there will be blood

Ветер с моря гонит по пустынным набережным Монте-Карло оранжевую листву и фантики от конфет.  Знакомые до боли стены галереи обнимают угловатые бледные плечи полумраком. Кабинет кажется конурой, в которой можно без зазрений совести спрятаться от всего мира после очередного пасмурного дня, проведенного в угождении посетителям и набивании себе цены. В конце концов, не только ли этим он занимался последние пару десятилетий? Часы тревожно бьют десять, и последний гость наконец оказывается по другую сторону холодного стекла — Шарль поднимаю руку на прощание и переворачивает табличку на двери. Закрыто. Непременно запирает на ключ — в его родном уже давно неспокойно, и лучше не становится. Он-то, конечно, не боится, но и не жаждет лишних неприятностей. И внимания сверх того, что уже получается. Как никак, самая дорогая художественная галерея в Монте-Карло. Леклер решает провести вечер за документами, но сначала выделяет себе время почитать — кожаное кресло приятно обволакивает, и родное ощущение твердой белой бумаги под подушечками пальцев не заменить ничем, никакими сенсорными экранами и прочими навороченным дисплеями. Чтение на ночь давно, еще в незапамятном детстве, стало доброй традицией — той, которую никогда не хочется нарушать. Выбирает, конечно, автора позапрошлого столетия. Сколько ни бился о современных литераторов, пока что их потуги чужды. Мыслит узко? Отнюдь! Скорее, читал уже все достойное, что было написано — еще в середине двадцатого века, при становлении постмодернизма, стала постулироваться вторичность, интертекстуальность вышла из берегов и затопила все литературное творчество. Отмерив ровно час по песочным часам, Шарль мимолетно поджимает губы, когда приходит время отложить книгу и переключить все внимание на документы. Планы на выездную экспозицию в Нью-Йорке через несколько месяцев. Отчеты, бухгалтерия… можно было бы поручить кому-нибудь, но никто не знает его галерею лучше него самого. Никому нельзя доверять. Особенно свое небольшое, но важное детище. Мало что в этом Новом мире так же дорого замерзшему сердцу. Мало кто. В действительности, лишь одно существо. Шарль вздыхает с легкой, почти театральной досадой. Il est revenu.

***

Макс сжимает в ладони ключ. Прошел месяц с их последней встречи в Барселоне, и у него так и не было случая вернуть. Тогда он молча сорвался из города, молча пересек границы Европы на подаренном Шарлем автомобиле, этом непрактичном, но модном красном кабриолете. Винтажном, конечно! Интуиция вопила подождать, хранить ключ при себе: он ведь еще мог пригодиться. Чутье охотников, их интуиция — дар, но, увы, не тогда, когда обращается против владельца. Не тогда, когда Макс должен подозревать убийцей — Шарля. Ферстаппен шагает ближе и знает: это будет непросто. Весь вечер от и до — пройдется ему по нервам и сердцу. Макс давно отвык от этого чувства. Со временем привыкаешь замечать в толпе заостренные черты — узнаешь в работягах драконов, в бледнолицых девушках — кровопийц. Это работа. Работа, призвание, цель жизни. Освобождать мир от поселившейся в нем заразы. Макс приближается к витрине «Le Cœur Pâle»: через широкие окна первого этажа видны рамы с помпезными натюрмортами. Лазы узких коридоров с выключенными бра. Тени, снующие по глубинами, когда отблески фар кидают снопы света на дальние помещения.  Внушительное здание арт-галерии. Буржуазные фонари с красным светом. Макс опирается плечом о деревянную дверь, толкает внутрь с пронзительным скрипом. Замок легко ключу поддается. Ферстаппен входит, не боясь быть замеченным: тут пахнет так же, как пахло раньше. Старомодными духами, запахом красок и побелки. Глаза рисуют фигуру Леклера у подлинника Марка Ротко: его отсутствие в этом месте — как картина без рамы. Леклера здесь не хватает. Вывалившийся из картины пазл разрушает всю работу. Без него это место пустое. Без тебя и сам Макс — пустой.  Макс помнит эту вычурную вывеску. Ажурные витражи. Его память отчетливо воскрешает  комнату вверх по винтовой лестнице, где стояли кровать и стол. Двенадцать ночи — привычное для них время. Шарль уже не ждет посетителей. Сегодня у Макса нет ни ран, ни рук в крови, ни ссадин на пол-лица, которые Шарль мог бы обработать, как раньше.  Нет, Макс выглядит человеком. Чистая рубашка под кожаной портупеей, огнестрел на бедре. Он несет пистолет для Шарля. — Леклер! Его голос — звучный, громкий баритон. Не то, что бархатное звучание Шарля, от которого журналистки готовы выжимать белье, едва возьмут его на карандаш. Галерея — точно огромный лабиринт, который Шарль легко контролируешь своим присутствием, как Минотавр. Потеряться легко, если не знать как свои пальцев. Макс знает. Вспоминает все разы, каждую их встречу.

