Баллада о костях и воронах

1 ноября 1887, Круг Камней, Гленмурн, Шотландия

Звук был настолько громким, что Ксандеру пришлось выронить револьвер и закрыть уши руками. Слишком громко, слишком пронизывающе, слишком реально и неестественно одновременно. Тьма поглощала все вокруг, лишь луна освещала появляющееся из темени силуэты, окрашивая их тела в серебристое сияние. Только вот, чьи это тела? Он посмотрел на ведьму. Её глаза бегали, грудь часто поднималась, как после долгой тренировки, по щекам текли горячие слезы. Почему-то, её жалкий вид разозлил его. Наверное, это всё она. Сожгла в этом костре дурман, из-за чего ему видится всякое… По ладоням потекло что-то горячее. Ксандер убрал дрожащие руки от ушей. Пронизывающий до костей крик прекратился, или был заглушен ветром и звоном в ушах, или странным шёпотом, доносившемся словно из глубин елового леса. Ведьма под ним закричала. Это звук был пропитан болью и отчаянием, словно ей причиняли невыносимую боль. Хотя что может быть хуже двух серебряных пуль? Она подняла непростреленную руку и схватилась за голову, её пальцы путались в чёрных, окровавленных прядях, пока она срывала горло в крике. Проклятая ведьма, она заслуживает эти страдания. Ведомая желанием и тягой к запретному, она нарушила равновесие и за это получила Божественную кару. Она, как и все остальные из её вида, обречены на вечные страдания в Аду. Ксандер поднял с земли револьвер и направил его ей прямо в сердце. Ведьма дернулась в отчаянной попытке сохранить себе жизнь, но это было бессмысленно. Её смерть — неизбежность, заложенная природой. То, отчего не сможет убежать ни один грешник. И вновь крик. Он не сдержал приглушенного стона, когда закрыл уши руками, отчаянно пытаясь скрыться от этого леденящего душу крика. Это было похоже на вой тысячи грешников, на головокружащие пение стали, на стаю неугомонных воронов, на крик самой Смерти. Словно её холодные пальцы касались его затылка, путались в его волосах, оставались привкусом гниения на губах. Этот звук ломал кости, рвал кожу, уносил души, он был везде и повсюду, в голове, в теле, в сердце, внутри и снаружи, он поглощал и сжигал, он заставлял желать и молить о смерти. Боль, боль, боль. Его голова была готова взорваться, никакие тренировки не готовили Ксандера к такому. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью, пачкали шею и воротник, были символом его бессилия против… Он не знал, против кого. Или чего. Тени начали шевелиться. Их витиеватые силуэты стали чётче, словно они наконец обрели форму, начали двигаться, теряясь во тьме и появляясь вновь. И они приближались. Это ведьма. Это все ведьма. Она хочет его запутать, запугать, сломать его разум. Ксандер вскочил на ноги и выстрелил в одну из теней. Крик прекратился, но на его место вернулся шепот. Он не понимал слов, не различал букв, лишь ощущал, как холод этого шёпота проникал под кожу, как ужас растекался внутри, как что-то неестественное заставляло всё его существо дрожать. Кто-то схватил его сзади. Длинные, липкие пальцы обхватили шею, перекрывая дыхание. Его затылок окатило холодным, как Смерть, дыханием. Сбоку что-то треснуло, и всё вокруг озарило ярким светом. Лишь на мгновение, на один удар сердца, но то, что он увидел, Ксандер не забудет никогда. *** Мораг прикусила губу, чтобы не заскулить от головокружащей боли. Она через силу перевернулась на бок, прижимая раненную руку к груди, из губ вырвался заученный шепот целительного заклинания. Слова терялись в шуме, издаваемом Сидами, но слова сочились, как и кровь между пальцами. Все внутренности словно превратились в кашу, тысячи игл впивались в кожу, огонь тек по венам, и все из-за рвущихся нитей мироздания, в эту ночь таких же тонких, как паутина. В основном, Сиды не представляли опасность для людей. Далеко не в каждом уголке мира завеса истончается достаточно, чтобы их пропустить, но Гленмурн находился слишком близко к одному из таких мест. Мораг должна была защищать эту деревню, этих людей. Должна была закончить ритуал и не повторить судьбу матери… Горькие слезы покатились по лицу вперемешку с кровью и грязью. Перед глазами вспыхивали полные крови улицы, мертвые лица, изуродованные тела невинных людей. Чувство вины и ненависть к охотнику сжигали изнутри, мешая дышать, а рука