Лето

А как третья горит свеча,

так будет энца горяча.

                                                                                         (Из заговора)

        Начало лета в Ехо выдалось необыкновенно жарким. Охлаждающие заклинания я, конечно, знал, как и все столичные жители, но применять не хотел. Чуть спадающая ночью жара всё равно чувствовалась каким-то постоянным напряжением. К моему удивлению никто кроме меня особенно не страдал и не тревожился. Я сначала приставал к Джуффину с вопросами, не повлияла ли на летнюю погоду впервые случившаяся настоящая зима и не пора ли Его Величеству прогуляться на Муримах, но тот только отмахивался: – Никогда не слышал о такой закономерности. Да не так уж и жарко, чего это ты взволновался? Но я всё равно волновался. После наших романтических весенних приключений мы с Шурфом виделись мало. Буквально на следующий день после возвращения, когда я ушёл из орденского сада и от Шурфа спать домой, меня ни свет ни заря разбудил Джуффин и припахал так, как давно уже в наши спокойные времена не случалось. А ушёл я тогда потому, что Шурф после моих стихов схватил меня так, что я почти отключился, и прошептал, щекоча ухо: «Иди. Ты устал». А рук не убрал. Вот и иди тут как хочешь! Я никак не хотел, но понимал, что Шурф прав: я едва на ногах стоял, всё окружающее воспринимал как сквозь воду, куда уж тут… А на следующее утро мы с Нумминорихом уже мчались за невесть откуда взявшимся бывшим Магистром Ордена Стола на Пустоши, который заманил нас в Мир, где Нумминорих отключился – какой-то там был воздух не такой. Я-то всего и почувствовал, что немножко пахнет то ли сыром, то ли дыней, а он упал, нюх потерял, про то, как вести себя в опасных ситуациях, забыл, и даже меня помнил слабо. Пока выбирались, пока восстанавливали нюхача, пока, не на шутку разозлённые, гонялись за этим грешным Магистром, Шурф отбыл в длительную командировку по отдалённым филиалам Ордена и даже Тёмным Путём на перекур ко мне прийти не имел возможности. А потом короткая пьяная угуландская весна кончилась, и наступило ЛЕТО. Такое лето, что мне всё время было жарко. Днём, ночью, за обедом, за делами, за разговорами, в бассейнах – жарко до стекающего по спине пота, до частого сердцебиения. Я залезал под холодный душ, неподвижно стоял, закрыв глаза, чувствуя, как прозрачные струйки скатываются по моему животу и бёдрам и от этого почему-то становилось ещё жарче.  Приходилось открывать глаза, ощущать холодные, но не охлаждающие струи на шее и на спине, пялиться на зеленоватые стены комнаты для омовений, чтобы не видеть ни своих ног, ни рук, и ничего другого.  Потому что собственное тело теперь воспринималось мной как-то странно. Не то что чужим, а не только своим, что ли. И что-то оно в себе заключало… не очень мне известное. Или прочно забытое. Не то чтобы я не знал раньше радостей плотской любви, ещё как знал, но сейчас мне показалось, что у моего тела есть своя Тёмная Сторона, куда мне пока ещё не удавалось проникнуть, но вот настало время.  Я прекрасно понимал природу того, что со мной происходило. Чего же тут не понять. К этому всё шло, и довольно долго шло. Ещё один подарок моего Мира – новые телесные ощущения. Я любил Ехо ногами, бродил по улицам, чувствуя ступнями мелкие камушки мостовых, и исходил от любви к этому Миру. И вот теперь – принять ещё и телом то, что этот Мир мне дарит. Когда Шурф прислал мне зов и сказал, что он уже в Иафахе, в своём кабинете, я вообще ничего ему не ответил, а просто шагнул туда, и сразу ощутил всем телом блаженную прохладу, как будто проснулся и вынырнул из пространства сна про пожар. Я только успел с наслаждением вдохнуть полной грудью воздух, пахнущий летним рассветом, как рядом оказался Шурф, вцепился в меня, прижал к груди, я чувствовал лицом его крепкую шею с бьющейся прямо под губами жилкой, а он шептал куда-то мне в макушку: «Макс, Макс…». А потом отстранился, не отпуская совсем, и сказал: – Сейчас здесь будет много народу, я ничего отменить не могу, только… Потом он сильно меня поцеловал. Уж сколько раз я это себе представлял, но всё равно не ждал, что он прикусит мне губы как-то так… не знаю…  самую малость, ровно столько, чтобы мне захотелось сейчас же ещё, только сильней. Нарочно, что ли, он?! Я потянулся было, но в дверь постучали. Пришлось уйти Тёмным Путём, лежать на горячих, как будто только что из-под утюга, простынях, водить пальцами по саднящим губам и видеть и перед открытыми, и перед закрытыми глазами, всё равно, такие живые картины, что не получалось удерживаться от стонов. Но всё равно предвкушение само по себе оказалось настолько ярким и сладким,  что я пока не мог им насытиться, хотелось ещё. Шурф как-то давно и по совсем другому поводу сказал, что предвкушение с юности ему нравилось даже  больше, чем исполнение желаемого. Когда он стал Мастером Рыбником, например, то не сразу же присвоил всю силу Ордена, хотя мог это сделать как только получил доступ к аквариумам, хоть в тот же день.  А ведь это была вожделенная цель всей его жизни, он годы потратил, чтобы её добиться, но когда получил, то тянул не день или два, а несколько дюжин лет! О как! По его словам, осознание, что вожделенное тебе доступно, вот оно, можно взять в любой момент, потому что оно тебе уже принадлежит, прекрасно само по себе. Это обжигающее ощущение нельзя сравнить ни с чем и заменить нечем. А ведь орденской силы он желал, я думаю, гораздо сильнее, чем секса со мной.  Хотя думать так, может, и правильно, но немного обидно. Я был устроен по-другому, хотел сразу и всего, но сейчас не просто его прекрасно понял, а сам распробовал удовольствие скользить по самой грани. Но я точно знал: эта приятная ситуация в какой-то момент перестаёт быть привлекательной. И тогда чувствуешь: всё, хватит! Наверное, этот момент всё же настал, во всяком случае, для меня, потому что я вдруг почувствовал, что нагревшегося матраса подо мной больше нет, а я лечу куда-то вниз. Но недалеко.

