Инфекция

После Джаббера хочется забраться в ванную и включить кипяток. Хочется, чтобы старая кожа слезла, а на её месте выросла новая, которой ещё не касался этот ублюдок. Занка даже предпочёл бы, чтобы из-под крана вместо кипятка тёк чистый спирт. А может, даже горячий, чтобы наверняка. Он чувствует следы его пальцев на плечах, икрах, спине и животе, но больше всего на запястьях. Невидимые отпечатки почти осязаемы. Они прожигают кожу, заставляя чесаться и нервно дёргать плечами. После Джаббера кажется, что одежда тоже грязная, причём настолько, что стирать её бесполезно. Будь Занка родом с небес, он менял бы одежду каждые двенадцать часов. Будь Занка не с поверхности, он бы мыл руки каждые полчаса. Будь Занка вменяем, он бы перестал потакать Джабберу. Занка чувствует ожоги его отпечатков. Они расползлись по его телу, как вездесущее проклятье, мифическая скверна или какое-то заразное кожное заболевание. Из-за Джаббера Занке кажется, что он весь в лишаях и некрозах, хотя на деле это лишь засосы и синяки. Следы его поцелуев горят и чернеют струпьями на шее Занки. Но гораздо хуже то, что теми же струпьями он покрыт изнутри. Целиком. Потому что Джаббер — это болезнь. Джаббер — это туберкулёз, холера и чума одновременно. Его споры распространяются по коже с умопомрачительной скоростью. Они находят царапины, забираются под эпидермис и за считанные секунды дают многотысячные колонии. Они проникают в клетки крови, разносятся по организму и поражают органы. Они вызывают приступы невыносимого кашля, эпилепсию и тахикардию. Они топят Занку в крови при каждой встрече. Его мозг горит в агонии, сердце выдаёт двести ударов в минуту, а лёгкие превращаются в решето. Джаббер — это сигаретный дым. Вездесущий. Тяжёлый. Вызывающий зависимость. Но его яд проникает глубже, чем никотин. Его яд поражает центральную нервную систему, убивает иммунитет и расщепляет клетки мозга. И что хуже всего, вакцины от Джаббера ещё не существует. Занка болен, и уже давно. Занка на терминальной стадии болезни, а потому носит оспины от этой чумы с большей гордостью, чем небесники свои белоснежные шмотки. — Целуй, — говорит он, закидывая руку за спину. Джаббер удивлён. Ему вообще не до этого, но раз Занка хочет, то почему нет? Он целует его руку, прикусив кожу, и на запястье распускается алый бутон стигматы. Занка смотрит на него долго и внимательно, изучает, проникая взглядом в самую глубину, в хитросплетения вен, жил и капилляров. Он видит капли яда, и те всасываются в плоть так быстро, что ни одно противоядие уже не успеет помочь. Невидимый след его губов в фантазии Занки похож на след манкиры. Глубокий, беспощадный и ядовитый. Хуже лишь его движения. Резкие, быстрые и неритмичные, потому что в голове Джаббера всегда играет какая-то своя, альтернативная музыка. Занке кажется, что в тишине пыльной комнаты он даже начинает её слышать, но шумное дыхание Джаббера мешает разобрать мотив. Всё, что понимает Занка, это то, что она быстрая. Это дабстеп, или может быть, фонк. Её вибрации разгоняют кровь, заставляя инфекцию быстрее распространяться по телу. Джаббер что-то напевает. Или просто стонет так мелодично, что Занке это кажется чем-то вроде гитарного соло. Вандал склоняется над спиной Занки и тяжело дышит ему в шею, сдувая с кожи вездесущие споры его, Джаббера, плесени, которой Занка пророс насквозь. Джаббер трётся мокрым лбом о его лопатку и вдруг впивается зубами в то же место. Занка морщится и шипит. Ему кажется, что зубы у Джаббера растут в два ряда. Может, он их даже точит в тайне от всех. — Ты, блять, не в столовой! — вопит Занка, выгибая спину. Он ещё надеется спасти лопатку, когда Джаббер сжимает челюсти сильнее. Вандал давится своим смехом, оттягивая белую кожу. Спину холодят капли его слюны, и Занка щурится. Ему кажется, что это кислота стекает вдоль