она носит поцелуи как аксессуар

Знаете, какое место в этом университете Юмэко Джабами считает самым священным? Не игровые залы, где ставкой служат состояния и судьбы. Не зал заседаний Совета, где её возлюбленная вершит свои холодные судьбы. И уж, конечно, не этот кабинет с панорамными окнами, где директор Романофф восседает за своим дубовым монолитом письменного стола, словно жрица перед алтарем светской власти. Нет. Её святилище — библиотека. Там, в полумраке, между рядами фолиантов, пахнущих пылью и временем, она когда-то впервые осознала простую и ужасающую истину: мир — это хаос, бессмысленный и прекрасный в своём безумии. И лишь одна сила способна придать этому хаосу форму, наделить его строгой, неумолимой логикой.  Сила по имени Кира Тимуров. И сейчас, наблюдая, как профиль её невесты, выточенный изо льда и решимости, обращён к директору Романофф, Юмэко ловит себя на мысли, что это знание ничуть не изменилось. Оно лишь обрело плоть, кровь и вкус — вкус голубой помады на её собственных губах. Ревность? Нет. Это чувство слишком примитивно, слишком человечно для того, что пылает в её груди. Это не ревность. Это — зависть. Глубокое, философское негодование того, кто знает Истину, вынужденную наблюдать, как её Воплощение тратит своё бесценное внимание на кого-то другого. Как солнечный луч, способный оживлять и испепелять, падает на пылинку. Но как можно не любить её, когда она говорит вот так? — мысль стучит в висках в такт каблукам Киры, отстукивающим на паркете безжалостную доминацию. Кира не сидит. Она занимает пространство, опираясь ладонями о спинку кресла, её поза — это не просьба, это ультиматум. Голос, ровный и весомый, как отполированное лезвие, рассекает натянутый воздух кабинета. — То, что мы предлагаем, — это не бойня. Всё будет происходить в стерильных условиях, под наблюдением лучшего медицинского персонала. Статистически, это не опаснее урока органической химии. Однако, педагогическая ценность — формирование у студентов стрессоустойчивости и принятия решений в условиях предельной ответственности — несопоставимо выше. И, Боже правый, если бы не та едва заметная, почти несуществующая искра в глазах Киры, которую видит только она, Юмэко ни за что не поверила бы в искренность её слов. Возможно, и директор Романофф, с её обострённым чутьём на ложь, тоже не верит. Но в этом и есть гениальность Киры — она говорит правду, просто её правда страшнее любой лжи. Не в силах более сдерживать восторг, Юмэко издаёт лёгкий, почти воздушный вздох, привлекая к себе внимание. Её пальцы скользят по корешку дорогой книги на полке, будто по струнам невидимой арфы. — Это же так… возвышенно романтично, — её голос — шёлковый соблазн, контрастирующий с металлом в интонациях Киры. — Напоминает старинные дуэли чести, не правда ли? Когда принципы ценились выше жизни. Директор Романофф медленно переводит взгляд с Киры на Юмэко. Её ухоженное лицо, маска добропорядочности и контроля, не дрогнуло. Но глаза, холодные и проницательные, сузились, сканируя Юмэко с ног до головы с опасным, оценивающим любопытством. — Ты почти убедила меня, Кира, — произносит она, и каждый слог налит скрытой угрозой. Её взгляд, будто шип, застревает в Юмэко. — Но зачем ты привела на эту встречу свою… невесту? Разве наши переговоры требуют присутствия зрителя? Воздух застывает. Кира не двигается, но Юмэко чувствует, как напрягаются мышцы её спины под строгим покроем пиджака. Она видит, как челюсть Киры сжимается на долю секунды — микроскопический признак раздражения, невидимый для кого бы то ни было. Её взгляд, тяжёлый и неумолимый, скользит к Юмэко, и в нём — безмолвный вопрос, приказ и предупреждение одновременно. И Юмэко отвечает. Не словами. Она позволяет своей улыбке расцвести ещё шире, стать ещё более ослепительной и безумной. Она кивает, почти незаметно, давая разрешение.  