***

Песок у меня под спиной оказался настолько мягким и тёплым, что я даже не сразу понял, что лежу уже не в своей постели, а под высоким барханом в Великой Красной Пустыне Хмиро. Небо надо мной было густо-бордовым, чёрный силуэт бархана частично загораживал его слева. Сначала я решил, что это такой сон, и снова закрыл глаза, острее ощутив всем телом тепло песка и воздуха, тихий шорох ветра, знакомый запах горьковатых трав, входящих в состав бальзама для мытья, и немаленькую тяжесть на груди и на животе. Я попытался пошевелиться. Получилось частично, потому что на мне лежал Шурф, навалившись грудью мне на грудь, и не делал никаких попыток встать, как будто прикрывая меня собой. Я невнятно произнёс: – Э, ты чего? – и сосредоточил взгляд на его близком лице. Он приподнялся на руках, и я наконец вдохнул полной грудью. Сохраняя невозмутимость, Шурф перекатился с меня на песок, сел и устало вздохнул. – Ты тоже не спал? – сдержанно сказал он, причём голос у него звучал только самую малость вопросительно. Шурф был в одной белой тонкой скабе для сна, с распущенными волосами и босой. – Не спал, и про пустыню даже не думал вообще, – ответил ему я и остался лежать на песке, потому что был голый. Шурфа я не сильно стеснялся, да и деваться мне посреди пустыни было некуда. А Шурф всё равно смотрел в сторону. – И я тоже, – вздохнул Шурф. – Интересные дела. Сначала я подумал, что это чьё-то нападение… – Поэтому и прикрыл меня? – спросил я, подавив мгновенное разочарование. – Нет, я сразу именно в такой позиции здесь и оказался, – признался он, – но не сразу встал именно поэтому. – А это было не нападение? – уточнил я, хотя тоже не чувствовал ни опасности, ни чужой агрессии, ничего, кроме некоторого недоумения и ещё привычной радости от присутствия Шурфа. Я думал, он мне что-то начнёт объяснять, но он просто обернулся через плечо на меня, лежащего, и сказал: – Сам знаешь. Не то чтобы я точно знал, но догадывался. Он немножко подождал. Я тоже. – Ладно, – вздохнул Шурф. – Чьи это шутки, попытаемся выяснить позже. Хотя я почти уверен, что не чьи-то, а наши собственные. Он поднялся с песка, отряхивая скабу. Я тогда тоже встал, подумал, что надо бы достать себе что-нибудь прикрыться, но вместо этого взял и стал невидимым. И замер: как-то Шурф примет пас? Я не знал точно, видит он меня или нет, но вроде, судя по предыдущему моему опыту, когда заклинание невидимости применялось для дела, не должен. Для того чтобы быть видными только друг другу, нужно колдовать немного по-иному. Я стал невидимым для всех, но не сомневался, что Шурф меня чувствует. И по звуку дыхания (а может, он и биение сердца, и ток крови слышит, с него станется), и по нагретому моим телом воздуху, и по запаху волос и кожи, и наверняка как-то ещё, так же, как я чувствую, что это он вошёл в комнату, когда стою спиной к двери. Так что ему не обязательно меня видеть. Я прекрасно понимал, что это называется «заигрывать», и спрятался от Шурфа, оставшись голым, вполне намеренно. Без всякого сомнения, он мою игру понимал. Интересно, что он сейчас сделает? Вернёт мне, голому, видимость? Наколдует одежду, чтобы я её сам снял у него на глазах? Тоже станет невидимым? Он продолжал неподвижно смотреть на меня. Будь на мне какая-нибудь одежда, она бы, пожалуй, не сгорела, а медленно сползла под взглядом Шурфа, щекоча кожу. Но я стоял перед ним голый, так что не отреагировать на такой взгляд не мог. И скрыть свою реакцию тоже, как и он не мог её не заметить. Невидимый, голый, возбуждённый я был полностью открыт для Шурфа. А он для меня. Потому я мягко погрузился в гораздо более жаркий морок, чем летняя жара в Ехо, и почувствовал, что неудержимо краснею, наливаясь ещё большим сладким жаром: оказывается, напрасно я думал, что одежда скрывала меня от Шурфа, он умел прекрасно видеть сквозь неё. Всегда! И ещё я узнал, что в Рикте, когда мы ложились в общую на троих постель, я лёг тогда первый, он смотрел, как я забрасываю ноги на кровать и на какую-то секунду нестерпимо захотел прижаться губами к моей ноге, к своду стопы, но тут же справился с этим желанием, только какое-то послевкусие, что ли, от него осталось, и он потом думал об этом, позже, почти всё время. Это его желание, эти мысли меня и завели сейчас, и разнежили, потому что он знал, что может это сделать хоть прямо вот в эту секунду, и я знал, и как-то особенно остро и щекотно ощутил под босой ногой тёплый мягкий песок, как его прикосновение. Я почти непроизвольно пошевелил ногой, зарываясь глубже в песок, как будто прижимаясь теснее к нему, он заметил, понял, что я его прочитал и едва заметно улыбнулся. Стоять под таким его взглядом было настолько прекрасно, что не хотелось это прерывать. Но просто молча стоять и млеть показалось мне как-то непривычно, что ли. Пусть этот фон останется и придаст пикантности всему, что происходит с нами, но можно… закурить