Мастер по вызову

Филадельфия, пригород Мейн-Лайн, октябрь 1996 года Дак Томпсон нервно поправил непослушные темные кудряшки, которые вечно лезли на лоб, и в четвертый раз нажал на кнопку звонка. Медный колокольчик над массивной дубовой дверью издал мелодичный перезвон, эхом отразившийся в тишине безупречно ухоженного сада. Никто не отвечал. Дак отступил на шаг, щурясь на особняк. Викторианская архитектура, три этажа красного кирпича, башенки с острыми шпилями, витражные окна. Дом кричал о деньгах — старых, солидных, тех, что копились поколениями. Идеальные живые изгороди, мраморные статуи в саду, чугунная ограда с позолотой. Место, где люди вроде него появлялись только через черный ход, с ящиком инструментов и униженной улыбкой. Он сжал ручку своего потрепанного чемоданчика с инструментами. Внутри позвякивали отвертки, мультиметр, паяльник и запасные детали для видеомагнитофонов. Его хлеб. Его способ выжить. Восемнадцать лет, сирота с пятнадцати, когда мать умерла от рака, а отца он не знал вообще. Государственная опека продлилась ровно до совершеннолетия — потом его выкинули в мир с сотней долларов в кармане и пожеланием удачи. Колледж? Забудь. Нормальная работа? Кто возьмет парня без связей, без рекомендаций, с адресом в дешевой ночлежке? Но у Дака были руки. Умные, быстрые руки, которые понимали электронику лучше, чем люди понимали людей. Он чинил видеомагнитофоны, телевизоры, радиоприемники — все, что ломалось в домах среднего класса и богачей. Работал на себя, брал дешевле мастерских, делал быстро и качественно. Сарафанное радио работало. Заказов хватало. Еще три месяца — и он накопит достаточно для аренды нормальной квартиры. Не ночлежки с тараканами и наркоманами за стенкой. Квартиры. Своего места. Свободы. Этот заказ должен был приблизить его к цели. Богатый клиент, дорогой японский видеомагнитофон Sony последней модели, сложная поломка. Пятьдесят баксов за ремонт — почти неделя жизни. Дак снова нажал на звонок. Подождал. Тишина. — Да что за… — пробормотал он раздраженно. Он знал, что клиент дома. Звонил утром, подтверждал время. Старик по имени Честер Годолкин, профессор в отставке, что-то связанное с медициной. Голос в трубке был слабым, хриплым, но четким: «Приходите в два. Дверь будет открыта, я плохо хожу. Войдите сами.» Дак посмотрел на часы. Два пятнадцать. Он ждал уже десять минут. — К черту приличия, — выдохнул он. Нетерпеливо, скорее от раздражения чем от дерзости, он толкнул дверь ногой. Та распахнулась легко, бесшумно, будто специально оставлена незапертой. Дак замер на пороге. Прислушался. Тишина. Тяжелая, густая, неестественная — как в музее после закрытия или в церкви поздним вечером. — Мистер Годолкин? — позвал он негромко. — Это Дак Томпсон. Мастер. По поводу видеомагнитофона. Никакого ответа. Дак поколебался секунду, потом переступил порог. В конце концов, его пригласили. Сказали войти. Если старик заснул или в туалете — не его проблема. Внутри пахло старым деревом, лавандой и чем-то едва уловимым — лекарствами, антисептиком. Прихожая была огромной: мраморный пол в шахматную клетку, хрустальная люстра, лестница с резными перилами, уходящая на второй этаж. Портреты на стенах — суровые мужчины и женщины в викторианской одежде, смотрящие из рам с осуждением. — Мистер Годолкин? — повторил Дак громче. Тишина. Он прошел дальше, в гостиную. Антикварная мебель, персидские ковры, книжные шкафы под потолок. На журнальном столике лежала газета — вчерашняя, развернутая на кроссворде, наполовину заполненном. Никаких следов видеомагнитофона. Дак нахмурился. Обычно сломанную технику ставили на видное место, чтобы мастер не искал. Может, в другой комнате? Он двинулся дальше по