль. Изощрённое, жестокое представление для одной-единственной зрительницы. — Не расстраивайся, чувак, — голос Марка прозвучал рядом, и тяжёлая рука хлопнула его по плечу. — Победить Юмэко Джабами в её же игре — это как пытаться обогнать пулю. Ты далеко зашёл. Больше, чем кто-либо. Райан лишь резко пожал плечом, сбрасывая руку. Марк не понимал. Речь шла не о проигрыше в лабиринте. Речь шла о том, как его использовали в качестве дурацкой пешки в их токсичном, приватном балете. Как он позволил этой одержимой сумасшедшей сыграть на его амбициях, чтобы в итоге она могла подойти к своей… кем бы Кира для нее не была… с новой победной историей для шепота на ухо. Внезапно на сцену, с грацией хищной птицы, выплыл Сьюки. В руках у него был микрофон. Где-то сбоку один из его вечно вертящихся рядом «зверушек» снимал всё на камеру смартфона — вероятно, для «прямого эфира» в закрытых чатах, где и творилась настоящая университетская политика. — Ох, и кажется, я обещал вам сегодня две радостные новости, — его голос, масляный и полный скрытого веселья, разнёсся по двору. Он сделал драматическую паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием. — Во-первых, давайте, конечно, поздравим нашу дорогую Юмэко с ещё одной… предсказуемой победой. — Он повернулся к ней, его улыбка была шире, чем нужно. — Ведь никто в ней не сомневался, верно? Тишина в ответ была красноречивее оваций. Пробежал ропот — неодобрительный, шушукающий. Все ждали её провала. Ставка Киры была не демонстрацией веры, а провокацией, и многие положили крупные суммы на то, что высокомерие Совета наконец накажет себя. Теперь эти деньги текли прямиком в карман той самой «непогрешимой» пары. Горечь поражения Райана меркла перед этим всеобщим, финансовым и социальным, крахом. — Но, — Сьюки поднял палец, и в его жесте читалась театральная важность, — это всего лишь разминка. Вторая новость куда значительнее. Давайте же поздравим нашу… великолепную пару с официальным бракосочетанием! На секунду воцарилась полная, оглушительная тишина. Потом кто-то неуверенно хлопнул. Затем ещё один. И вот уже робкие, нарастающие аплодисменты катились по толпе — больше из вежливости и шока, чем из искренней радости. На сцене Кира медленно, с невозмутимостью королевы, подняла левую руку. Рядом Юмэко вскинула свою почти синхронно, но в её движении была лихорадочная, нетерпеливая энергия. Они повернули ладони наружной стороной вперёд. На безымянных пальцах, холодно сверкая в свете софитов, лежали парные обручальные кольца — тонкие, идеальные, неоспоримые. Какого… чёрта? Райан почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Это не могло быть просто помолвкой. Это выглядело… законченно. Совершившимся фактом. Юмэко сияла, её ухмылка была настолько широкой и безумной, что граничила с экзальтацией. Она выглядела так, будто только что поглотила солнце. Кира же просто сохраняла лёгкую, отстранённую улыбку, но её взгляд, холодный и тяжёлый, медленно скользнул по толпе и… остановился прямо на Райане. Это был не случайный взгляд. Это была демонстрация. Приговор. — Мы все ждали этого столько лет, не правда ли? — продолжал Сьюки, перекрывая аплодисменты. — Но, как ни радостно это событие, оно — не главное сегодня. — его голос внезапно потерял все игривые нотки, став низким и опасным. — Позвольте же мне наконец показать вам, почему наш новоиспечённый герой, Райан Адебейо, так отчаянно жаждал навредить нашей… неприкосновенной президентше. Он сделал едва заметный кивок оператору у главного экрана. Гибкий дисплей позади сцены, до этого показывавший только логотип игры, потемнел, а затем заискрился. Сердце Райана упало в пятки, а потом рванулось в горло с такой силой, что он едва не закашлялся. Он инстинктивно отшатнулся, словно от удара. Тишина над задним двором стала абсолютной, гнетущей, как перед ударом молнии. На гигантском экране застыл кадр: интерьер лифта из полированного дерева и латуни, зеркальная стена, в которой отражалось бледное, вспотевшее лицо мужчины средних лет — отца Райана. И чуть в стороне, не по-детски прямая, с темными, аккуратно уложенными волосами — Кира Тимуров. Ей на вид одиннадцать, двенадцать лет. Тишина во дворе стала гробовой. Шёпот, нараставший секунду назад, смолк, подавленный весом открывающейся бездны. Райан не верил своим глазам. Но он верил дате. Он верил мелькнувшему на заднем плане знакомому лифту. Он верил той леденящей уверенности, что шла от этой девочки на экране. Студенты вокруг него зашептались снова, но теперь это был шепот ужаса, осознания, любопытства, переходящего в жадность. Игра была окончена. Начиналось нечто иное. И из динамиков, с лёгким шипом устаревшей записи, полился голос. Мужской, сытый, пропитанный чувством собственной изворотливости. — …нужно протолкнуть эти активы через наш фонд в Цюрихе, пока большие дяди не начали пристально следить, — звучал голос отца Райана, смакующий