хотя бы. Я с трудом вспомнил его последнюю фразу, осознал её, согласился – да, мы сами захотели в этот жар и полное уединение посреди огромной пустыни. Нас с ним выдернуло каждого из своей жаркой пустой постели и выбросило друг на друга в ещё более жаркую пустыню конечно же не просто так. Что-то такое в природе вышло из терпения раньше нас. Наверное, поэтому нам не захотелось прерывать ожидание почти сбывшегося. Сами решим, что и когда нам делать. – Давай покурим, а? Шурф кивнул. Этот незамысловатый  процесс как-то странно объединяет. Мы иногда устраивали себе такие перекуры посреди дня: я приходил Тёмным Путём к нему в резиденцию или он ко мне на крышу, молча курили вместе и расходились опять каждый по своим делам. Это были хорошие минуты. Я поискал глазами, откуда бы достать сигареты. Можно было засунуть руку под скабу Шурфа, но я не знал, как может продолжиться такое моё прикосновение, поэтому просто наклонился, чуть шевельнул ногой  и нащупал пачку в маленькой ямке под сводом стопы. Я прикурил две сигареты, Шурф вытянул у меня из невидимых пальцев одну: вот так, я тебя прекрасно вижу, где ты ни есть и какой ни есть. Садиться на песок голому мне не хотелось, и мы просто стояли друг напротив друга и курили, с удовольствием погружаясь в тишину, простор и полную уединённость под широким тёмно-бордовым звёздным небом.  Слабый ветер едва слышно шуршал песком, длилась ночь, я смотрел, как он поднимает к губам сигарету, осторожно трогает её, чуть втягивая, и молчание наше становилось всё более напряжённым и наполненным. О чём можно говорить, когда мы оба друг друга так понимаем и чувствуем? Не об этих же самых чувствах! – Выздоравливает ли сэр Кута? – нашёл тему Шурф. Ага, дразнится. Тон у него вполне светский, но голос всё равно звучал чуть-чуть, но уловимо иронично. Да уж, что может быть нейтральней и естественней – поинтересоваться здоровьем бывшего коллеги, пострадавшего при исполнении служебного задания? Я охотно подхватил: – Обоняние к нему вернулось полностью. Правда, Джуффин сказал, что это было непросто – понадобилось глубокое проникновение в его психику. Нет, я, конечно, просто повторил слова Джуффина, но он что, иначе сформулировать не мог? – О! Глубокое проникновение – это серьёзно, – озабоченно прокомментировал Шурф. – Надеюсь, обошлось без повреждений. – Без них, – подтвердил я. – С Нумминорихом всё в порядке. А как дела у вас в Ордене? Не то чтобы мне позарез понадобилось это знать, просто тема была вполне нейтральной. Так мне показалось. – Недавно мне пришлось улаживать небольшой конфликт между двумя Старшими Магистрами. Один из них занял слишком рискованную позицию… – Настолько рискованную, что он сам выйти из неё не смог? – едва сдерживая хохот, спросил я. – Да вот представь себе – не смог! Пришлось помогать. – Шурф был убийственно серьёзен. – Лично я предпочитаю избегать экстравагантных крайностей при выборе позиции, это, как правило, совершенно бессмысленно. – Что, не в позиции дело? – поинтересовался я. На самом деле ведь интересно, что он думает по этому поводу. – Я бы не стал так обобщать. Иногда это бывает… любопытно. Видимо, сейчас, когда мы в таком настроении, о чём ни заговори, всё ожидаемо сведётся к одному. Тут, в тишине, меня и накрыло с головой то, что чувствовал Шурф: блаженная смесь из глубокой привычной нежности, радости, вожделения, но не мучительного и нетерпеливого, а сладкого до одури, счастливой уверенности, богатого предвкушения. И всё это вместе было так здорово, что пока не хотелось ничего менять, а хотелось насытиться этим полностью. Всё обязательно будет, и скоро, но вот предвкушения уже не будет, так что пускай это ещё немного продлится. Мы не играли, мы так доставляли друг другу и себе удовольствие. А потом я каким-то странным образом проник глубже: в то, как Шурф чувствует меня. Интересные дела! Он полностью, со всей возможной остротой ощущает моё желание, радуется ему и смакует мои фантазии о нашей будущей близости. Мои мысли, мои желания. Ну, то есть, чего именно я хочу, и как хочу, всё правильно он, оказывается, про меня понимает! И ещё – он очень хорошо представляет, как будет держать в руках такую сладкую, разгорячённую добычу и наслаждается этим. Ну, что же, пустыня нас сюда заманила, подтолкнула, постелила нам горячий песок: что ещё-то нам надо? Но мы ещё немного поплаваем в этом общем пространстве жары и неполноты прикосновений. Шурф, почувствовав моё настроение, повёл плечами. – Что, Макс? Пойдём по домам? Это прозвучало как: «Продолжим там?» Он безошибочно тронул моё невидимое плечо, и мы одновременно шагнули – каждый в свою спальню. Я спустился в бассейны, нырнул в ароматное тепло, затих, наслаждаясь прикосновением воды к коже, почувствовал, что Шурф тоже не спит, плавает в своих бассейнах, усмехнулся, он ответил улыбкой и пожелал мне хорошей ночи. Безмолвной речью мы не пользовались.

