чудак чудака

***

      Этим вечером Аобе не спалось. Потому он привычно выскользнул на балкон, накинув на плечи ветровку и надев резиновые тапки на босые ноги. — Вы вернулись!       Завидев светлую макушку из-за карниза, Аоба фыркнул, но сделал шаг в сторону на узком балконе. И не зря: в следующую секунду знакомый и в то же время загадочный Клиа прошмыгнул прямо к нему, ловко и почти грациозно: не зацепившись ни за один гвоздик, чуть заржавевшие шляпки которых Аоба мог насчитать достаточно. И это в белом-то плаще!       Аоба находил это в равной степени впечатляющим и безумным.       Почему-то мысль о том, что Клиа был безумцем, Аобу успокаивала. Может быть, потому, что рутина его из прогулок по городу с коробками в руках, беседами с соседями и не только и словесными перепалками с занозами-сопляками в родном магазинчике-барахолке превратилась в невесть что с криминальным флёром. Клиа же привносил в этот хаос особую, даже милую наивность, и злиться на него у Аобы даже и мысли не возникало. Хотя иногда стоило бы. Чтобы неповадно было. Чего стоил его упрямый отказ звать Аобу по имени!       Клиа выглядел… как обычно: бодро, весьма дружелюбно. Подобно одуванчику, даром что таким же светлым пятном он, растрёпанный от ночного ветра, казался на полуосвещённом балконе. Вот и сейчас Аоба молчаливо оглядел его неизменно монохромный прикид, с чернильно-чёрной маской противогаза в окружении серебристых, почти белых волос, и просто… вздохнул. — И тебе привет. — Добрый вечер, Хозяин! Или же доброй ночи? — Клиа почти сиял, даже сквозь свою нелепую маску. Сегодня он был без зонта, и его ладони, ничем не обременённые, тоже взвились в воздух. Сколько же он учился выражать эмоции через голос и жесты? Аоба почти завидовал ему. Почти — его совсем не прельщала перспектива скрываться вот так, как это делал Клиа. Вот только от чего (от кого) прятался он? Разве с его белыми волосами это не было напрасно? Каков чудак. — Вы очень задумчивы сегодня. Не выспались? — Клиа наклонился к нему, и Аоба невольно вздрогнул, подняв голову вверх: Клиа был выше, и то и дело сутулился в редких совместных разговорах. Но посмотреть ему в глаза даже сейчас Аоба не мог; хотя в моменты безмятежности и, от случая к случаю, хорошего освещения он как будто ловил взглядом чужой — внимательный, за тонированным стеклом. Интересно, какого цвета были глаза Клиа?       Аоба украдкой посмотрел на чужие бледные предплечья меж тканью белоснежных перчаток и такого же белоснежного плаща. Наверняка его глаза тоже были светлыми, но не белыми, а, может, серыми? Обилие белого цвета немного сводило Аобу с ума — с его время от времени пыльной работой он… нет, не мечтал о белой униформе и форме в целом, но находил цвет попросту непрактичным.       Чем вообще занимался Клиа? На врача он не походил: слишком легкомысленный на вид. На консультанта в магазине тоже: казалось, Клиа днями напролёт сидел на крыше дома Аобы, чтобы в нужный момент упасть прямо перед дверью и растерять последние мозговые клетки, какая там работа? Его бы уволили в первую неделю. — Хозяин? — Всё в порядке, — отмахнулся Аоба наконец. — Чем ты занимаешься днём? Не пойми меня неправильно, но… — у тебя так много энергии, и я не понимаю, где ты черпаешь её. Так Аоба, конечно, сказать не мог. И просто посмотрел на Клиа в надежде, что тот поймёт.       Клиа выпрямился. Неужто стал серьёзнее? — Сочиняю песни. Хотите, я Вам тоже спою? Про медуз, — уточнил он, будто это о чём-то говорило Аобе. — Давай как-нибудь в другой раз, — неловко усмехнулся Аоба. Ответа он так и не получил. Зато получил погрустневшего на вид Клиа: он поник головой, сжав перила, и совсем замолк. — Хорошо, спою Вам в другой раз, — чуть менее энергично, но неизменно мягко ответил Клиа спустя минуту-две. — Пообещайте!       Клиа развернулся к Аобе и склонился к нему вновь, и Аоба только и успел вжаться спиной в холодные перила позади; отчего-то чужая порывистость смущала его, волновала нечто внутри. Согревала. Такого давно не случалось. Смущать Аобу в том самом, романтическом смысле, могли — не считая того случая с обнаглевшим и потерявшим стыд Нойзом в магазинчике Хага-сан… могли… могли девушки, криво заключил Аоба, вспоминая свои неловкие встречи со своенравными клиентками галантного Коджаку и тотчас же находя оправдание жалким.       