позвоночника. Джабберу начинает надоедать жрать его заживо, только когда Занка стихает и перестаёт дёргаться. Любой боли есть предел, как и её восприимчивости. Укусы в жизни Занки стали настолько частым явлением, что уже не пугают. Какая разница, если он поражён его бешенством до последней клетки костного мозга? Вандал разжимает челюсти и запрокидывает голову, начиная насаживать на себя Занку так быстро, что тот уже не пытается двигаться в ритм. Укусы не помогли, как и жёсткие шлепки, а вот от такого темпа Занка наконец подаёт голос. Он то ли стонет, то ли ругается, не разобрать сквозь собственный шум. В голове Джаббера действительно играет музыка. Он сам не понимает, какая, потому что она орёт так, что глохнут даже его личные тараканы. Всё, что он чувствует сейчас — насыщение. Медленное, сочащееся словно по узкой трубке капельницы, зато напрямую в мозг. Он широко улыбается. Ощущения обострены настолько, что он чувствует каждую неровность анала Занки. Каждый, мать его, бугорок. Джаббер сжимает бока Занки так, что у того уже сводит щёки от гримасы боли. Голос Занки почти не слышен, он перерос в сплошной частый хрип. Джаббер берёт его сзади так сильно и жестоко, что Занка чувствует себя куском мяса. Сплошной кровоточащей раной. Но остановить Джаббера уже невозможно, хотя надо бы, потому что ещё немного, и тот призовёт манкиру. Занка вспоминает влажную мечту вандала — всадить когти промеж его рёбер, когда будет кончать. Он хочет повернуться и убедиться, что мечта останется лишь мечтой, но Джаббер не позволяет ему двинуться с места. Занка перехватывает его взгляд и шевелиться уже даже не хочет, потому что Джаббер вошёл в азарт, в маниакальную стадию, когда подавать признаки жизни становится опасно. Джабберу нравится боль, но не меньше нравится её причинять. Его член уже давно в потёках крови, и её запах будоражит вандала настолько, что мешает кончить. Занка уже не чувствует боли. Она так прочно смешалась с удовольствием, что эти чувства уже десятки раз успели поменяться местами, а затем и исчезнуть, почти не оставив следа. А может, Джаббер уже успел вонзить в него манкиру и Занка просто на обезболе или транквилизаторе, кто знает. Вандал вполне на такое способен. Джаббер вдруг сбрасывает обороты. Его член выходит целиком и почему-то больше не возвращается внутрь. Занка чувствует, как его переворачивают на спину. Он открывает глаза, глядя на живот Джаббера, покрытый мелкими алыми брызгами. — Ай-яй, что-то я заигрался… — улыбается Джаббер и прикусывает губу. Он косится на лицо Занки и натыкается на опустошённое равнодушие. Вандал хватается за его бёдра и приподнимает ноги Занки. — А, да фигня!.. Ты это, без обид, окей? — Там яд, — холодно бормочет Занка, чувствуя, как горячие импульсы бьются в растрескавшейся плоти. — Отсасывай. Джаббер удивляется лишь на секунду. Когда смысл слов Занки доходит до него в полной мере, он опускает лицо ниже. Его пальцы впиваются в бёдра, когда язык касается растянутого анала. Он слизывает мелкие капли крови вместе с собственной спермой и проникает языком внутрь, проводя им по стенкам. Занка закрывает глаза. Боль обжигает его лишь на миг, исчезая затем безвозвратно. Язык Джаббера лучше манкиры умеет синтезировать обезболивающее. Или Занке так кажется, потому что его движения дарят ему наслаждение. Он чувствует на ягодицах холодные дорожки слюны, и это даже приятнее. Измятая и изодранная задница саднит так, что этот холод кажется ему непередаваемым удовольствием. Это то единственное, чему научил его Джаббер — чувствовать удовольствие, когда уходит боль. Джаббер расслабляет язык и проводит им по кругу в последний раз. Он опускает ноги Занки на кровать и его язык перемещается на мошонку. Уборщик дёргается от щекотки, но затем расслабляется, когда его член накрывает тёплой влажной волной. Джаббер берёт его в рот