***

Следующий день я провёл как в тумане, глупо улыбаясь и поминутно поглядывая на солнце. Может, оттягивать удовольствие и приятно, но когда даже под холодным душем никуда не отступает желание поскорее стащить с себя одежду, упасть на простыни, бесстыдно раскинуться, выгнуться, протянуть руки к горячему сильному телу, поцеловать пальцы со знакомыми рунами, вцепиться зубами в то, что ближе – плечо, живот, колено, ухо, сосок – всё равно, то определённо чувствуешь - хватит! Около полуночи я выбрал скабу побелее и забрался под одеяло. На этот раз я приземлился вслед за Шурфом, с изумлением ощущая своё перемещение как полёт, правда, уже на излёте, и даже различил какие-то смутно знакомые шумовые эффекты, от которых давно отвык. Но сомнений не было: над Великой Красной Пустыней Хмиро собиралась гроза! Причём раскат грома я услышал ещё в Мохнатом Доме, но не успел сообразить, что это такое, как меня выбросило в пустыню, а этот же раскат продолжился уже здесь. Я лежал на Шурфе, вокруг шумело, выло и хлестало, порывы ветра взметали крупный красный песок, который почему-то не чувствовался телом. Надо мной часто и гулко застучало, и я не сразу понял, что это крупные капли дождя, не ощущаемые на коже. Мы находились внутри тонкой, но упругой и непроницаемой сферы из плотного ветра, пропускающей только свежий, влажный, пахнущий озоном воздух. Низкие чёрные тучи с красноватым отсветом внутри неслись по небу, как в ускоренной съёмке кино, вертикальная молния ударила справа от нас, совсем недалеко, и тут же загрохотал гром, так, что на мгновение заложило уши. Шурф снизу крепко прижимал меня к груди и целовал так, как будто меня сейчас уже должны отобрать у него, и он спешил нацеловаться на всё будущее. Тугой тёплый ветер со свистом забрался мне под скабу, раздул её парашютом, но вырвать меня из рук Шурфа нечего было и думать. Дождь полил над сферой сплошным потоком, от песка вокруг поднимался пар, Шурф целовал меня только в губы, беспощадно терзая и кусая их, судорожно переводил дыхание и тут же снова вцеплялся. Я каким-то образом успевал отвечать, вжимаясь в распростёртое подо мной тело, безумно заводясь от силы объятий, от агрессивности поцелуев, от неподатливой твёрдости большого мужского тела, чувствуя бедром крепко стоящий член, о который, оказывается, так приятно тереться. Гул ветра, шум хлещущей с высоты воды, грохот грома – всё это звуковое великолепие заглушало мои вскрики и низкий рык Шурфа. Мне показалось, что в этом неистовстве прошла дюжина минут, не меньше, когда объятия Шурфа слегка ослабели, и он, переводя в очередной раз дыхание, слегка лизнул мои губы вместо того, чтобы вцепиться в них. Дождь ещё шёл, но уже без прежнего напора и обилия. Шурф встал, не выпуская меня из объятий. Мы успели только совсем немного намокнуть, сфера подвластного Шурфу ветра всё ещё окружала нас. Я огляделся по сторонам. Дождевая вода впиталась в песок, но справа от нас образовалась небольшая промоина. Ветер стихал, толстые светящиеся изнутри красным тучи быстро расползались к горизонту, кое-где мелькали жёлтые огоньки звёзд. Шурф проследил за моим взглядом, и я почувствовал, что он уже не обнимает меня, а просто придерживает за плечи. Слов заклинания я не слышал, но промоина под его взглядом стала увеличиваться, расширяться, уходила в глубину, причём песок не осыпался вниз, а как будто оплавлялся, образуя воронку. Я смотрел как зачарованный, пока не понял: Шурф делает бассейн! Дождевая вода сливалась в большую овальную яму с гладкими, блестящими, как стекло, стенками и широкими бортиками, слегка вспенивалась под редеющими каплями. Когда дождь окончился и наступила полная тишина, я почувствовал, что сфера исчезла, растворившись в окружающем нас воздухе. Последняя капля звучно ударилась о неподвижную поверхность воды, и это как будто разбудило меня. Стоящий рядом Шурф разомкнул руки и не спеша стянул скабу. В красноватых сумерках его длинное тело смутно белело, как будто слабо светилось. Мне стало жарко, и я шумно перевёл дыхание. Обнажённый Шурф стоял вполоборота ко мне, и я чувствовал вместе с ним прикосновения воздуха к влажной коже, наливающееся силой тело, истому от чуть схлынувшего, но не прошедшего совсем возбуждения. И ещё огромную, не помещающуюся в сознание нежность к стоящему рядом человеку. Ко мне. Я знал, что Шурф так же чувствует меня, потому что он несколько секунд стоял неподвижно: понимал, что я любуюсь им и давал мне такую возможность. Я видел обнажённого Шурфа этой весной, когда мы втроём с иномирной царевной лежали под цветочными гирляндами в домике для новобрачных, но тогда его честная нагота была вполне целомудренной. Сейчас другое. Он обнажился не столько для купания, сколько для меня. И ещё это его освобождение от одежды стало началом. Теперь у нас будет вот так. Шурф подошёл к бассейну и без плеска погрузился в воду. Я с колотящимся сердцем смотрел, как он медленно переворачивается через голову в воде, вытягивается, наслаждаясь ощущением своей силы и упругости мышц, ложится на поверхность, показывая себя. Опомнившись, я бросился к нему. Бортик был скользкий, как стекло, и я шумно плюхнулся в бассейн, подняв тучу тёплых брызг. Я ещё фыркал с зажмуренными глазами, а меня уже подхватили и подняли знакомые, сильные руки, вскинули на поверхность, тихонько качнули. Шурф стоял по плечи в воде, я уцепился ему за шею, потом откинулся и разлёгся в его прохладных руках. Перед моими глазами вовсю красовалось уже почти чистое небо, иногда проплывали редкие тучки, на миг заслоняя крупные звёзды. Шурф, наклонив голову, не отрывал от меня взгляда, и я раскинулся ещё вольнее и бесстыднее. Под рукой у меня оказалось отражение звезды, я зачерпнул горстью дрожащий огонёк, стараясь удержать его в ладони. Мы вдвоём смотрели на маленькое пятнышко света у меня в руке, и я слушал ровный стук его сердца, прижимаясь ухом к груди. Этого было мало. Я крутнулся с его рук, встал на дно лицом к нему, близко, касаясь грудью и животом. Мы ласкали друг друга под водой, я повторял движения Шурфа: он погладил меня по ягодицам, скользнул пальцами в ложбинку между ними. У него там было горячо даже в воде. Он гладил мои плечи, стряхивая с них воду. И вдруг я отчётливо почувствовал прикосновения на позвоночнике, хотя видел обе руки Шурфа. Вода вокруг меня собралась небольшой упругой воронкой, она двинулась справа, поглаживая меня по груди, по боку, переместилась на спину. Было полное впечатление, что меня ласкают уверенные пальцы, перебирая позвонки, двигаясь вниз, щекоча поясницу, ягодицы, бёдра. Я смотрел на Шурфа расширенными глазами и не шевелился. Возникший в неподвижном бассейне поток мягко и сильно сжал мне талию, ослабил хватку и снова сжал. Вода завивалась вокруг меня воронками и бурунчиками, ласкала, щекотала, трогала сразу везде: под коленями, на сгибах локтей, на сосках, на шее, на ключицах. Шурф смотрел на меня так, что мне, наверное, стало бы страшно, если бы я вообще был способен бояться его. Он нежил, ласкал, дразнил меня и жадно смотрел, как я выгибаюсь, тяжело дышу, неудержимо тянусь к нему и наслаждался этим. Всё было так странно: гроза, бассейн посреди великой пустыни, и мы с Шурфом наедине под широким небом, в котором разгоралось всё больше звёзд. В какой-то ему понятный момент Шурф крепко притянул меня к себе. Вода успокоилась, но теперь он осторожно погладил меня по бёдрам. Я только успел уловить разницу в ощущениях, понять, что прикосновения воды нежили, а пальцы Шурфа жгут, как он сказал: – Пойдём? На берегу Шурф поднял с бортика наши скабы, коротко шепнул бытовые заклинания. Я зажмурился, чувствуя, как тёплая ткань скользит по ставшему непривычно чувствительным телу, обхватил Шурфа за талию и потянул на себя длинную полу появившейся в руке белой мантии. Он взял её, не сводя с меня глаз, накинул и застегнул гладкую булавку. Надо было достать одежду для себя. Я стоял перед Шурфом в тишине посреди огромной пустыни, тело всё ещё помнило каждое его прикосновение, губы саднили от укусов, от его тела волнами жара расходилось возбуждение и желание. Я ещё раз обхватил его за талию, рука даже не успела онеметь, как в ней оказалось зажато тонкое лоохи, гладкое, чёрное, из кумонского шёлка, я его купил в конце весны. Значит, через Щель не только из других Миров можно вещи доставать, а из собственного шкафа тоже! Я несколько секунд смотрел на лоохи, как будто забыв, что надо делать с этой штукой, но Шурф передёрнул плечами так нетерпеливо, что я закутался в него, не застёгивая, а перекинув полу через плечо, как древний римлянин. Куда нам идти, мы не договаривались, но обоим это было понятно.