***

Шарль слышит, как как стремительно проворачивается ключ в замочной скважине — слышит сквозь лабиринт комнат, сквозь толщу пыли и застывшие полотна. Макс единственный, у кого есть ключ. Не только к галерее. И он непременно выбирает полночь — их любимую пору, смерть одного листка календаря, рождение нового — как некоторые виды бабочек, которых любил ловить Набоков, они живут всего двадцать четыре часа. Зачем Макс явился вновь? Не то чтобы Шарль пытался его забыть — тщетно, и все же в сумятице будней удается отвлечься, не видеть этот хищный взгляд, внимательно следящий за ним всюду. Шарль слышит перезвон ступеней винтовой лестницы — Макс ступает непривычно тихо, будто затаившись, будто подсознательно боясь спугнуть; идет непривычно нервно — будто на уме неладное, будто на душе скребут кошки. Что-то стряслось. Низкий голос прокатывается по безлюдному зданию, — и вправду, они оба не совсем люди, — отражается от глухих стен, царапает паркет и запрыгивает в ушные раковины, особенно чувствительные, бежит по мочке уха и спиралью спускается внутрь, бьет прямо в мозг. Как давно Шарль не слышал его, как давно не смаковал эти грубые ноты. Кажется, с выставкой в Нью-Йорке придется повременить.  — Леклер! — макс врывается, как всегда, беспардонно.  — Ферстаппен, — отзеркаливает Шарль и складывает длинные пальцы в замок, прячет под ним нижнюю часть лица, вперивается глубоко посаженными глазами. Не страшно, вовсе нет. Интересно. Макс выглядит неплохо. Бывало хуже. Шарль не приминает заметить кобуру и улыбается уголком губ — не видно из-под ладоней. Профессионал при деле.  — У тебя проблемы, Шумахер. Макс цепляет на лицо свою самую дружелюбную улыбку, прикрывает дверь. В комнате они остаются вдвоем, и охотник легко занимает собой все пространство. Профессиональная привычка: оценивать территорию до того, как нанести удар. Он обходит стол из красного дерева по дуге, как леопард, примеряющейся к антилопе. Шарль далеко не травоядная лань, Макс — далеко не тот, кто будет бросаться, не задумавшись. У Шарля глаза, как космос. Ни на одной из его картин Макс не встречал подобного. И ему больно.  Больно, что Шарль когда-то спас ему жизнь. Больно, что пришлось принести пистолет. Больно, что он сможет выстрелить, если что-то пойдет не так.  Шарль ведь не первый раз на радаре охотников, не первый раз под личным подозрением Макса. Он опирается ладонью о край стола, чтобы фривольно нависнуть. Какое личное пространство? Макс помнит каждую родинку на холодном теле. — Агостина Карпман, — чеканит имена, — Манон Симонис. Вильгельм Минц. Трое убитых за прошлый месяц в этом районе. Обескровлены. Все трое были тут. За неделю-две до смерти приходили в галерею. Кто-то не по одному разу. Шарль поворачивает к охотнику кресло и откидывается в нем, когда тот наклоняется. Вот так сюрприз в последний вечер октября, когда все твари вылезают из теней. — Замечательные люди. Мне жаль, — говорит Шарль тихо, но уверенно. Вспоминает их запахи, походку, тембр голоса. Ходячий архивариус. Ему все равно. Человеческая жизнь не так ценна, как о ней малюют. Да, он даже знал этих людей. Помнил их осанку — конечно, не столь ровную, как у него самого, помнил неловкие улыбки, трепетное благоговение перед полотнами. Ну и что? Люди умирают каждый день. Быстро перестаешь считать. Выдержка у Леклера потрясающая: на лице ни грамма нервозности, смотрит с равнодушием арктической льдины и уверяет, что чист и безгрешен. О, да, Шарль безупречен, и тем сильнее хочется его испортить. У большинства не хватит смелости обвинить его в убийствах, но Макс — другое. — В конце концов, в нашем городе не так уж много заведений, где можно провести… культурный досуг. Ничего удивительного, что они ко мне захаживали, и не раз. У некоторых это становится чем-то вроде традиции. Уж не знаю, что они здесь находят. Быть может, им просто