Возможно, ей следовало бы сделать лицо серьёзным, но разве может она скрывать блаженство, когда её богиня благоволит ей, даже в своём гневе? Кира возвращает взгляд директору, и её голос обретает новую, отточенную до бритвенной остроты грань. — Она настояла, — констатирует Кира, и в этих словах — не оправдание, а констатация непреложного факта, такого же, как сила притяжения. — И, если уж на то пошло, я считаю её присутствие оправданным. Ваша супруга, если не ошибаюсь, отличается… ревнивой натурой, когда дело касается вашего внимания. — она делает микроскопическую паузу, позволяя яду сравнения просочиться в сознание. — И, если говорить откровенно, миссис Романофф, моя невеста в этом отношении ничуть не лучше. Директор Романофф замирает. Затем медленно, будто с огромным усилием, откидывается на спинку своего кресла. Глубокий, усталый вздох, в котором — вся тяжесть управления этой цирковой ареной гениев и маньяков, вырывается из её груди. Она складывает руки на столе, и её пальцы, украшенные единственным, но безупречным перстнем, смыкаются в замок — жест капитуляции и принятия неизбежного. — Я не могу одобрить эту… игру, Кира. Ты же сама понимаешь это. Что я скажу Совету попечителей? «Извините, мы вводим в учебный план фехтование до первой крови»? Они подумают, что мы сошли с ума. — Напротив. Мы скажем, что возрождаем аристократическую традицию дуэлей чести, — её голос был ровным, будто она зачитывала доклад. — Ту, что столетиями была краеугольным камнем воспитания воли и ответственности в лучших европейских университетах. Мы покажем попечителям, что их инвестиции идут на формирование не просто студентов, а будущей элиты с железной волей, для которой принципы — не пустой звук. Это не удар по репутации. Это — её упрочнение. На её месте я бы уже согласилась. Я бы упала на колени и целовала край её платья, лишь бы услышать этот голос, вещающий истину, — пронеслось в голове у Юмэко. Жаркая волна прокатилась по её коже при одной лишь мысли. Но Кира не разрешает становиться на колени. Это… проблематично. Это лишает меня единственного способа выразить весь этот восторг, всю эту преданность, что разрывает меня изнутри… Она чувствовала, как мысли путаются, превращаясь в сладкий, густой хаос. Нужно было сосредоточиться. Быть полезной. Быть оружием в руках своей богини. И тогда Юмэко сделала шаг вперёд. Её голос, обычно игривый и певучий, внезапно приобрёл стальные, аналитические нотки, заставившие директора перевести на неё удивлённый взгляд. — Райан выходит из-под контроля. Он пришёл сюда не за знаниями, а за местью, — произнесла она, и каждое слово било точно в цель. — Он — нестабильный элемент в нашей уравновешенной экосистеме. Если мы не дадим ему легальный, контролируемый нами канал для выплеска этой энергии, его обида и ярость найдут себе уродливое и непредсказуемое применение. Потасовка в общежитии, которая закончится переломом? Или, что куда хуже, настоящий скандал в прессе с настоящими жертвами? Наш поединок — это не провокация. Это предохранительный клапан. Мы заменяем потенциальный взрыв — управляемым горением. И ух ты… Откуда во мне такие слова? — мелькнуло у неё внутри с лёгким удивлением. Но это не имело значения. Имело значение лишь то, что Кира смотрела на неё. Не с укором, а с тем редким, едва заметным блеском в глубине ледяных глаз — блеском одобрения. Гордости. И в этот миг Юмэко почувствовала себя на вершине мира. Директор Романофф замерла, её взгляд метнулся от холодной уверенности Киры к опасному, внезапно проявившемуся интеллекту Юмэко. Она искала изъян в их логике, слабину, но натыкалась лишь на безупречно выстроенную стену аргументов. — Я… — начала она и замолчала. Глубокий, почти безнадёжный вздох вырвался из её груди. Это был звук капитуляции. Она откинулась на спинку кресла, и в её позе читалась усталость от постоянной необходимости управлять этим питомником гениев и монстров. — Боже, — тихо прошептала она, закрывая глаза на секунду. — Если это каким-то образом станет достоянием общественности и выльется в скандал… Клянусь, я просто переложу всю вину на тебя, Кира. Всю. От первой и до последней капли. Юмэко не смогла сдержать лёгкое, счастливое хихиканье. Оно прозвучало не вызывающе, а почти восхищённо. Какой взрослый ответ, — подумала она. Не «нет». Не морализаторство. А холодный, циничный расчёт и договорённость. Идеальный финал для их маленького спектакля. И пока директор Романофф мысленно составляла оправдательные письма для попечителей, Юмэко уже строила планы. Как только они выйдут из этого кабинета, она прижмёт Киру к ближайшей стене, в тени какой-нибудь античной колоннады. Она будет целовать её до тех пор, пока в её лёгких не кончится воздух, пока её губы не онемеют, а разум не растворится в этом сладком, всепоглощающем торжестве.