***

Вокруг было темно и пусто. Я так удивился, что сначала подумал: а Шамхум ли это вообще? Но то, что нас окружало, пахло и ощущалось, как Шамхум. Мы с Шурфом стояли около входа в Кофейную гущу, закрытую и с тёмными окнами. Сквозь вечерний полумрак белели тришины цветы по сторонам от двери, кожей ощущалась прохлада от недалёкого бассейна. Нигде ни света, ни движения. Я проследил за взглядом Шурфа: карабкающиеся по склонам гор улицы тоже были темны и абсолютно безлюдны. А ведь обычно вечерами здесь самое оживлённое время! Туман неподвижно стоял сплошной стеной за Кофейной гущей. От абсолютной тишины звенело в ушах. И никакой тревоги. Мы просто были одни, и это будоражило меня, как предчувствие грозы. Шурф повернулся ко мне: – Это твой город, Макс, он похож на тебя. Сейчас ты видишь его таким. – Это наш город, – заупрямился я. – Значит, и для тебя тоже всё так, а не только из-за меня. Мы стояли одни среди звенящей тишины и темноты. Возбуждение после пустыни не гасло, а всё нарастало, не давало успокоиться и не то что сосредоточиться, а даже просто обратить внимание на что-то другое. Пустой Шамхум казался  продолжением Великой Красной Пустыни. Там барханы, а здесь горы. Что же, горы – это ведь известный фаллический символ. И мы находились вот в таком окружении, ещё тяжело дыша и едва сдерживая дрожь. Шурф повернулся ко мне вроде неторопливо, но мне показалось, что он заслонил собой всё ночное небо, и я чуть запрокинул лицо. Я знал, что сейчас он меня поцелует, и он поцеловал, сразу сильно и крепко, скользя кончиком языка по углу рта. Это было так чувственно, что я сразу бросился отвечать, а он охотно отдал мне инициативу, приоткрыл губы, впуская в себя. Я ахнул от его непривычной покорности, почувствовал, что Шурф положил мне раскрытую ладонь на затылок, прижал сильнее, хотя я и не думал отодвигаться. Мы долго целовались у входа в тёмную пустую кофейню, возбуждение поднималось мучительно медленной горячей волной, тишина вокруг наполнилась жаром, который преследовал меня всё лето, но сейчас должен был наконец разрешиться. Шурф, уловив моё состояние, развернул меня, и, не убирая руки с плеча, потянул вперёд. Дверь в Кофейную гущу была закрыта, но не заперта. Внутри стояла тишина и неподвижное тепло. В полумраке угадывались очертания столов и стульев, барной стойки, полок и настенных шкафчиков. Я подумал, что так, наверное, бывает ночью в музее или в театре: ничего не изменилось, всё осталось как днём, но выглядит таинственно, незнакомо и причудливо. Шурф едва слышно шепнул короткие слова заклинания, и на потолке засветились маленькие оранжевые фонарики, повторяя форму стойки, плиты и столика в центре. Я сначала удивился, почему именно так, но потом из сумрака высветились две белые чашки на столе, а на плите – большая джезва. – Нашего появления, похоже, ждали, – негромко сказал Шурф. – Остаётся только принять приглашение. Он неторопливо прошёл к стойке, а я к столику. Мне было странно и приятно: мы хозяйничали в пустом зале, вообще-то чужом, но он таким не ощущался, мы с Шурфом словно были в своём несуществующем общем доме, только в каком-то другом времени. Может, в будущем, может – в параллельном, может – в местном неподвижном. Шурф принёс к столику горячую джезву, из неё поднимался пар и аромат Огненного Рая. Выходит, Франк надумал нас поздравить? Мне бы не хотелось, потому что это наши с Шурфом дела, и больше ничьи. Впрочем, не знаю, кто это готовил. Может, и никто, а всё дело в наших желаниях. Мы сидели за столиком посреди пустого полутёмного кафе, не спеша прихлёбывали Огненный Рай, вроде разговаривали, но тут же забывали о чём. Ничего необычного, кроме того, что вокруг нас совсем не было людей. Мне вдруг пришло в голову, что может быть, мы их просто не замечаем? Было томительно, до сладкого головокружения странно. Так иногда бывало в детстве: вдруг всё вокруг станет так странно… Я закинул голову. Маленькие фонарики на потолке были похожи на огоньки от сигарет, когда мы с Шурфом курили где-нибудь в темноте. Он смотрел на меня через столик, чуть улыбаясь: тепло и расслабленно. Шурф ни о чём не думал, вот что удивительно! Это было какое-то новое состояние для него, и он им наслаждался, полностью погрузившись в чувства, среди которых главным было «Он меня любит!» и то многое, что из этого следовало.