горело пламенем, словно кто-то ставил туда клеймо. Возможно, так и было. Сзади послышался выстрел, и Мораг дрогнула. Шепот усилился, а после, с громкими треском, вспыхнул яркий свет. Ведьма закрыла глаза руками, пряча свой взор от губительных Сидов, хотя в душе понимала, что это бессмысленно: она больше не способна им противостоять. В воздухе появился лёгкий аромат рябины с нотами омелы. Он пробрался в её лёгкие, очищая их от давления Сидов и даря странное ощущение лёгкости в этом мраке. Свет потух, в воздухе раздался мужской крик, и все это в перемешку со скрежетом, чем-то похожим на петли ржавых дверей. А потом… ничего. Все затихло, ветер перестал трепать волосы, шепот прекратился. Все стало тихим, мёртвым, не осталось даже шуршания листьев, звона в ушах, звуков чьего-либо присутствия. Мораг закрыла и открыла глаза насколько раз — тьма. Даже луна не помогала разглядеть мир вокруг. Она коснулась своего лица пальцами здоровой руки, провела ими по коже, собирая грязь и кровь, а потом коснулась ушей. Боль пронзила голову, и Мораг глухо застонала. Пытаясь встать на ноги, ведьма держалась за простреленную руку и стискивала зубы чтобы не всхлипнуть. Кровь сочилась сквозь пальцы, но, благодаря заклинанию, боль начала утихать. Мораг не сможет полностью исцелиться без нужных зелий, но даже это приносило облегчение. Дикий взгляд охотника не выходил у ведьмы из головы. Медовые, как цитрины, глаза, за которыми скрывалась холодная ненависть и желание причинить боль, будут снится ей в кошмарах. Мораг дернула головой. Она тяжело встала на ноги, покачиваясь, и медленно направилась в сторону потухшего костра. Из него исходил сильный запах ритуальных трав, которые она сожгла прежде, чем ей помешали. Скорее всего, Сиды разожгли костер, а запах трав из отпугнул. И ведьма знала, куда они направились. Слезы вновь наполнили глаза, грудь сдавило от тянущей боли. Мысль о том, что скоро Сиды доберутся до поселения вызывала тошноту, и Мораг благодарила Морриган за то, что ничего не ела со вчерашнего вечера. Точнее, позавчерашнего. Затуманенный слезами взгляд направился в сторону потухшего костра. — Teine, — шепнула она, и пламя в обугленном кругу вспыхнуло вновь. Мораг долго моргала, привыкая к свету, и только после смогла оглянуться. В Кругу Камней царил хаос. Разбросанные травы застилали землю, упавшие свечи валялись в собственном воске. В некоторых местах земля обуглилась, а в других — была украшена алыми пятнами. В глаза бросился блеск, и с облегченным всхлипом, Мораг бросилась к ритуальному ножу. Холодная рукоять совсем немного успокоила, и она смогла наконец очистить голову от вязкой дымки паники. Тишину разрезал приглушенный стон, раздавшийся за спиной. Мораг выкинула здоровую руку с кинжалом, игнорируя ноющую боль, и всмотрелась в темноту, что находилась за пределами Круга. Охотник. Мораг увидела, как, с тяжёлым вздохом, он поднялся с лежачего положения. Оказавшись на коленях, он согнулся и закрыл глаза руками. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась, его дыхание было прерывистым, сдавленным, словно что-то давило ему на лёгкие и мешало дышать. Мысли Мораг вновь затуманились, на этот раз гневом. Все ещё держа в руках нож, она медленно приблизились к Охотнику. Инстинкты кричали перерезать ему глотку и принести Сидам в качестве жертвы, но что-то в его позе, в его тяжёлом дыхании, в том, как его плечи подрагивали, заставило её подумать дважды. Охотник застыл и медленно поднял голову, когда услышал шаги Мораг. Глаза ведьмы расширились, когда она встретилась с ним взглядами, и чуть не выронила нож от осознания. Шея и лицо мужчины были покрыты порезами и синяками. Из ушей и раны на голове текла кровь, а его глаза… вместо медового — бледно белая пелена, похожая на вязкий туман. Охотник моргал, один раз, второй, пытаясь что-то разглядеть в той тьме, в которую он погрузился навсегда. Мораг знала, что с ним произошло. За ту короткую вспышку света, он увидел Сидов. Их ослепительную красоту, которую не могут вынести простые смертные, их летальную грацию, этот невыносимый для людских глаз лоск и ту боль, что приходит вслед за восхищением. Охотник попросту не выдержал их совершенства. Мораг знала — из рассказов матери и тех, кому удалось выжить после встречи с Сидами, — что он