каждый слог. — Принцип прост, как мы и договаривались: чем меньше у меня фиктивно остаётся на бумаге, тем охотнее эти голубки несут свои деньги в «спасение детей», считая это высокодуховной благотворительностью. Игра на их тщеславии, ничего личного. Просто бизнес. На экране Кира держала в руках тонкую, в кожаном переплёте книгу. Страница, которую она вот-вот должна была перелистнуть, замерла. Её пальцы, лежавшие на бумаге, непроизвольно сжались, смяв тонкий пергамент у самого корешка. Без малейшего изменения в выражении лица, абсолютно естественным движением — будто поправляя ремешок или отводя со лба непослушную прядь — она провела указательным пальцем по боковой грани своих умных часов. На экране в уголке мелькнула едва заметная красная точка. Конечно, на тот момент отец Райана не знал, что чертовы часы записывали каждый звук. — Ох, мне хватит того, что я похлопаю глазами на благотворительном гала-ужине, — продолжал Адебейо, и в его голосе зазвенел тот самый циничный, самодовольный смешок, который резал слух, как ржавая пила по металлу. — Этим богатым ублюдкам, в сущности, плевать, на что тратятся их миллионы. Главное — то самое тёплое ощущение социальной значимости, что они получают, осеняя нас, грешных, своим золотым дождём. И мы им это обеспечим, не так ли? Самый прибыльный бизнес — продажа иллюзий, особенно тем, кто считает себя слишком умным, чтобы в них верить. На экране лицо Киры оставалось каменным. Но в её глазах, холодных и всевидящих, что-то изменилось. Не эмоция — скорее, фокусировка. Как у хищника, окончательно определившего слабое место жертвы. Вероятно, в тот момент внутри Киры что-то щёлкнуло. Не сердце. Скорее, логический затвор. Защёлка, фиксирующая решение. — Ах, да, насчёт этих часов… — его голос снова вернул её к реальности лифта. — Мой сынишка Райан просто бредит этой моделью. Дорого? Пустяки. Неважно, что подумают эти… ну, в общем… Он чуть не сорвался, едва поймав себя на краю пропасти, но его тон, полный снисходительного презрения, выдавал истинное отношение. — Главное, чтобы моя семья была в достатке. Мы заслужили свой кусок пирога, и я не позволю каким-то… Он не успел договорить. Кира медленно, с почти церемониальной, театральной чёткостью, закрыла книгу. Звук захлопывающейся обложки — хлоп! — прозвучал в натянутой тишине лифта (и теперь, громко, над всем задним двором) с резкостью пистолетного выстрела. Господин Адебейо на мгновение захлебнулся собственной тирадой, прерванный этим неожиданным, властным звуком. Его улыбка застыла. Кира повернула к нему голову. Её лицо оставалось маской абсолютного, невозмутимого спокойствия, высеченной из мрамора. Но глаза… её глаза устремились на него с такой пронзительной, безжалостной ясностью, что улыбка мгновенно сползла с его лица, уступая место растерянности, а затем и быстро нарастающей панике. Он увидел в них не гнев ребёнка, а холодный расчёт верховного судьи. — Простите за беспокойство, — её голос на записи был тихим, почти шепотом, но каждое слово было отточенным лезвием, падающим с идеальной траекторией. — Но вы уверены, что камеры наблюдения в этом лифте не оснащены функцией записи звука? Отец Райана замер, как вкопанный. Телефон в его потной ладони дрогнул и чуть не выскользнул. Его глаза, широко раскрытые, выражали шок, стремительно перерастающий в животный, неприкрытый ужас. Он всё понял. Понял, что она слышала. Понял, что она поняла. Понял, что он совершил непростительную, идиотскую ошибку, хвастаясь преступлением перед ребёнком из семьи, чьё влияние он сам же пытался использовать. — Я просто подумала, — продолжила Кира, её губы тронуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку, но абсолютно лишённое тепла — ледяную гримасу, от которой кровь стыла в жилах. — Как… эффектно прозвучала бы подобная аудиозапись, если бы её… скажем, включили вместо трогательного благотворительного ролика на вашем же ближайшем гала-вечере. На этом кадр и обрывался. Последнее, что видели зрители — это лицо взрослого мужчины, искажённое чистым, немым ужасом перед одиннадцатилетней девочкой. Экран погас. Наступила тишина, более оглушительная, чем любой рёв. А потом двор взорвался. Не аплодисментами — шёпотом. Гулом десятков, сотен голосов, сливающихся в одно потрясённое, жадное бормотание. Взгляды, полные ужаса и восхищения, метались от неподвижной фигуры Киры на сцене к Райану, застывшему внизу, лицо которого было белее бумаги. Сьюки на сцене стоял с едва сдерживаемым, почти религиозным восторгом, наблюдая за реакцией толпы — за тем, как он мастерски обрушил этот хаос. А Кира… Кира просто смотрела вперёд. Лёгкая, едва уловимая улыбка играла на её губах. Не злорадная. Скорее… удовлетворённая. Удовлетворённая тем, что наконец-то поставлена точка в старой, пыльной истории. И тем, что все теперь видят то, что она знала всегда: мир — это шахматная доска, а она родилась, чтобы играть королями.