***

Во флигеле всё было, как всегда: маленький светильник под потолком, аккуратно застеленная кровать, ветки груши, лезущие в открытое окно, узорная лунная тень от них на полу, но ощущалось совершенно по-другому. Стоя около кровати, Шурф поймал мои руки, сжал их в своих ладонях, и этот простой жест получился у него совсем не невинным. Я понимал: если сейчас выхвачу у своей жизни это белое великолепие, это совершенство, то уже не смогу отпустить. Весной я делал вид, что раздумывал: вот я отдаю чужое, а каким оно будет – моё? Как будто уже тогда не знал каким. Всё остальное – чужое, случайное, заменяемое, кроме этого человека, с его магией, снами, вкусом его губ и запахом кожи, низким голосом и длинными пальцами. Мне нужно это всё, всё одинаково. Я хотел его так давно, что больше откладывать не мог. Даже целоваться не полез, а сразу же подтолкнул к кровати. Сдвинуть его с места по-настоящему я бы, конечно, не смог, он просто послушался меня. На покрывало мы упали одновременно, одетые. Шурф оказался сверху, я перекатился, подталкивая его в плечо, придавил, держа его руки и близко глядя в глаза. Одежда мешала, мы начали раздеваться, Шурф возился подо мной, таща вверх одновременно мантию и скабу, мне пришлось подняться на колени, и пока я путался в лоохи, он уже как-то оказался голый и помог мне, одним движением избавив от всей одежды. Похоже, Шурф заклинанием убрал с кровати покрывало, потому что упал я уже на простыню рядом с обнажённым горячим Шурфом, и чуть не вскрикнул от пронзившего меня удовольствия. Я нависал над Шурфом, а он выжидательно смотрел снизу. У него, конечно, больше опыта, а я с мужчиной впервые, но сейчас это не имело никакого значения и вообще как бы не существовало. Мы лежали с ним вдвоём голые в постели, что тут непонятного? Если бы мне просто хотелось сбросить мучившее меня в последние дни напряжение, то я и сам бы это давно сделал. Но мне было нужно то, чего я никогда не имел, не знал, и что дать мне мог только Шурф, потому что от других мне было не нужно. Тело не обманешь. Я погладил его по щеке, нарочно задевая кончик уха. Он чуть заметно потянулся за моей рукой. Всё. Наклониться, вдохнуть, зажмурившись, запах распалённого тела, жадно слизнуть выступившую каплю смазки, вслушаться в тягучий низкий стон – всё это заняло не больше дюжины секунд. Чувствовать его член мне почему-то было не странно, хотя такое происходило со мной в первый раз. Мне понравилось ощущение плоти во рту. Понравилось чувствовать языком и нёбом   горячую упругость. И заполненность рта неожиданно возбуждала.  Я сосал головку, стараясь не задевать её зубами. Когда я опускал голову, двигаясь языком по набухшей жилке, с радостью чувствовал, как член Шурфа ещё больше напрягается и дёргается, упираясь в нёбо. Мне захотелось почувствовать его во рту ве-е-е-сь, я забрал глубже, но это оказалось трудно, я остановился на секунду, и Шурф тут же отозвался: чуть отстранился, приподнявшись на локтях, хрипловато сказал: – Макс, если тебе трудно, то не надо, это не обязательно. Не торопись. Просто сожми губы, обхвати его плотнее. Я сразу же так и сделал, подумав, что ему, конечно, будет приятнее, но оказалось, что сам от такого простого действия получил новое ощущение: горячую тесноту, предельность, наполненность своего тела чужим. Не чужим, другим. Это настолько захватило, что я не сразу среагировал, когда Шурф перехватил меня обеими руками за талию и бёдра  – и я уже оказался поверх него, нависая над его ртом. Он сделал это так легко и ловко, что я даже не выпустил его член. Я замер на пару секунд, потом возобновил своё занятие. Шурф раздвинул мне ноги пошире и, не перехватывая рукой, поймал мой член  горячими губами, сразу глубоко и плотно. Я застонал и заметался вниманием между двумя горячими точками: член Шурфа во рту нетерпеливо дёргался и исходил влагой, надо было сосредоточиться на своих действиях, потому что я не умел ласкать его ртом, и зубами, конечно, не хотелось задевать, а куда их денешь? В то же время собственный член уже как будто раскалился, налившись нестерпимым наслаждением, оно нарастало стремительно, орать не получалось, а в стонах не разрешалось, не выплёскивалось, поэтому я в самые сладкие моменты только сильнее сжимал член Шурфа во рту, втягивая щёки, и быстрее водил по стволу языком, с упоением ощущая набухшие вены. Связных мыслей у меня никаких не было и не могло быть, нас обоих несло, мы летели, как два клочка огня в пустоту с наклона, и я вкладывался полностью в каждое своё движение, одновременно принимая наслаждение собственным телом и краем сознания удивляясь, что ещё не сошёл с ума. Шурф тоже почувствовал это, дал мне ещё несколько секунд насладиться и втянул в себя мой член так быстро, глубоко и сильно, что я всё же заорал во весь голос, дважды набирая дыхание. Шурф дёрнулся с коротким выкриком и вытянул член у меня изо рта, одновременно изворачиваясь так, что его семя излилось на простыню. Шурф не двигался, успокаивая дыхание. Я встал на четвереньки и, переступая руками и коленями, развернулся к нему лицом. Он смотрел на меня снизу, чуть заметно улыбаясь. Я был так близко от его лица, что словно впервые увидел, как красиво очерчены его губы, лаконичной, упругой, совершенной линией. Морщинки в углах глаз. Ямочка на подбородке. Я наклонился поцеловать его. Губы Шурфа были в моей сперме, и я слизывал с них свой запах и вкус: у меня он, оказывается, чуть-чуть перечно-островатый, терпкий. В моём рту ещё оставался вкус смазки Шурфа, немного другой: сладковатый и тягучий, едва ли не сливочный. Из-за кейифайской крови, что ли? Я смешивал наши запахи, вылизывая его губы снаружи и изнутри. Он позволял мне это делать, подставив приоткрытые губы и придерживая за бёдра. Меня так заводило всё это, что я сам не заметил, как увлёкся и втянул его в самый настоящий крепкий страстный поцелуй. Но тут он как-то так погладил меня по спине, что я опомнился, сфокусировал взгляд и не то что остыл, а вернул себе способность соображать. – Ну ты даёшь, Макс, – сказал он, улыбаясь и чуть покачивая головой. – А я-то боялся тебя напугать. Он легко подул мне на влажный лоб, убирая прилипшую прядь волос. – Я не смог остановиться, – объяснил я. – Я рад, – коротко ответил он, хотя я видел, что он ещё многое хотел сказать. – Ты почему мне не дал?.. Уточнять не было нужды. – Потому что тебе могло быть трудно глотать с непривычки. – Могло быть. А больше не будешь бояться? За это и вообще напугать меня чем-нибудь? – Посмотрим. И я согласился: – Непременно посмотрим.