прикоснулся к грани, за которую людям не стоит заходить. Сиды не прощают тех, кто увидел их настоящий облик. Они — воплощённая гармония и красота, точно божественные создания, но в их взгляде таится тьма и яд, а в их телах нет души, не в привычном понимании этого слова. Тот, кто встретит их, уже никогда не станет прежним. Ему повезло: он выжил, вернулся с того света — если это можно назвать возвращением. Охотник будет мучиться от видений и кошмаров, которые увидел в глазах Сидов, и больше никогда и нигде не найдет покой. Таково наказание для тех, кто посмел взглянуть на них, кто посчитал себя достойным. Мораг ощутила злорадство. Ей было ни капли не жаль этого Охотника. Он заслужил эти страдания. Она опустила нож — это намного лучше, чем быстрая смерть от её руки. Ощущая, как в груди нарастает болезненная пустота, Мораг подняла с земли мятый венок из вербены и пару веток с алыми ягодами рябины, а затем побрела в сторону деревни, отставляя Охотника позади. Тот начал качаться из стороны в сторону, шепча что-то невнятное себе под нос. Наверное, вымаливал у своего бога спасение. — Это тебе не поможет, — со смешком пробормотала Мораг, прежде, чем оказаться среди елей и оставить слепого Охотника в луже собственной боли. *** Ксандер ничего не видел. Ни-че-го. Перед глазами расстелилась бездонная, бесконечная пустота. Сердце билось так часто, что было готово выпрыгнуть из груди. Слезы текли по щекам, Ксандер пытался стереть их, но лишь больше размазывал кровь и землю. Он услышал треск ветки сквозь звон в ушах, вскинул голову, в надежде очнутся от этого кошмара, но ничего не изменилось. Тьма продолжала покрывать его взор. Хотя нет, что-то всё же изменилось. Где-то глубоко, за границей слепоты, вспыхнул слабый блеск, будто пламя свечи в непроходимом тумане. Ксандер замер. Свет дрожал, расплывался перед внутренним взором, и вдруг стал складываться в очертания — сначала смутные и тусклые, потом яснее, пока он не понял, что видит не лес и поляну, где застал ведьму, а… своё прошлое. Перед ним стояла она. Лицо, которое он годами пытался стереть из памяти, забыть то, что он сотворил с той, кого клялся защищать ценой своей жизни. — Нет… — прошептал он, но звук утонул в бешеном биении его сердца. Видение ожило. Каменные своды дрожали и рассыпались, огонь охватывал балки, крики эхом отражались от мраморных стен. Он снова был там, среди пепла, среди гари, с револьвером, запятнанным чужой кровью. Миара тянулась к нему, с отчаянием, с надеждой, а он снова замирал, снова сомневался, снова подвёл её. Впал в ступор, пока та, кого он любил, сгорала в ведьминском огне. Ксандер одной рукой схватился за волосы, другой сжал серебряный крест, задыхаясь. Он начал судорожно молиться Богу, даже не зная, что просить. Прощение за свои грехи? Спасения? Свет вокруг вновь вспыхнул, и картинка перед внутренним взором изменилась. Теперь он стоял посреди леса, на той самой поляне, где от встретил черноволосую ведьму. И там, посреди камней, они. Ксандер не знал, что это или кто это. В мире не существовало слов, способных их описать. Они были и прекрасны, и чудовищны одновременно. Каждое движение было сродни музыке, самой прекрасной в мире, каждый взгляд как выстрел. Слишком совершенны, какими не могут быть люди. Они несли благословение и проклятье одновременно, жизнь и смерть в одних руках, не были богами, но были божественны. Они вызвали страх, дикий, первобытный ужас, вперемешку с больным восхищением и желанием больше никогда не видеть. Не было смысла. Он уже увидел всё, целый мир. Они говорили без слов, они не говорили вовсе. Они пугали и манили, как самая прекрасная ловушка в мире. И Ксандер попал в неё. Он хотел закричать, но не смог, в горле встал ком. В голове появился голос, знакомый и чужой одновременно «Это тебе не поможет», и он поверил, знал, что это правда, но не мог с ней смириться. Видения растворились, свет стал слишком ярким, потом снова сжался в точку, и Ксандер упал в бездну. Он слишком ясно ощутил свою беспомощность, так ясно, что хотелось кричать. Ему показалось, что чьи-то пальцы скользнули по его щеке, лёгкие, как дыхание ветра, и обжигающие, как пламя. Это было отчаяние. И тогда Ксандер понял: эта слепота не наказание. Это дар, чтобы он больше не видел того, что увидел этой ночью.