По законам флаффного времени

— Миль, а Миль? — Я не Миль. — Будешь Миль. Честно говоря, ему всё равно. В желудке столько абсента, что сознание сохраняется каким-то чудом, а проблевался Нель ещё в баре. Повод был, да ещё какой. Мать решила напомнить старшему-старшему, что он — глава семьи и наследник бизнеса. А значит, должен забрать документы из ординатуры, забить на желание стать хирургом и посвятить себя компании, от рода деятельности которой тошнит. После того, как он высказал матери всё, что думает по этому поводу — предельно вежливо, разумеется, — Лионель не помнит примерно ничего. Кажется, звучало что-то про предательство и отца, развал того, что создавалось поколениями, безответственность и бесчувственность… чем мать не устраивает очень живо интересующийся делами семейного бизнеса Эмиль, Ли так и не понял. Вместо этого он решил накидаться, отослав в чат с братьями геолокацию. Так, на всякий. Этот всякий, по всей видимости, Арно, и усадил его в машину и теперь везёт по расплывающемуся яркими огнями городу, осторожно, кстати, везёт. Хотя за рулём, наверное, кто-то другой, если брат сейчас позволяет ему лежать на своих коленях… — Приехали. — Почему к тебе? — До вас в три раза дольше, а Лионель… не доживёт. Красивый голос, хоть и раздражённый. Какой-то человек тянет слова вроде бы спокойно, но Ли был бы не Ли, если бы не умел выделять полутона. Быть причиной недовольства обладателя красивого голоса вдруг кажется ужасно неправильным, грустным и даже обидным, и Лионель выговаривает: — Я доставляю столько проблем… с меня ужин… сударь… — Торкский волкодав тебе сударь. Книжек своих перечитал, а пить не научился. Привалившись к Арно в лифте, Лионель замечает невероятной внешности юношу с шапкой каштановых кудрей. Это очень невежливо, но до самой двери квартиры Нель смотрит на него безотрывно. А затем проваливается в темноту. -- — Прости ещё раз, он ни разу так не делал… — Судя по тому, что он говорил, просто замечательно, что мы нашли его в баре, а не выловили из реки. — Ну да… но прости всё равно. — Пустое. Шорох ткани, осторожные шаги. Открывать глаза и смотреть в лицо приютившему его человеку не хочется, но раз уж Лионель был достаточно смел, чтобы рассориться с матерью, то и извиниться за своё поведение силы найдёт. Юноша, сидящий за коротенькой барной стойкой, отделяющей крохотную кухню от «гостиной», действительно безбожно красив. Ещё лучше, чем ночью — тогда Лионель лишь сложил впечатление на основе размытых образов, а теперь может видеть очень чётко и ясно в сером дневном освещении. Его, к слову, тоже видят прекрасно, о чём говорит пронзительный взгляд светлых глаз. — Живы? — вопрошает хозяин дома так, словно Нель споткнулся. — Только благодаря вам, — он пытается улыбнуться и очень надеется, что выходит обворожительно. Судя по отсутствию реакции на чужом лице, попытка провалена, но Лионель не сдаётся. — Я знаю, что причинил вам некоторые… неудобства, и невероятно сильно хочу загладить вину. Могу ли я что-то сделать, чтобы перекрыть первое впечатление и получить прощение? Это безумие, он даже не знает имени человека, к которому явным образом подкатывает, резко став больше Савиньяком, чем Рафиано. Эмиль бы наверняка вёл себя именно таким образом, но это абсолютно не утешает: если брату подобная манера идёт благодаря природному очарованию, то со стороны Лионеля наверняка смотрится жутко. Так что Ли уже готовится к тому, что юноша обольёт его ведром ледяной воды и пожелает никогда больше не встречаться, но тот вдруг начинает говорить. — Я вас прощу, — медленно проговаривает он, не сводя с Лионеля взгляда. — Прощу, если сводите подобающим образом на ужин, который вчера пообещали. Лишь спустя несколько месяцев Лионель узнает, что соблазнили его, а не он, а фотография старшего Савиньяка и вся информация о нём появились у Придда задолго до очного знакомства.