***

— Не знал, что в вашем арсенале развлечений числится и… кружок фехтования, — фраза, призванная прозвучать небрежно, вышла сдавленной и нервной. Вокруг царила отлаженная, почти церемониальная суета. Чад, с маской деланной скуки на лице, расставлял по периметру стилизованные под старину лакированные аптечки. Руна, уткнувшись в планшет, чьё холодное сияние подчёркивало резкие черты её лица, что-то мониторила, её пальцы порхали по экрану с хирургической точностью. Была ли это игра? Поединок? Или тщательно инсценированный акт жертвоприношения с заранее предрешённой развязкой? Для посвящённых ответ был очевиден. Юмэко, прислонившись к стойке с рапирами, чьи клинки отсвечивали тусклым серебром в полумраке, наблюдала за ним с выражением сладкого, почти материнского любопытства. Её поза была воплощением небрежной грации, но в огромных, поглощающих свет глазах таилась энергия сжатой пружины. — Ну, мы тут не только в карточные да настольные игры играем, — она сделала лёгкую, театральную паузу, её взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользнул вниз, к его руке. — А как поживает твой пальчик? Надеюсь, опыт с гильотиной не отбил у тебя вкус к… острым ощущениям? Райан инстинктивно сжал кулак, сухожилия на тыльной стороне ладони напряглись. — Он заживает, — пробормотал он, избегая её взгляда. — Но эта Мэри… она клинически сумасшедшая. В её глазах нет ни капли сожаления. О, но Мэри-то — душка, — пронеслось в голове у Юмэко с внезапным приступом нежности. Если уж быть до конца честной, она, пожалуй, самая милая и простая в нашем Совете. Её безумие — такое честное, прямое, почти инженерное. В нём нет подтекста, лишь чистая, незамутнённая одержимость процессом. Это восхищает. — Дорогой мой, — мягко, но неумолимо возразила Юмэко, — это ведь ты собственноручно, без какого-либо принуждения, возложил свою плоть на алтарь игры. Гильотина была всего лишь инструментом. Ты — доброволец. А принуждение в нашем цирке — самый банальный и, честно говоря, скучный грех. Он лишает процесс всей его… возвышенности. Её взгляд, словно бабочка, порхающая над полем боя, оторвался от него и перенёсся на другой конец зала. Рири стояла недвижимо, как изваяние из слоновой кости, в то время как Мэри, с сосредоточенным видом гениального часовщика, поправляла застёжку на её защитном жилете. Чья-то рука — Юмэко не видела чья — на мгновение коснулась пряди тёмных волос Рири, поправляя её. Картина была до странности мирной, интимной, и оттого — зловещей в своей обыденности. — Я не мог предугадать, что исход обернётся… подобным, — проговорил Райан, и в его голосе вновь зазвучала знакомая, жалкая нота самооправдания, попытка переложить ответственность на чужие плечи. И в этот миг что-то щёлкнуло внутри Юмэко. Сладкая, игривая улыбка не покинула её губ, но в глубине тёмных, бездонных зрачков вспыхнули и погасли ледяные искры. Как же он безнадёжно предсказуем. Этот вечный поиск виноватых. Эта инфантильная вера в то, что мир должен подстилать соломку. Я не припоминаю, чтобы он хоть раз просто сказал «нет». — И теперь, — её голос приобрёл лёгкий, почти невесомый стальной оттенок, едва уловимый шипящий звук, — ты собрался фехтовать. До первой крови. Надеюсь, на сей раз исход тебе вполне ясен? — Ага, — Райан выпрямил спину, пытаясь влить в свою позу решимость, которой не было в глазах. — Я должен ранить Рири. Довести поединок до первой крови. Тихий, серебристый, словно перезвон хрустальных колокольчиков, смешок Юмэко прозвучал в каменном подвале резким диссонансом. Она медленно, почти с жалостью, покачала головой, смотря на него с безграничным, почти научным любопытством энтомолога, наблюдающего за редким, но предельно глупым насекомым. Ранить Рири?.. О, какая трогательная, какая колоссальная, какая восхитительно комичная самонадеянность.