Клиа, очевидно, не был девушкой.       Аоба, однако, до сей поры влечение к своему полу не наблюдал. Стоило ли ему продолжить наблюдение? — Хозяин, Вы всё витаете в облаках, — пожурил его Клиа, но не отошёл; более того, опёрся рукой рядом с Аобой, совсем зажимая его в углу. — На мои вопросы не отвечаете… Только и делаете, что смотрите на меня.       Клиа замолк. Аоба силился не смотреть ему в лицо, что было довольно просто с громоздким противогазом на уровне его лба, вот только тепло чужого тела, щекочущий нос шарф из лёгкой ткани, едва заметный запах выстиранного белья и что-то ещё, практически неуловимое, да теснота балкона заставили ноги Аобы подкоситься. — Вы так покраснели, — издевательски низко — и в то же время деликатно, почти зачарованно прошептал Клиа — но, словно опомнившись, отдёрнул свободную руку от руки Аобы и сделал наконец шаг назад. Аоба же приложил свою вспотевшую ладонь к груди, в которой суматошно колотилось сердце, и судорожно вдохнул. Лицо его горело, шея под волосами, кажется, тоже. И мысли крутились возле того, что внимание Клиа к его скромной персоне было странным. Странно волнующим. Странно неожиданным. Странно… приятным? При том, что кроме как «странный» Аоба назвать Клиа не мог. Странное не было понятным, предсказуемым и комфортным. Аоба не знал, чего ждать.       Но именно сейчас он знал, что происходящее застало его врасплох, и показывать это он готов не был. — Совсем крыша поехала?! Ты что тут устроил! — зашипел Аоба и, сняв с ноги тапок, огрел им чужой бок. — Ай-яй! Ну Хозяин!       От следующего удара Клиа ловко увернулся, вот только лёгкий тапок, не встретив преграды в виде твёрдого бока, благополучно… улетел вниз.       Стало тихо. Даже очень. — Крыша на месте, Хозяин, — буднично добавил Клиа. — Да ну тебя, — Аоба отвернулся, краснея уже от всех одновременно бурлящих в нём эмоций. Но, конечно, картина чужих рук почти вокруг его пояса, и полоски горячей кожи на шее, между маской и шарфом, отказывалась покидать и без того беспорядочные мысли Аобы. Он даже потряс головой в надежде избавиться от них с остатками жгучего румянца, но тщетно: его просто бросило в жар. — Я достану Ваш тапок, — предупредил Клиа, и, не дождавшись ответа, подтянулся на перилах. И спрыгнул вниз. Со второго этажа.       О, Господи.       Аоба даже вскрикнуть не успел, как внизу, с дороги, раздалось беспечное: — Хозяи-и-ин! Всё в порядке! — Вот балда! — ругнулся Аоба шёпотом. И, уже громче, — давай сюда. Хотя нет. Зайди через дверь, как нормальный человек. Нет, вообще не заходи, разбудишь Бабулю… Чего смеёшься?!       Клиа, прижимавший к груди обычный, немного пыльный резиновый тапок и уже не сдерживавший смешки, смотрелся — нет, не комично, и не странно… а мило.       На всякий случай Аоба, приложив ладони к щекам, потряс головой ещё раз. Оставшиеся мысли, связанные с Клиа и балконом, улеглись, и покидать голову отказывались напрочь. — Сейчас я спущусь, — буркнул Аоба, но его услышали и так. — Как скажете! — отсалютовал Клиа с дороги и поспешил к входной двери.       Аоба же побежал вниз, сбавив скорость лишь у дощатой лестницы. Ему стоило поскорее разобраться с этим высоким, легкомысленным и странным недоразумением в маске — и больше не думать.       Что-то — даже когда тапок был получен вместе с пожеланием сладких снов — твердило Аобе, что не думать об этом у него не получится. Хотя бы потому, что с возвращением Аобы к себе в комнату и, наконец, в постель, откуда-то с улицы раздался нежный голос, поющий колыбельную.       Клиа.       Если бы Аоба прислушался, услышал ли бы он обещанную историю о медузах? Да какие ещё медузы?! Почему Клиа вообще заговорил о них ни с того ни с сего и так же быстро замолчал? Что за чудачество.       Чудачество это — иррационально, беспечно и самонадеянно, странно, в конце концов! — даже обнадёживало. Ведь Клиа остался. И, несмотря на всю неловкость несколькими минутами ранее, принялся петь свою песню, не зная, слышит ли его Аоба. Может, он знал. Может, ему нравилось и петь тоже, а не только сочинять? Убаюканный чужим голосом, Аоба уже ни о чём не думал. Практически ни о чём: остаточные, замедлившиеся мысли будто покачивались на волнах в ночной тиши, вместе с мечтающими медузами. А о чём они мечтали, Аоба мог... мог спросить у Клиа и поутру.