коридору, заглядывая в приоткрытые двери. Столовая. Кабинет с массивным письменным столом. Библиотека. И тут он услышал звук. Мерный. Механический. Негромкий, но отчетливый в абсолютной тишине дома. Шшшш-хххх. Шшшш-хххх. Шшшш-хххх. Дак замер. Узнал звук мгновенно — он слышал его в больнице, когда мать умирала. Аппарат искусственного дыхания. Что-то холодное шевельнулось в животе. Инстинкт — тот самый, который подсказывал, когда район становится опасным, когда клиент может не заплатить, когда сделка пахнет проблемами — закричал: уходи. Но любопытство, глупое человеческое любопытство, оказалось сильнее. Дак медленно пошел на звук. Коридор закончился дверью. Приоткрытой. За ней — мягкий свет, синеватый, как от медицинских ламп. Шшшш-хххх. Шшшш-хххх. Дак толкнул дверь. Вошел. И замер, не веря глазам. Комната была превращена в больничную палату. Посреди нее стояла барокамера — большая прозрачная капсула на металлической раме, опутанная трубками, проводами, мониторами. Внутри — на больничной койке, подключенный к аппарату ИВЛ, капельницам и десятку других устройств — лежал человек. Если это вообще можно было назвать человеком. Дак почувствовал, как желудок сжался в тугой узел. Тело в капсуле было… разрушено. Обожжено так сильно, что почти не осталось кожи — только красная, блестящая, словно лакированная, плоть, местами черная, обугленная. Лицо представляло собой кошмар: без губ, без носа, без век. Глазные яблоки были открыты — не моргали, не могли моргнуть — и уставились в потолок влажным, мутным взглядом. Руки, скрюченные когтями, лежали поверх простыни. Пальцы срослись в черные культи. Грудь вздымалась и опадала в такт механическому дыханию аппарата. Дак отшатнулся, прижав руку ко рту, сдерживая рвотный позыв. — Боже… — прошептал он. — Что… что с вами случилось? Он хотел уйти. Развернуться и бежать. Позвонить в 911, сказать, что человеку нужна помощь, что он умирает, что… И тогда он поймал взгляд. Глаз без век, мутный, налитый кровью, медленно, мучительно медленно повернулся. От потолка — к двери. К Даку. И уставился прямо на него. Дак замер. Не мог пошевелиться. Не мог дышать. Потому что в этом взгляде было сознание. Ясное. Острое. Безжалостное. И что-то еще. Боль. --- Это случилось мгновенно. Дак почувствовал, как что-то коснулось его мозга. Не физически. Не снаружи. Изнутри. Как ледяной палец, который прошел сквозь череп, не повредив кости, и начал медленно, методично, безжалостно давить на самую сердцевину его разума. Давление нарастало. Не боль — что-то хуже боли. Ощущение, что его выдавливают из собственной головы, как лишний воздух из шарика. Что кто-то другой раздвигает его мысли, воспоминания, эмоции — как раздвигают шторы — и просачивается внутрь. Дак хотел закричать, но не мог. Хотел бежать, но ноги не слушались. Хотел закрыть глаза, но веки не опускались. Он был парализован. Не телом. Волей. Чужая воля — огромная, беспощадная, тяжелая, как плита гранита — легла на его сознание и начала давить. Не сопротивляйся. Голос в голове. Не звук. Мысль. Чужая мысль, пронзившая его разум, как нож — масло. «Ты не можешь сопротивляться. И это к лучшему. Борьба только причинит боль. Тебе. Не мне.» Дак попытался закричать изнутри, беззвучно, отчаянно: — Кто вы?! Что вы делаете?! ВЫЙДИТЕ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ! Ответ пришел холодный, спокойный, как приговор: «Я — Честер Годолкин. И я забираю то, что мне нужно. Твое тело. Твою молодость. Твою жизнь. Не навсегда. Только на время. Пока не найду лучшего. Или пока ты не сломаешься.» — НЕТ! НЕТ! Я НЕ СОГЛАСЕН! «Твое согласие не требуется.» И тогда воля Годолкина обрушилась на Дака всей своей массой. Это было похоже на лавину. На