***

Юмэко, словно тень, скользнула через толпу и заняла своё законное место — на подиум рядом с Кирой. Её движения были исполнены кошачьей грации: она поправила складки своей формы, и с лёгким, едва слышным шорохом шелка опустилась на подиум, придвинувшись к Кире так близко, что их плечи почти соприкоснулись. Это был не просто жест близости; это был ритуал, молчаливое утверждение своего статуса, своей принадлежности. И, Боже правый, сколько же народу собралось. Амфитеатр зала был переполнен, и гул голосов напоминал отдалённый шум прибоя перед бурей. Противостояние с сильнейшей тройкой Совета всегда вызывало ажиотаж, но на сей раз в этом гуле слышалась и нота разочарования. Все знали, что на сцене будет Юмэко, заняв позицию выше Дори. Жаль, — мелькнуло у Юмэко с лёгким уколом ностальгии. Настоящий, искренний хаос Дори был бы куда зрелищнее. Она бы выбила из этого высокомерного ничтожества всю дурь вместе с предрассудками. Но нынешний спектакль требует не грубой силы, а… хирургической точности. Рядом с ней Кира сидела с царственной неподвижностью, её профиль был выточен изо льда и концентрации. Не поворачивая головы, лишь слегка скосив взгляд, она нарушила тишину, что висела между ними. Её голос был низким, предназначенным лишь для одной пары ушей. — Итак, — её голос был тихим, но весомым, словно отполированная галька, упавшая в колодец, — у вас с Рири есть план? Юмэко притворно надула губы, изобразив наигранное оскорбление. Её глаза, огромные и сияющие, расширились с комической театральностью. — С чего ты взяла, любимая? — её голос был сладким, как шёлковый яд. — Разве я способна на нечто столь банальное, как заранее продуманный сценарий? Кира издала короткий, сухой звук, нечто среднее между смешком и фырканьем. В нём не было веселья, лишь сокрушительная уверенность. — У вас всегда есть план, — парировала она, и её взгляд, холодный и пронзительный, на мгновение впился в Юмэко, прежде чем вернуться к сцене. — И что поразительно: о нём, кажется, осведомлён каждый член Совета. За исключением меня. В груди Юмэко вспыхнул знакомый, сладкий восторг. Она ухватилась за эту крошечную щель в её броне, за этот намёк на что-то, что можно было бы с натяжкой назвать обидой. — О, дорогая, — прошептала она, соблазнительно наклонившись ближе и проводя кончиками пальцев по бедру Киры сквозь тонкую ткань её брюк. — Ты ревнуешь? Кира не пошевелилась. Она не отводила взгляда от Рири, замершей на сцене в позе идеального, безмолвного оружия. Но Юмэко чувствовала, как под её пальцами напряглись мышцы.  Забавный факт о Кире Тимуров, — мысленно отметила Юмэко с нежностью маньяка. Какой бы собранной и безэмоциональной она ни казалась, в действительности, из них троих — именно она переживает и прокручивает в голове каждый исход больше всех. Она — архитектор этого мира, и её страх не за себя, а за целостность своей идеальной конструкции. — Ревнуют лишь те, кто не уверен в себе, — ровным, бесстрастным тоном констатировала Кира, отсекая попытку манипуляции. Но Юмэко уже вошла во вкус этой игры, этого танца на лезвии. — Значит, ты считаешь меня неуверенной в себе? — настаивала она, намеренно искажая её слова, закручивая спираль их диалога в тугой, опасный узел. Кира резко, с раздражением, цокнула языком. Этот крошечный, непроизвольный звук был для Юмэко слаще любой похвалы. — Ты прекрасно поняла, о чём я, — её голос приобрёл стальное, нетерпеливое лезвие. — Так в чем замысел этого представления? Каков ваш ход? На губах Юмэко расцвела медленная, сияющая, откровенно восторженная улыбка. Наконец она отвела взгляд от лица своей невесты и устремила его на сцену, где начинался их спектакль. — О, план… — её шёпот был полным сладкого, безрассудного предвкушения. — Он настолько восхитителен, что директор Романофф, когда до неё дойдут вести, схватится за сердце и устроит разнос каждому из нас за беспрецедентное