приятна моя компания? — отвечает Шарль без единой ухмылки и взгляда вбок. Витиевато, длинно, излишне возвышенно. Слова Макса же словно пули — попадают резко, метко, в цель. Взгляд Ферстаппена скатывается к оставленной на углу стола книге. И пальцы трогают переплет, сдвигая. «M+Ш». Его ножик. Его рукой. Он отчетливо помнит, с каким осуждением Шарль смотрел на него, скрестив руки, когда Макс собственноручно испортил дражайший антиквариат. Неужели пришел напомнить о них? Шарль и не забывал, сколько не прячь под книгами. — Более того, неужто ты счел меня столь опрометчивым? — легким движением Шарль откатывается в кресле, обходит стол и встает напротив. — Думаешь, я бы выбрал жертв из посетителей? Из жителей дорого мне города? Когда могу оказаться на другом конце Европы так быстро, как пожелаю? Теряешь хватку. Шарль одаривает Макса колкой и одновременно принимающей улыбкой — Ферстаппен хорошо ее знает. Отчего бы не помочь, раз просит о помощи? Ведь она, кажется, нужна им обоим. Отнюдь. Макс не потерял хватку. В веке современной судебно-медицинской экспертизы легко выделить ДНК по слюне на краях укушенной раны. Легко выделить, прогнать через анализатор, найти совпадения, составить карту охоты… Но все еще трудно субъект найти. «Нет в базах» — проблема, о которую разбивается все. Древние монстры умеют быть осторожным и учиться на чужих ошибках. Охотники в двадцать первом веке влюблены в гаджеты так же, как в пистолеты. Они палачи, а не детективы. — Поговорим за бокалом вина? — предлагает Шарль. — Начнем сначала. Ты расскажешь, в чем дело, а я не утаю от тебя ни единой детали. — Давай выпьем, — соглашается Ферстаппен, хотя и понимает: идея дрянь. — «Кьянти», если есть.  Чертов Леклер. Приучил его к хорошему алкоголю вместо пива в дешевых барах — Макс теперь не может его пить. Ферстаппен все такой же… такой… всеобъемлющий, поглощающий, непосредственный, в каком-то смысле простой до одури, как прозрачное стеклышко — но нет, это обманка. Может быть он и не витраж готического собора наподобие Шарля, но и не так прост. Макс вытаскивает пистолет из кобуры, прокручивает на указательном, как игрушку. — Начальство с ума сошло, — выдыхает он с вечерней усталостью. — Серебряные пули теперь отчетно-учетные. Представляешь? Нам говорят: «КПД у вас низкое, парни. Вот вам тридцать серебряных пуль в месяц. Мы на вас разоримся». Отлично. Видно, придется вернуться к мачете. Будем рубить головы по старинке и подпускать тварей вплотную. Шарль усмехается.  — Но вы ведь правда не хвастаетесь результатыми, — пожимает плечами, вроде бы не в укор, но все же напоминая о реальности. Можно сколько угодно мыслить себя мессией, думать о том, как важная твоя миссия. Что толку? Были до тебя. Будут после. Всех не выжжешь. Его не выжжешь. Он сам будет вечно буду мозолить Макс глаза одним фактом своего существования. Их разделяют сантиметры ночного воздуха, Макс скользит по Шарлю безучастным взглядом, но всегда возвращается к лицу. Задерживает взгляд. Кусает себя за щеку изнутри. Старается думать о деле — выходит скудно.  — Значит, тебя кто-то подставляет. — Первая твоя светлая мысль за вечер, — Леклер отходит, чтобы наконец вернуться к столу с бокалами и бутылкой. «Кьянти» льется в звонкий хрусталь, как кровь его давних жертв. Он уже давно на диете. Этичный, мать твою, кровопивец. Макс хватает бокал всей ладонью, Шарль же держит за тонкую ножку, как и полагается. Кто-то подставляет? Возможно. За сто с лишним лет не так уж сложно нажить себе врагов. От разъяренных крестьян с вилами и факелами до интернет-блогеров, которых не устраивает твоя политическая позиция или то, что ты не преклонил колено.  И, конечно, до другой нежити. Они никогда не отличались единством — порой неразумные, порой слишком заносчивые, чтобы работать вместе. Как итог — грустное стремительное истребление. Прятки среди обычных людей. Немыслимый пару столетий назад страх. Раньше, даже во время Святой Инквизиции, все боялись их.  — Просто не хочу, чтоб тебя заподозрили. Чтоб убили. Если ты кого-то покрываешь и подпускаешь близко, указываешь пальцем на неугодных тебе людей. Или ты сам… Агостина Карпман, — повторяет Ферстаппен. — Манон Симонис. Вильгельм Минц. В твоеей галеререе ничего не происходит без твоего ведома. Вспомни, может, что-то их объединяло. Какие они задавали вопросы? Может, интересовались одной картиной? Странно себя вели? — Думаю, я смогу что-нибудь выудить из своей памяти… к утру. Неужто хочешь провести всю ночь за разговорами о трупах? В жизни есть не только работа. Шарль не хочет выслушивать все эти размышления. Они утомляют. К чему эти пересуды о других охотниках, о нежити? Внешний мир и без того излишне настойчиво бьется в двери его галереи, сколь не закрывай двери — Шарль готов впустить Макса, но ничто больше — ни живой души, ни «чудовища», ни лишней мысли. А Ферстаппен смеет врываться с подозрениями, с именами! Да, Шарль их помню, но помнить не желает. Желает, чтоб все оставили в покое. Уже не молод. Ферстаппен вдруг оказывается слишком близко, возится с пуговицей на рукаве. Запястье Шарля под расстегнутой манжетой похоже на мрамор застывших статуй. Макс делает шаг назад после того, как беззастенчиво шагнул вперед. Любит дразнить Шарля, выдержанного и взрослого, — одно удовольствие. Тело не обманешь. Ферстаппен прячу глаза. Берет руку и прикладывает к своей щеке: холодное к теплому. С Шарлем кнутом не выйдет. Только пряником. Любые способы хороши, чтобы докопаться до правды. — …и все же, если ты этот монстр, скажи. Я найду способ. Я придумаю, как тебя отмазать. Ты ведь веришь мне? Шарль не отвечает. Между ними — странное доверие. Верит ли он? Шарль задается этим вопросом с самого их знакомства. Ответ не стал ближе, напротив, все только запуталось. Они друг друга в край запутали. Хочется схватить Макса за подбородок, сжать посильнее, послать подальше, притянуть поближе. Вдруг Макс большим и указательным пальцем аккуратно, почти по-врачебному, оттягивает верхнюю губу Шарля, обнажая длинный, острый клык. Он пристально всматривается и проводит по нему подушечкой пальцев. Затем издает короткий, теплый смешок. — Не может быть… — Что такое? — напряженно спрашивает Леклер. Макс отпускает его губы, снова усмехаясь.  — Они же… они же вообще не острые. Смотри! У вампира из Марселя, которого я нашел на прошлой неделе, были настоящие кинжалы. А твои… они больше похожи на соболиные кисточки для акварели. Шарль отпрядывает, его темные глаза расширяются от чистой, неподдельной обиды. Вся вампирская величавость мгновенно улетучивается. — Как ты смеешь! — его голос звучит на октаву выше. — Это клыки вампира старейшего рода Монако! Они в идеальном состоянии! Они… они отточены для тонкой работы! — он проводит языком по кончику клыка, как бы проверяя. Макс качает головой, его улыбка становится шире.  — Тонкой работы по сбору крови, не оставляя следов? Я знаю, Шарль. Я всегда знал. Ты не убиваешь. Ты — соблазнитель. И из-за этого я всегда могу тебя найти. Ты оставляешь за собой не пустое место и даже не трупы, а… легкую анемию и смутные, приятные воспоминания.  Леклер хмыкает, поджимает губы и взмахивает мантией, проходя к камину и занимая место на одном из двух кресел. Макс устало роняет плечи, понимая, что опасность, мнимая или настоящая, миновала. По крайней мере пока. По крайней мере до завтрашнего утра, когда они обсудят, что делать с тремя жертвами. Макс переносит алкоголь с бокалами на столик между креслами и смотрит на надутого Леклера. — Ну извини, — Ферстаппен закатывает глаза. — Давай поставим твои любимые пластинки. Корсаков? Быть может, абсурдно, но в ночь мертвых, когда нечисть безнаказанно гуляет по улицам, остаться в логове монстра — не самая дурная затея.