Старик и кроличье море

Узкая розово-алая полоса предрассветной поры проникает в настежь открытые окна, заставляя предметы отбрасывать удлинённые багровые тени. За порогом цзинши клубится молочный туман по мере восхождения солнца окрашиваясь золотым. Чуть трясущиеся, сухие, со вздувшимися суставами пальцы скрупулёзно продевают узкую полосу ремня через пряжку. Гибким юным пальцам сделать подобное легко, даже не обращаешь внимания на отработанные до автоматизма движения. Но когда каждая фаланга щёлкает, словно сухая ветка, простейшие мелкие движения становятся настоящим испытанием! Наконец расправившись с ремнём, худосочный старик удовлетворённо вздохнул — справился сам, без посторонней помощи! Расправив плечи (тело тощее, словно вешалка для готового платья на рынке), он довольно хрустнул шеей и чуть шаркающей походкой направился к выходу. У двери его ждала палка, отполированная тысячей прикосновений — верная помощница в преодолении пути, вымощенного белым камнем с прорастающей меж подогнанными плитами травой. Подумать только, добровольно вставать до рассвета в Гусу Лань! Что ж, спасибо бессоннице, мучающей последние лет восемнадцать! Грубо сколоченная лавка — одна ножка короче другой, недовольно скрипнула под весом старца в чёрно-серых одеждах. — Ну-ка, цыц! — Приказал он деревяшке и устроил широкие, украшенные пигментными пятнами, ладони на мосластых коленях, то и дело ноющих в ответ на малейшее изменение погоды. Завитки прохладной хмари тянулись к террасе небольшого домика, упрятанного среди густой еловой чащи. Славный запах: свежая смола — по весне, нагретая земля — в летнюю жару, горькая хвоя — осенью. Зимой к ней примешивался свежий запах снега, такого чистого и яркого, что больно смотреть. Может из-за него зрение стало таким плохим, что теперь запросто спутать крупного кролика с едва научившимся ходить ребёнком в клановых одеждах? Стар он стал, да немощен. — Лань Чжань, негодник, я чувствую твой взгляд! — Седовласый мужчина стукнул по полу самодельной тростью. — А ну, выходи! Лёгкие шаги раздались совсем близко, и обитатель уединённого домика на отшибе, с довольной улыбкой в спутанную бороду, вдохнул полной грудью аромат сандала. С годами привычки у Второго Нефрита совсем не изменились! — Вэй Ин, — белоснежные одежды укрыли собой добрую часть пола террасы. Заклинатель опустился на колени и накрыл своей ладонью переплетённые в замок узловатые пальцы. — Испачкаешься же, ну! — Каркающе рассмеялся старик, с интересом рассматривая контраст: его — тёмная от солнца, изрытая морщинами рука, и белая, холёная, принадлежащая молодому господину, коим являлся Второй Нефрит. Лишь внешне — глаза такие же старые, видевшие закат одного из величайших орденов Поднебесной и предшествующую этому страшную войну. Лань Ванцзы отметит в этом году семьдесят пятый день рожденья. На гладком, застывшем в районе двадцати пяти лет, лице отразились боль и печаль. Вэй Усянь, в прошлом — одиозный старейшина Илина, видел этот взгляд с тех самых пор, как лучики-морщинки от постоянного смеха углубились и стали свидетельством старения, когда вороная чернота волос стала выцветать, однажды став грязно-серой. Когда переломы от паденья с большой высоты на пустоши Луаньцзань — «подарок» Вэнь Чао, стали тревожить столь сильно, что их не могли унять ни отвары, ни припарки, обращая дни и ночи в страшную пытку. — Давай, чего разлёгся, вставай! — Сварливо велел старик, освобождая место на скамье. — Во-от, места достаточно, поместимся! Ты никогда излишней полнотой не отличался, а от меня только одни кости остались... Верховный заклинатель повиновался и Вэй Усянь с довольной улыбкой привалился к крепкому плечу. Ни дать, ни взять — пожилой отец и сын встречают рассвет. Вот только они были ровесниками. Сумев удержать его на краю пропасти, уберечь, вопреки желанию Цзян Ваньиня добить предателя, Лань Ванцзы сбежал с бессознательным Вэй Ином под защиту Облачных Глубин. А чуть позже привёл в родной орден последнего Вэня — А-Юаня, что ныне является правой рукой главы Гусу Лань — Лань Цзинъи. До сих пор здравствует и старейшина Лань, что вскоре разменяет первую сотню. Незыблемые Облачные Глубины с теми же лицами. Только Вэй Ин