безрассудство. И, разумеется, всю вину, как это всегда и бывает, возьмем на себя я и Рири. В этом не было ни капли сомнения. Это был не просто план — это был закон их существования, священный и нерушимый. Они были готовы на всё — на любое безумие, на любой скандал, на любое падение. Что угодно, лишь бы оградить от малейшей угрозы, от малейшей пылинки их солнце, их ось, их причину — Киру. — Но не отвлекайся от шоу, любовь моя, — прошептала Юмэко, её губы почти коснулись уха Киры, а взгляд уже был прикован к арене. Внизу, в ослепительном круге света, спектакль достиг своей кровавой кульминации. Воздух резали не крики, а свист рапир — стальной диалог, полный лживых выпадов и смертоносных истин. Райан, с лицом, искажённым адреналином и отчаянием, пошёл в яростную, неистовую атаку. Его удар был грубым, направленным в грудь — отчаянная попытка ранить, а не победить по правилам. И тогда Рири совершила нечто невозможное. Её левая рука, до этого момента расслабленно согнутая у бедра, метнулась вперёд со скоростью, не оставляющей места для рефлексии. Но не для блока. Она просто раскрыла ладонь. И голой кожей, с хрустящим, влажным щелчком, схватила за самый кончик клинок Райана, останавливая его намертво в сантиметре от своей груди. Сталь завизжала, царапая кожу, и алая нить тут же выступила между её пальцами, но её хватка не дрогнула. Это был не приём фехтовальщика. Это был акт абсолютного, почти божественного презрения к опасности и к самому противнику. В тот же миг, пока Райан застыл в ступоре, глядя на свою рапиру, зажатую в чужой окровавленной руке, рапира Рири описала короткую, убийственно точную дугу. Не укол, предназначенный для зачёта очков. А короткий, сокрушительный тычок плашмя, направленный прямо в живот, ниже рёберной дуги. Звук был глухим, влажным, лишённым металлического звона — звук воздуха, вырванного из лёгких. Райан сложился пополам с тихим, похожим на всхлип стоном, его собственная рапира с грохотом покатилась по полу. Юмэко, затаив дыхание, прильнула к перилам ложи. Она почти была уверена, что видит на губах Рири то, что для любого другого человека было бы улыбкой. Всего лишь лёгкий, едва заметный изгиб в уголках губ, застывший на её обычно бесстрастном лице. И этот намёк на выражение был в тысячу раз страшнее любой гримасы ярости. — Смотри, — беззвучно прошептала Юмэко, обращаясь к Кире, но не отрывая взгляда от зрелища. — Смотри на его лицо. Страх на лице Райана был неописуем. Это была не просто боль от удара или унижение от поражения. Это было экзистенциальное осознание. Осознание того, что он столкнулся не просто с превосходным бойцом, а с существом, чья воля и хладнокровие лежат за гранью человеческого понимания. Он смотрел в глаза Рири и видел в них не злорадство, не гнев, а… пустоту. Бездонную, идеальную, всепоглощающую пустоту, в которой его собственный страх отражался с ужасающей чёткостью. Словно по невидимому сигналу, зал взорвался движением. Ещё не смолк гул от падения Райана, а Мэри, до этого застывшая в тени подобно мрачной статуе, уже сорвалась с места. Её движение было не просто бегом — это был короткий, яростный бросок, стремительный и точный, как удар её любимой гильотины. Она достигла Рири за мгновение, её пальцы, обычно такие ловкие и безжалостные, с неожиданной осторожностью обхватили запястье возлюбленной, не окровавленное, а то, что всё ещё сжимало рапиру. В её глазах, обычно горящих холодным огнём одержимости, плескалась странная, почти животная тревога. Она что-то быстро и отрывисто говорила, склонившись к самому лицу Рири, её слова были потеряны в общем гуле, но напряжение в позе кричало громче любых слов. И в этот же миг, как отражение в зеркале, пришла в движение и Юмэко. Она не бросилась, не побежала — она сорвалась с своего места на подиуме. Спускаясь по лестнице, она не сводила горящего взгляда с двух фигур в центре арены.