цунами. На обвал, который погребает под собой все живое. Дак почувствовал, как его сознание — его «я», его личность, все, что делало его Даком Томпсоном — стремительно сжимается, сворачивается, уплотняется. Как будто его проталкивали в слишком маленькую коробку, в угол собственного разума, туда, где темно и тесно, где нет места для воли, для сопротивления, для себя. Он почувствовал, как чужие мысли растекаются по его нейронам, занимая освободившееся пространство. Как чужая личность — холодная, расчетливая, безжалостная — оплетает его мозг, как плющ оплетает дерево. — ПОЖАЛУЙСТА! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО! Я УЙД… Его крик оборвался. Не потому что Годолкин заставил его замолчать. А потому что у Дака больше не было голоса. Даже мысленного. Он был заперт. Внутри себя. Пассажир. Зритель. Узник. А водителем стал кто-то другой. --- Тело Дака — его тело, но не его больше — медленно выдохнуло. Руки расслабились. Чемоданчик с инструментами упал на пол с глухим стуком. Губы Дака — его губы — медленно растянулись в улыбке. Чужой улыбке. Хищной. Довольной. Новый Дак — Годолкин в теле Дака — медленно повернулся к барокамере. Посмотрел на свое старое, умирающее, сгоревшее тело. И усмехнулся. «Поэтому мне нужны слуги. Марионетки. Люди, которые будут заботиться обо мне. Защищать меня. Убивать для меня. И ты, Дак Томпсон, только что стал одним из них.» — Нет… — прошептал Дак вслух, но голос звучал слабо, покорно. «Да. Навсегда да. Пока я не найду способ вырваться из этой клетки. Или пока ты не умрешь. Что случится раньше.» Годолкин ослабил хватку — лишь слегка. Дак почувствовал, как контроль частично вернулся. Он мог двигаться. Мог говорить. Но не мог уйти. Не мог сопротивляться. Словно невидимые цепи держали его на месте, словно приказы Годолкина записались прямо в его нервную систему. — Иди в гостиную, — прозвучал голос. Не вслух. В голове. Четкий. Непреклонный. — Там, в баре, стоит бутылка красного вина. Vintage 1982. Принеси два бокала. Дак попытался остановиться. Не идти. Его ноги двинулись сами. — Нет, нет, нет! — кричал он внутри. Но тело слушалось не его. Он вышел из комнаты. Прошел по коридору. Вошел в гостиную. Нашел бар — массивный, из темного дерева, уставленный бутылками. Его руки — его руки, но не под его контролем — взяли бутылку вина. Два хрустальных бокала. Штопор. Вернулись в комнату с барокамерой. — Открой бутылку. Налей, — приказал Годолкин. Дак открыл. Налил. Темно-красное вино медленно заполнило бокалы. — Один бокал поднеси к моим губам. Точнее, к тому, что от них осталось. Осторожно. Влей мне в рот. Медленно. — Вы не можете пить! У вас нет губ! У вас… — запротестовал Дак внутри. «Делай, что сказано.» Его руки поднесли бокал к барокамере. Нашли специальный клапан сбоку — маленький, для подачи жидкости. Открыли его. Медленно, осторожно, влили вино через трубку. Монстр в капсуле издал звук — хриплый, булькающий, но… довольный. — Хорошо, — прошептал Годолкин. — Давно я не чувствовал вкуса. Продолжай. Весь бокал. Дак влил вино. Капля за каплей. Потом Годолкин приказал: — Теперь выпей свой бокал. До дна. — Я… мне восемьнадцать… Выпей. Рука Дака поднесла бокал к губам. Влила вино в рот. Он сглотнул. Горькое. Терпкое. Оно обожгло горло. — Еще, — приказал Годолкин. — Весь бокал. Дак выпил. Против воли. Против желания. Годолкин засмеялся — хриплым, жутким смехом, который эхом отдавался в голове Дака. «Хорошо. Очень хорошо. Ты послушный мальчик, Дак. Это мне нравится. Но твое имя больше не подходит. Ты больше не Дак Томпсон, сирота и мастер по ремонту. Ты — мой инструмент. Мой агент. Мой… шифр.» — Шифр? — прошептал Дак. «Да. Потому что ты — код. Ключ. Способ взаимодействия между мной и миром. Я — разум. Ты — тело. Вместе мы — нечто большее. И отныне ты будешь называть себя Шифром. Понял? " — Я… я не… Боль. Внезапная, острая, пронзившая мозг, как раскаленная игла. Дак закричал и рухнул на колени. «Понял?» — повторил Годолкин, холодно и безжалостно. — Да! — прохрипел Дак. — Да, я понял! «Как тебя зовут?» — Дак… нет… — Новая вспышка боли. — Шифр! Шифр! Меня зовут Шифр! Боль исчезла мгновенно. «Хорошо. Запомни это. Ты — Шифр. Мой Шифр. И ты будешь служить мне.» --- Следующие дни превратились в кошмар. Годолкин не отпускал контроль ни на секунду. Он держал Дака — теперь Шифра — на невидимом поводке, заставляя выполнять приказ за приказом. День первый: Уход — Открой капсулу, — приказал Годолкин. — Осторожно. Давление должно выровняться медленно. Шифр открыл клапаны. Барокамера зашипела. Крышка медленно поднялась. Запах ударил в нос — антисептик, гниющая плоть, лекарства. Шифр зажал рот рукой, сдерживая рвоту. — Подойди ближе, — приказал Годолкин. Шифр подошел. Смотрел на обгоревшее тело — на красную, блестящую кожу, на скрюченные руки, на лицо без черт. — Возьми губку. Там, на столике. Смочи теплой водой. И омой мое тело. Осторожно. Кожа нежная. Легко рвется. — Я не могу… я не могу это сделать… «Можешь. И сделаешь.» Руки Шифра взяли губку. Смочили в тазу с теплой водой. Поднесли к телу Годолкина. И начали мыть. Медленно. Осторожно. Отмывая засохшую кровь, пот, выделения. Шифр плакал. Тихо. Беззвучно. Годолкин только наблюдал через закрытые веки — или, скорее, через отсутствие век — и наслаждался. — Хорошо, — прошептал он. — Ты нежный. Заботливый. Мне нравится. Продолжай. День второй: Массаж — Разомни мои мышцы, — приказал Годолкин. — Они атрофируются без движения. Начни с ног. Потом руки. Потом спина. Шифр разминал обгоревшую плоть. Чувствовал под пальцами хрупкие кости, вялые мускулы, горячую, почти пульсирующую кожу. Годолкин стонал от удовольствия. — Да… да, вот так… сильнее… еще… Шифр хотел вырвать себе руки. Хотел убежать. Хотел кричать. Но продолжал массировать. Час. Два. Три. Пока Годолкин не удовлетворился. День третий: Одежда — Принарядись, — сказал Годолкин внезапно. — В шкафу, на втором этаже, есть мой старый костюм. Темно-синий, шерстяной. — Мне не нравится такое носить, — прошептал Шифр. — Вы… Одень! Шифр оделся. Дорогой костюм, идеально сшитый, пахнущий нафталином и стариной. Повязал галстук. Годолкин был доволен. — Посмотри на себя в зеркало, — приказал он. Шифр смотрел. И видел только кошмар. --- Прошла неделя. Шифр больше не жил в ночлежке. Годолкин разрешил ему остаться в особняке — в маленькой комнате для прислуги на первом этаже. Он спал там. Ел там. Но большую часть времени проводил рядом с барокамерой, ухаживая за монстром. Днем Годолкин ослаблял контроль. Позволял Шифру думать, чувствовать, даже говорить вслух. Ночью — затягивал петлю. Превращал его в марионетку. И однажды вечером, когда Шифр приносил ужин на подносе — суп, хлеб, чай — Годолкин сказал: — У меня есть для тебя задание. Настоящее. Важное. Шифр замер. Поднос дрожал в руках. — Что… что за задание? — Ты должен кое-кого убить. Тишина. Долгая. Тяжелая. — Я… я не сумею, — прошептал Шифр. Теперь сумеешь. Потому что я так сказал. Годолкин протянул — ментально — образ. Картинку прямо в мозг Шифра. Мужчина. Пятьдесят с чем-то лет. Седые волосы, аккуратная бородка, очки в тонкой оправе. Лицо интеллигентное, усталое. — Доктор Эдвард Марлоу, — произнес Годолкин. — Мой бывший коллега. Мы работали вместе над проектом "Одесса". Когда-то давно он предал меня. — Почему… почему вы хотите его убить только сейчас? — прошептал Шифр. Потому что раньше у меня не было инструмента. Не было