Яблочный спас

Во мраке ночи, опустившейся над Москвою, возносятся к небесам молитвы, разливаются у люлек тихие колыбельные, признаются в любви бессмертной супруги молодые. У Федора нет ни господа, ни дитенка, ни жены, а и ему есть, кому шептать под полною луною. - Никогда я не оставлю вас, царь-батюшка. Дурманом белены отдаются в душе слова ласковые, да только дела его травят душу эту не хуже волчеягодника. Уста Федины на подвиги зазывают, но очи зоркие беду пророчат - или кликают? Федя уж накличет, да безо всякого ведьмовства. И разольется голос его, как песнь соловьиная, сладкий, манящий, да приведет только к измене да ко греху, к опале да на казнь. Все тайны разведает, какие надобны ему, а те, что не разведает сам, те ему подарят опальники будущие. Расскажут ему о своей ненависти, не скрывая, все равно ведь злобу не скрыть от Диавола. Питается он ею, от нее он силен, ею опасен. Федька не опасен, Федька юн и гибок, что яблонька в саду русском али змей в саду Едемском. Молвят люди, что не саблею острою, а красою своею колдовскою Федор Рязань защищал. Что признало войско татарское кровь ведьминскую, узрело ворожбу в очах коварных, да и подчинилось своему хозяину новому, тому, что и прошлого страшнее. А хоть бы и так, победа - она победа и есть. Во имя божие да царское, все молвят. - Во имя царское, - молвит Федор, и уста его не трогает молитва. - Ибо нет у меня иного господа, кроме царя. Испить бы с уст его, что медовуху, лесть, которой щедро одаривал он государя своего в обход небес. Светом озарен терем царский, да не солнышком теплым он согревается. Костром дьявольским пылает страсть в душе царской, и опаляет это пламя опочивальню его. Федор наг, ни кафтана, ни рубахи не видать на его теле, а и не тянет его прикрыться. Окрашен он бледностью, что земля снегами, а и краснеть ему совесть не велит. Как чувствует себя Господь, зная, что Диавол скребется под его ногами? Иоанн не господь, помазанник только - для люда прочего и то высь небесная. А только и Федор не в геене огненной пылает, а на коврах заморских возлежит, аки наложница султана турецкого. И кудри его вьются, что лианы винограда персидского, и дышит он лениво, что пригретый на солнце змий. Ох, не лебедушка расправит крылья в опочивальне царской. Плыла лебедушкою по земле царица покойная, да улетела, вознеслась душа ее, и не дозваться, и не достать. Федор улыбается сладко, словно пряника печатного отведал, и протягивает царю яблоко. - Со спасом яблочным, Царе. Освященный плод протягивает царю Федор, и сам надкусывает, и сок фруктовый разливается на устах его, и пьет его Иоанн жадно, будто слаще него нет ничего во дворце. И уста Федора всех чаш золотых дороже, и припасть к ним, блестящим на закатном солнце, не грех, а нужда. И молится царь иконам, окладами своими золотящимся. Молится и Федор вместе с ним - как не молиться. И шепчут его губы слова, да святится имя господа да царя. И крестится Федор, и крест нательный целует. А только под его сомкнутыми очами пылают лишь алые огни преисподней.