***

Видимо, проспали мы недолго, потому что когда я открыл глаза, жёлтая шамхумская луна ещё вовсю светила в окно, и узорные тени от грушевых веток оставались почти в том же месте на полу. Шурф, почувствовав моё движение, чуть напряг лежащую у меня на плече руку, это было даже не объятие, а знак того, что он проснулся и чувствует меня рядом. В открытое окно тянуло прохладой, и мы оба были укутаны тёплым одеялом: видимо, Шурф озаботился, когда я уже спал. Сквозь полуопущенные ресницы я видел близкое лицо Шурфа; он не открывал глаза, весь сосредоточившись на своей ладони у меня за спиной. Она лежала между лопаток, не продвигаясь дальше, как будто Шурф спрашивал: «Как ты, Макс? Можно мне?..» Если бы я не отозвался, он бы, скорее всего, спал дальше. Но я отозвался: придвинулся к нему так, что его ладонь скользнула до самой простыни позади меня, и оказался весь у него в руках. Я этого ждал и хотел, потому что ТАК немыслимо ни с кем, кроме Шурфа. С ним всё было так естественно, что не осуществиться этому мы бы не позволили. Тело ещё помнило пережитое наслаждение, я лежал вплотную к голому Шурфу, и меня вдруг начала заводить очевидная мысль о том, что голый он потому, что только что был близок со мной, у нас всё случилось. Он специально для этого разделся, а потом так и уснул рядом, как положено любовникам. Ему хорошо со мной, он тёплый и расслабленный, но это только кажущаяся расслабленность, на самом деле ничего не кончилось, поэтому у него такая рука… Шурф открыл глаза, посмотрел на меня в упор и улыбнулся так понимающе и интимно, что  меня выгнуло в пояснице и я длинно скользнул грудью по его груди, широкой и крепкой, мужской. Я отдавал ему инициативу, полностью, откровенно, откинулся на спину и сбросил ногами одеяло, чтобы ему было удобнее добраться до меня. Он принял меня с благодарностью, осторожно, нежно и страстно, это был первый случай, когда я радовался его благодарности. Радовался за него и за себя, потому что мне было что подарить ему. Шурф сдержанно, но слышно выдохнул и неспешно крепко поцеловал меня в искусанные им же самим губы, положил ладонь мне на грудь, потом не спеша скользнул ладонью ниже. Его прикосновений я знал мало, мы ласкались наспех, коротко и жгуче, а сейчас это была общая постель, настоящая, наша с ним, и его ласки были неспешными, долгими и умелыми, я лёг с ним, чтобы он делал со мной всё, что хочет и чего я хочу, потому что он наверняка знал, что мне нужно. И уж конечно, что нужно от меня ему самому. Шурф разглядывал меня так внимательно и серьёзно, что я физически ощутил его взгляд, как прикосновение. Он изучал меня и наслаждался этим: глядел, потом трогал ладонью, гладил, сжимал пальцами, как будто целовал глазами и руками; наклонялся и дотрагивался языком. Я стонал от жгучего удовольствия, всем телом и сознанием понимая, как хорошо сейчас ему трогать меня всего. Увлёкшись, я не сразу заметил, что он сползает вниз, следуя за своими губами, целует уже колено, и громко ахнул, когда он прижался губами к своду стопы, длинно и влажно провёл языком, осторожно взял мою ступню в ладони. Когда он втягивал в рот пальцы по одному, я переполнялся негой и наслаждением не меньше, чем когда он ласкал мой член. Он принимал в себя меня всего, до мизинца на ноге, и я узнал и почувствовал, что ослепительный финал ласк – не самое главное. Не сказать, что до этого секс для меня сводился к долгой трудной борьбе за оргазм, но сейчас передо мной словно сразу открылось огромное пространство, в котором мы с Шурфом, двое мужчин, будем царить вместе. Передо мной открывалось огромное неведомое: ласки потоком воды, поцелуи кончиками пальцев и ладонями, собственное тело, на котором не осталось нечувствительных мест. Я не ощущал под собой постели, мы с ним плавали в неге и наслаждении, медленно насыщаясь им. Чуть прикусив мизинец, Шурф выпустил мою ногу (я поймал его  ощущение  – «драгоценность») и вытянулся рядом. Одной рукой он мягко и аккуратно раздвинул мне бёдра, положил ладонь между ног, чуть сжал пальцы, пошевелил ими, а потом ещё немножко, но по-другому, и это было сладко. Я был в таком состоянии, что меня где ни тронь, отовсюду разольётся удовольствие, но здесь пусть потрогает ещё. Я сам согнул раздвинутые ноги в коленях, подставляясь Шурфу. То, что это именно он ласкает меня так, заводило невероятно. Я и не пытался сдерживать стоны, а он вслушивался в них, тут же повторяя движение, вырвавшее у меня этот стон. Я раскинул руки по простыне: пусть делает, что хочет. В такой пассивности было столько удовольствия, что я невольно заулыбался. Ещё одна ступень в глубину моего доверия другу и хранителю. Ай, да всё равно, как его назвать! Друг, любовник, напарник… Шурф! И так приятно оказалось чувствовать и осознавать его присутствие ещё и в сокровенной жизни моего тела. Подставляться ему, позволять, наслаждаться этим. Его член во рту. Большая сильная рука в моём самом нежном месте. Он там хозяйничает, и это мне нравится. А он приподнялся, не убирая руки с моего паха, едва перебирая пальцами, и лизнул торчащий сосок, потом, подождав секунду, чуть прикусил его, сжал зубами, снова погладил языком. Вместе с ощущениями от его руки, ритмично движущейся у меня между ног, это оказалось так остро, что я почувствовал подступающую горячую волну и замер. Шурф тоже остановился на несколько секунд, сжал двумя пальцами сосок, потом легко и гибко сдвинулся, как будто перетёк вверх, и, перехватив правой рукой свой член, провёл скользкой от смазки головкой по второму соску. Меня дугой выгнуло на простыне. Я открыл глаза и увидел, что Шурф чуть-чуть улыбается, глядя на меня и продолжая ласкать мою грудь. – Тебе так нравится? Он говорил не шёпотом, но очень тихо, ниже, чем обычно, чуть хрипловато, и это не то что завело меня ещё больше, больше было уже некуда, а словно подтолкнуло. Шурф кивнул в ответ на мои мысли, опустился, сместил руку назад, и я почувствовал, что он скользнул пальцами в ложбинку между ягодиц, надавил там, продвигаясь внутрь. Я чуть приподнялся, чтобы ему было удобнее достать. Раньше у нас вместе лучше получалось колдовство, это было такое удовольствие – колдовать вместе с ним, а вот сейчас – ещё одно, новое взаимодействие. Я не прикасался к нему сам, но чувствовал, как колотится его сердце. Скользкие, горячие, длинные пальцы достали глубоко, и их движение внутри… Я не заорал и даже не застонал, хотя наслаждение оказалось почти нестерпимым, потому что удивился. Видимо, это отразилось на моём лице, я даже почувствовал, что глаза у меня округляются и едва не вылезают из орбит. Вот это ничего себе! Это что же, так, оказывается, бывает?! Изумление накрыло меня вместе с наслаждением и с твёрдым пониманием того, что теперь я без вот этого сладчайшего жара внутри не смогу обходиться. Я смотрел на Шурфа расширенными глазами и боялся двинуть даже мизинцем, чтобы не спугнуть это пронизавшее меня до мозга костей ощущение. Пусть так ещё будет! Надо было видеть лицо Шурфа в этот момент! Буря, гроза, самум, тайфун, цунами – я их не очень различаю, но всё это вместе налетело на меня и потащило в горячем водовороте. Я всхлипнул, когда он убрал руку, и тут же потянулся навстречу его телу, накрывшему меня. Его движение ко мне было коротким, как Тёмный Путь, я не уловил момента, когда он соединил наши тела, а только ощутил, что движение внутри продолжилось, но давление стало другим: сильнее и в то же время нежнее. От каждого движения крепкого горячего члена Шурфа внутрь острое удовольствие разливалось по телу, я непроизвольно судорожно двигался навстречу. Шурф жадно смотрел на меня, потом лицо его затуманилось, взгляд стал каким-то недоумённым. Наслаждение заполнило меня, не разрешаясь, я длинно застонал, пытаясь сильнее прижаться к напряжённому телу сверху. Шурф вздрогнул, закинув голову, перенёс тяжесть на левую руку и обхватил ладонью мой член. Он крепко и быстро провёл сверху вниз, его член во мне словно окаменел, ощущения внутри и снаружи слились, соединились, и меня с головой накрыло то, что и наслаждением-то не назовёшь. Я бы, наверное, потерял сознание, если бы мыслимо было хоть на мгновение перестать чувствовать это: стремительный вертикальный взлёт и собственное новое тело, ставшее таким огромным, что заполнило весь мир. Крика Шурфа, содрогающегося надо мной, я почти не слышал, под зажмуренными веками вспыхнули клочки огня, я вцепился в его плечи и так повис, хватая ртом воздух. А потом, когда мы лежали рядом, как он меня обнимал! Я не знаю, как это у него так получалось, вроде бы просто обхватывал руками, и всё, и смотрел, конечно, но мне казалось, что никогда я ещё, ни в один момент самого упоительного колдовства или самой большой победы не чувствовал такой предельной полноты жизни.