тебя. А теперь есть. Годолкин выслал в разум Шифра следующую порцию информации — адрес, распорядок дня, привычки. — Марлоу живет в Бруклине. Небольшой дом, тихий район. Он работает фармацевтом в аптеке на углу. Каждый вечер возвращается домой в девять. Идет пешком. Один. Ты перехватишь его в переулке между аптекой и домом. Быстро. Тихо. Никаких свидетелей. — Я не… я не умею убивать, — Шифр почувствовал, как по спине течет холодный пот. — Я не знаю, как… "Не важно. Я научу. Я буду направлять тебя. Твои руки — мои руки. Твои движения — мои движения. Ты только… позволь мне." — Нет! — Шифр отступил на шаг. Поднос выпал из рук и с грохотом упал на пол. Суп разлился по паркету. — Нет, я не буду! Вы не можете заставить меня убить человека! Тишина. Потом — боль. Не физическая. Ментальная. Годолкин сжал разум Шифра, как кулаком сжимают губку. Воспоминания, эмоции, мысли — все сдавилось, смешалось, превратилось в хаос. Шифр закричал и упал на колени, вцепившись руками в голову. «Ты. Будешь. Делать. То. Что. Я. Скажу.» Каждое слово — удар молотом по сознанию. «Или я раздавлю твой разум. Превращу тебя в овощ. В пустую оболочку, которая только дышит и смотрит в одну точку. Ты хочешь этого?» — Н-нет… — прохрипел Шифр сквозь слезы. — Пожалуйста… нет… «Тогда повинуйся.» Боль исчезла. Шифр лежал на полу, дрожащий, мокрый от пота. — Завтра вечером, — сказал Годолкин спокойно, будто ничего не произошло. — Восемь тридцать. Переулок на Бедфорд-авеню. Возьми нож из кухни. Острый. Перчатки. Темную одежду. И помни — я буду с тобой. Каждую секунду. --- Следующий вечер. Бруклин, Бедфорд-авеню. Переулок между кирпичными домами. Свет уличных фонарей едва пробивался сюда. Мусорные баки, граффити на стенах, запах плесени и мочи. Шифр стоял в тени, прислонившись спиной к стене. На нем — темная толстовка с капюшоном, джинсы, перчатки. В правой руке — нож. Длинное лезвие, заточенное до бритвенной остроты. Его рука дрожала. «Успокойся,» — прошептал Годолкин в его голове. — «Дыши. Медленно. Глубоко. Когда он появится, я возьму контроль. Ты просто… отпусти.» — Я не хочу этого делать, — прошептал Шифр в темноту. — Пожалуйста. Найдите кого-то другого. Я не убийца. Я… «Молчи. Он идет.» Шаги. Неторопливые, усталые. Мужчина вошел в переулок — невысокий, в сером пальто, с кожаным портфелем в руке. Доктор Эдвард Марлоу. Он шел, не подозревая ничего. Насвистывал старую мелодию. Думал о чем-то своем. Шифр замер. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно сейчас вырвется из груди. «Сейчас,» — приказал Годолкин. И контроль исчез. Тело Шифра двинулось само. Быстро. Бесшумно. Он вышел из тени, шагнул за спину Марлоу, левая рука обхватила его горло, правая занесла нож. Марлоу попытался закричать, но рука Шифра сдавила трахею. Только хрип. Нож вошел в спину. Один раз. Два. Три. Между ребер. Точно. Профессионально. Будто Шифр делал это сотни раз. Но это был не Шифр. Это был Годолкин. Его опыт. Его знание анатомии. Его холодная, безжалостная воля. Марлоу обмяк. Кровь хлынула на руки Шифра — горячая, липкая. Запах железа и мочи ударил в нос. Шифр опустил тело на землю. Медленно. Аккуратно. Марлоу смотрел на него широко открытыми глазами. Пытался что-то сказать. Губы шевелились, но звуков не было. Потом глаза потускнели. И он умер. Контроль вернулся. Шифр рухнул на колени рядом с трупом. Руки в крови. Одежда в крови. Нож все еще зажат в кулаке. Он смотрел на мертвое лицо Марлоу и не мог дышать. «Хорошо,» — сказал Годолкин удовлетворенно. — «Очень хорошо. Ты быстро учишься, Шифр. Я горжусь тобой.» — Я… я убил его… — прошептал Шифр. Голос дрожал. — Я убил человека… «Нет. Я убил его. Ты только… помог.» — Это… это одно и то же… Нет. Не