год от года становится тоньше, пригибается всё ближе к земле. — Всё хорошо? — Поинтересовался когда-то тёмный заклинатель. — А-Юань говорил, что тебя срочно вызвали в окрестности Юньпина… Гадкое местечко, пусть и родная Пристань Лотоса… — Мгм. — Лань Ванцзы бросил мимолётный взгляд на взъерошенную макушку, украшенную многократно перекрученной алой лентой. — Всё завершилось удачно. — Цзян Чэн, наверное, бесился… — Вэй Усянь, неожиданно и для себя самого, выдал смешок молодым голосом. Может иногда ещё удивить одряблевшее тело. — Неважно, — отозвался Второй Нефрит, зная, как подобные ремарки веселят Вэй Ина. Разоблачение Цзиня Гуанъяо произошло через долгих десять лет, когда Вэй Усянь окончательно восстановил разум, повреждённый использованием тёмной ци. Много неприглядных подробностей вскрылось в тот непростой год: и убийство Не Минцзюэ, и тёмные кровавые дела Сюэ Яна, с которым Лянфан-цзюнь водил дружбу, и намеренное очернение имени Вэй Усяня, равно как и приписывание ему убийств Цзиня Цзысюаня и Цзян Яньли. Вэй Усянь был невиновен! Но по-прежнему оставался смертным, без Золотого ядра. Способа вернуть утраченное не было — Вэнь Цин забрала с собой в могилу возможность возвращать заклинателям ощущение силы, которое даёт Золотое ядро, и тревожить её душу старейшина Илина настрого запретил. Лань Ванцзы… повиновался. Он никогда не мог пойти наперекор человеку, ставшему для него всем. — У нас есть всё время мира! — Весело хохотал бывший заклинатель, кружась посреди заросшего бурьяном поля. — Нам хватит Лань Чжань, поверь! Но через неполные двадцать лет он изменил своё мнение. — Уходи! — Хриплый крик по ту сторону двери и звук разбивающейся посуды взволновал Второго Нефрита. — Проваливай, Второй господин Лань! Видеть тебя не хочу! Вон! И он повиновался, чтобы, вернувшись под вечер, обнаружить пустую хижину. Вэй Усянь сбежал. Трусливо и подло, сложив немногочисленные пожитки в цянькунь. «Я тебе не ровня» — прочёл Лань Ванцзы на бумажном клочке, оставленном посреди чайного столика. Он искал, звал, умолял вернуться. И так девять лет. На десятый год, когда дядя почти убедил его, что ставший физически уязвимым, пройдоха Вэй Усянь закончил жизнь в какой-нибудь канаве, в Цайи появился тощий старик в дырявой доули. — Молодой прекрасный господин не подаст этому ничтожному монетку на пропитание? Дрожащий, заискивающий голос бродяги не показался Второму Нефриту знакомым, а когда сквозь самую большую дыру в полях шляпы промелькнули хитрые серебристые глаза, заклинатель в белом всё понял и под изумлёнными взглядами обывателей, вскочил на духовный клинок, затащив на него полубезумного старика, побирающегося у чайных и постоялых дворов и рассказывающего детям небылицы. — Лань Чжань — нет! — Потерявшая силу ладонь упёрлась мужчине в грудь. Оказавшись один на один, Вэй Усянь отбросил с крестьянской шляпой маску сбрендившего, и Второй господин Лань обнаружил, что за девять лет любовь всей его жизни… сильно постарела. Теперь он мало напоминал того вёрткого мальчишку, подпрыгивающего на своём месте от нетерпения под неодобрительным взглядом наставника. Не был он похож и на демона-мстителя, что своей музыкой обрушивал на врагов мощь тьмы и смерти. Простой старик, каких по всей Поднебесной не перечесть. — Вэй Ин — это Вэй Ин, — убеждённо заявил Ванцзы и оказался бит палкой, на которую тот опирался. — Изврат! Позор! — Дребезжащим голосом закричал тогда Вэй Усянь и выгнал своего друга и когда-то любовника из пыльного цзинши. — Вэй Ин? — Второй Нефрит Гусу осторожно дотронулся до хрупкого плеча. — А? — Встрепенулся тот. — Задумался… Старость — не радость, как-никак, хе-хе! Уже время завтрака? Отлично-отлично, не откажусь от рисовой каши и чая! Вот же напасть! Мне нельзя острое и ваша пресная пища — единственное, что я могу съесть без опасений за своё здоровье! А потом навестим кроликов? — Мгм. Лань Ванцзы изящно поднялся с колченогой скамьи и подал руку своему спутнику по тропе самосовершенствования. Какая бы ни шла молва, он никогда не откажется от человека, пробившего стену, за которой он спрятался от мира после смерти матери. Даже если тот больше не позволяет ничего, кроме кратких объятий и встреч рассвета.