***

Утром в нашем флигеле было солнечно, пахло кофе из зала через двор, Шурф улыбался, тормошил и целовал меня, а я сначала всё молчал, а потом меня прорвало и он выслушал рассказ о том, что я в этом Мире нашёл то, что искал все свои прошлые и параллельные жизни, а это, оказывается, вот оно, и даже если что-нибудь случится (а ведь всякое может случиться, да, Шурф?), это уже всё равно было, и тут уж ничего не поделаешь, никто этого у меня не отнимет. Шурф подтвердил: “Пусть только попробует!”, и снова полез целоваться. Я хотел спросить: «Ты как, Шурф?», но не спросил, потому что мне было достаточно того, что я видел. Когда мы пришли в кофейню, там было много народу: Франк у стойки кормил пирожными худого вертлявого парня в чёрных очках, Триша рассеянно кивнула, шевеля губами – считала, сколько раз крутнула ложкой в миске с какой-то белой массой, за дальним столиком у окна расположилась шумная компания незнакомых молодых людей в явно иномирной пёстрой одежде, громко хлопнула дверь и вошла худенькая кудрявая официантка из трактира на другом конце города. Он опасно располагался под огромным нависающим камнем, мы с Шурфом там не раз обедали, и он уверял меня, что тени здесь пахнут корицей. Нашему появлению никто не удивился, Триша, отложив наконец ложку, захлопотала с крошечными золотистыми пирожками, кофе для меня и чаем для Шурфа, побежала в погреб, что-то шепча себе под нос, уставляла наш столик тарелками и соусниками. Я удивлённо поглядел на Шурфа: это что? А вчера тогда было что? Он слегка пожал плечами и безмолвно сказал, что и вчера, скорее всего, было так же, только не для нас.

***

Мы с Шурфом, не изменив внешность, сидели в бывшей резиденции Ордена Потаённой Травы и слушали музыку. Маленький Оркестр играл, конечно, про нас, потому что всё, что было прекрасного в Мире, было про нас с Шурфом. Когда музыка смолкла, он осторожно вытер ладонями с моих щёк щекотные слёзы. Краем глаза я заметил, что к нам было направилась Танита, но, уже почти подойдя, внезапно остановилась, несколько секунд постояла и повернула назад. – Знаешь что, друг мой лучший? – сказал я, когда удалось перевести дыхание. Он вопросительно дёрнул подбородком, не отрывая от меня глаз. – А я ведь тебя люблю. Шурф коротко вздохнул, но так, что я готов был повторить свои слова раз сто, чтобы ещё столько раз увидеть и услышать это. Но первый раз уже случился, потом будет как-нибудь по-другому. Я подозревал, что тоже прекрасно, когда-нибудь непременно выясню. – Отвечая на твой вопрос – знаю, – ровно сказал он. – Отвечая на признание – я люблю тебя, Макс. Наверное, публика вокруг нас гомонила, возле сияющих оркестрантов уже собралась небольшая толпа, так было всегда, но сейчас только мы с Шурфом сидели под старым деревом шотт, и ветка, полная листьев, легко колыхалась между нами и поляной, где работали музыканты. Во всяком случае, голос Шурфа прозвучал для меня в полной тишине: – Это ещё один из Миров, которые мы для себя создали. По-моему, неплохо получилось.