одно. Ты — инструмент. Молоток не виноват, что им забили гвоздь. Виноват тот, кто держал молоток. — Я не молоток! — закричал Шифр. — Я человек! Я… Ты — то, чем я решу, что ты являешься. И сейчас ты — мой. Привыкай. Это был только первый. Будут и другие. Шифр закрыл лицо руками. Кровь размазалась по щекам. Он плакал. Тихо. Безнадежно. А голос Годолкина продолжал шептать в его голове: Убирай тело. В мусорный бак, за углом. Облей бензином. Подожги. Потом иди домой. Вымойся. Сожги одежду. И приходи ко мне. Мне нужен массаж. Мои мышцы напряглись, пока я работал твоими руками. Прошел месяц. Четыре убийства. Доктор Марлоу был первым. Потом — журналист, который писал разоблачительную статью о Годолкине в девяностых. Потом — бывший студент, который пытался подать в суд на университет. Потом — адвокат, который вел это дело. Все — тихо. Профессионально. Без свидетелей. Шифр больше не плакал после убийств. Не кричал. Не молил о пощаде. Он просто делал, что велено. Убирал тело. Возвращался в особняк. Мыл Годолкина. Массировал его. Кормил его. Одевал его. Называл его «Господин». Или иногда — как требовал сам Годолкин — «Учитель». Шифр больше не чувствовал себя человеком. Он был марионеткой. Куклой. Инструментом в руках монстра. Каждую ночь он ложился спать в своей маленькой комнате и мечтал, что не проснется. Каждое утро просыпался. И все начиналось заново. Однажды вечером, когда Шифр массировал ноги Годолкина — бережно, осторожно, как ребенку, как это делал когда-то больной матери — монстр заговорил. — Шифр. — Да, Учитель? — Я решил. Пора двигаться дальше. Шифр замер. — Что… что вы имеете в виду? — Мои исследования продвинулись. Я понял, в чем была ошибка. Я не могу перенести сознание полностью, потому что связь между разумом и телом слишком сильна. Нужен… катализатор. Особый материал. Живой материал. — Материал? — переспросил Шифр тихо. — Супергерой. — В голосе Годолкина прозвучало хищное удовлетворение. — Молодой. Сильный. С активными суперспособностями. Если я перенесу свой разум в такое тело, связь будет стабильной. Я стану не просто бессмертным. Я стану сверхчеловеком. Шифр медленно опустил руки. — Где… где вы найдете такого человека? — Я уже нашел. — Годолкин засмеялся — тихим, жутким смехом. — Университет Годолкина. Программа для молодых супергероев. Я создам ее. Привлеку лучших. Самых талантливых. Самых сильных. И выберу идеальное тело. — А я?.. — А ты, мой верный Шифр, останешься моим слугой. Даже когда я перееду в новую оболочку. Ты будешь помогать мне. Защищать меня. Убивать для меня. Навсегда. Шифр стоял молча. Смотрел на обгоревшее лицо Годолкина. На мутные глаза без век. На довольную улыбку там, где должны были быть губы. И внутри — глубоко внутри, в последнем уголке его разума, куда Годолкин еще не добрался — вспыхнула искра. Не надежды. Ненависти. Холодной. Терпеливой. Абсолютной. Я убью тебя, — подумал Шифр. — Рано или поздно. Но я тебя убью. Но вслух он только сказал, тихо и покорно: — Да, Учитель. Я буду служить вам. Всегда. Годолкин был доволен. 1999 год. Университет Годолкина открыт не без помощи самого Шифра. Первые студенты-супергерои приехали на обучение. Шифр больше не живет в особняке. Годолкин отправил его работать «в поле» — следить за студентами, собирать информацию, искать идеального кандидата для переноса. Официально Шифр - учёный, администратор при Университете. Неофициально — он убийца, шпион и пленник чудовища. Каждую ночь Годолкин связывается с ним ментально. Проверяет. Контролирует. Приказывает. Каждую ночь Шифр ненавидит его все больше. И планирует. Терпеливо. Осторожно. Убийство монстра. Потому что это единственный способ вырваться на свободу. Или умереть, пытаясь.