целиком. Он поглядывает на Занку и ловит всё, что тот способен выразить своим малоподвижным, застывшим в посмертной маске лицом. Когда он втягивает член в рот и обводит языком головку, Занка закатывает глаза и у Джаббера вновь начинает вставать. Кожа, обтянутая плёночкой засохшей спермы, натягивается. Джаббер обхватывает его рукой и надрачивает, как в последний раз. Хотя у него каждый раз, как в последний. Он начинает отсасывать жёстче, ускоряясь и сильнее сжимая челюсти. Так, чтобы Занка точно прочувствовал все его старания. Он ведь действительно старается. Секс с Занкой — одно из немногих занятий, которым он отдаётся до последнего вздоха. Лучше только бой. И тоже с Занкой. Он вкладывает в оба этих занятия свою душу, пусть и ни то, ни другое не делает в полную силу. Потому что Занка ему ещё нужен и Джаббер не хочет, чтобы его кайф кончился раньше времени. Пока Занка жив, ему весело. Джаббер не знает, что Занка думает о нём на самом деле, хотя догадывается. Он не знает, что для Занки он лишь инфекция, от которой просто ещё не изобрели антибиотик, но чувствует что-то такое на кончике его языка, когда целует. Занка как будто бы его терпит. Но когда от прикосновений горячих губ Джаббера у Занки на затылке волосы встают дыбом, все жестокие иллюзии испаряются. Джабберу весело об этом думать, но его рот слишком занят, чтобы смеяться. Хотя если бы он не видел, что Занка вот-вот кончит, он бы и так рассмеялся. Он бы начал давиться, не имея никакой возможности — или желания — вздохнуть, он бы хрипел и булькал, пугая Занку этими звуками и близостью острых зубов к самому дорогому. Когда-нибудь он даже так сделает, потому что так ведь ещё веселее. Занка начинает двигать тазом, заставляя Джаббера насаживаться глубже, и что самое важное, в ритм. Занка ещё не научился у вандала его способности кончать где и как угодно, он в этом смысле куда более разборчив. Джаббер что-то мычит, потому что вдруг понял, чего от него хотят. Его лицо озаряет свет мысли и минет наконец начинает доставлять Занке полный спектр удовольствий. Джаббер жёсткий, резкий и властный, но теперь ещё и ритмичный. И это сводит Занку с ума. Когда твои желания исполняет кто-то вроде Джаббера, это льстит. Особенно если ты точно осознаёшь, как сильно ему уступаешь практически во всём. Занка наконец издаёт стон, полный удовольствия. Хотя что он, что болезненные хрипы — Джабберу всё мёд для ушей. Вандал закрывает глаза и самозабвенно остасывает, вплоть до тех пор, пока Занка не выгибает спину и не поджимает пальцы ног. Джаббер глотает сразу же, вылизывает уретру, давясь счастливым смехом. Занка дёргается, когда он задевает уздечку, превратившуюся в сплошной оголённый нерв. Вандал теряет интерес к своему члену сразу же, как кончает Занка. Он подползает повыше и кладёт подбородок уборщику на грудь, рассматривая ледяные прозрачные глаза. — Так ты похож на собаку, — шепчет Занка, глядя на него свысока. — Лаять не буду, окей? А то у меня опять встанет, — смеётся Джаббер. Его смех проникает Занке в мозг. Пожалуй, это единственный звук, который прерывает агонию. Он — единственное противоядие, способное снять симптомы этой болезни. Слыша его, Занка уже не чувствует, как инфекция жрёт его мозг изнутри. Когда ладонь Джаббера касается его щеки, Занка не чувствует свежих ожогов. Кожа зарубцевалась, постоянные прикосновения закалили её. Вандал дышит ему в лицо и Занка вдыхает этот воздух так запросто, будто лёгкие никогда не слипались от склизкой плесени. Джаббер тычет пальцем в засос на ключице, и тот уже не выглядит пятном сыпи от стригущего лишая. Сейчас это просто засос, просто воздух и просто горячие руки, касающиеся не менее горячей кожи, которую вовсе не обязательно стирать мочалкой до дыр. Глядя на Джаббера сейчас, растерзанный и уставший Занка уже почему-то не чувствует себя умирающим.