Побег домой

Сбегать из приюта, построенного вампирами, что гарантирует хоть какую-то безопасность потерявшим всё чудесам – глупость. Сбегать из Лондона в тихую деревушку в Шотландии – безумие. А сбегать туда, где не осталось ничего живого, лишь обломки прекрасного дома, погрязшего в крови – ещё и больно. Но он именно это и делает. Рассчитывает время в спешке, чтобы успеть скрыться поздним вечером, доехать ночью и не сгореть утром. Заранее покупает билет и носит его в кармане, не вынимая из него дрожащей руки. Зачем? Он не знает. Знает, наверное, но слишком больно произносить причину даже в своей голове. Там остался дом, дом, который он подарил Каравану и который пришлось покидать в безумстве. Там больнее всего, там мертвое сердце будет колотиться сильнее живого и он задохнется, хотя дышать и не должен. Дамьяну до одури снова хочется оказаться там, в последний раз взглянуть на то, что стало родным за такой короткий срок, найти могилу Капитана, в которой его похоронили, даже не сказав об этом вампиру. Он единственный не знал. А Капитан умер, единственный не возненавидев Дамьяна за его прошлое. Вампир бежал от своего прошлого бешеной собакой, глотал стоящие в горле слова, делал всё, ради того, чтобы общество Чудес приняло его. Но от него отказались, лишь услышав слово, что оклеймило его на всю его вечную жизнь. Ловец. Он стал чудовищем, когда откинул человеческую сущность и принял себя, как вампира. Но всю жизнь был настоящим монстром, будучи Ловцом. Дамьян ненавидит себя за это. Но не будь этого, он бы никогда не оказался в Караване, хотя вспоминая сколько бед он принёс с собой, лучше бы ничего не было. Лучше бы не было счастливых ночей у костра, сна в глупой клетке для животных, уборок в вагоне эльфов для того, чтобы собраться с мыслями, спасения других чудес, что тут же становились для него настоящей семьёй. Лучше бы его не было там. И вот сейчас он стоит на платформе, смотрит на поезд, что медленно подъезжает к ней. Дамьян мог бы вызвать Пожирателя Времени и оказаться в Шотландии в одно мгновение. Но было что-то успокаивающее в том, чтобы просидеть несколько часов в душном купе, а после с бешеной скоростью бегом и туманом мчаться со станции по знакомому маршруту. Впервые за всю жизнь путешествий хотелось насладиться процессом поездки, а не видом, что тут же открывался за волшебной дверью. Насладиться хоть чем-то, ведь приехав туда, он попадёт в удушающую тоску и ещё более отвратное одиночество. После случившегося не все чудеса говорят с ним, не все видят в нем того же друга, а Хаджи смотрит с ненавистью золотыми от волшебства глазами, будто теперь действительно готов вонзить кол ему в грудь или сорвать утром доски с забитого окна. Теперь даже страшно засыпать. И страшно впервые и за себя тоже. Но захотев Чудеса убить его, он бы не сопротивлялся. Солнце за горизонтом уже скрылось, но даже так вампира преследуют отблески последних лучей, поэтому он как можно быстрее забирается в свое купе, сразу же закрыв окно короткой шторкой. Ехать придётся ночью, а солнце случайно не сможет взойти, но Дамьян давно осознал, что когда окна закрыты хотя бы призрачной тюлью ему спокойнее в разы. Будто ненавистный теперь свет может взяться откуда угодно и плевать ему, что дневное время прошло уже. Поезд трогается и Дамьян выдыхает. Он привык жить в вечной тревоге, а сейчас почему-то слишком спокойно и это пугает еще сильнее. Он достает из сумки помятый роман Шелли, что уже не помнит как вообще сумел сохранить. А может Теодор просто купил новый, чтобы не рушить эту тонкую, связывающую их ещё с человечности, нить. Дамьян успеет перечитать его за эту поездку.

***

Шотландия встречает его ледяным ветром и заслонившими луну тучами. Он вдыхает её привычный запах, пытаясь доказать себе, что тот хоть чем-то отличается от Лондонского. Запах в принципе потерял любой вкус. Дамьян человеческим шагом отходит от станции и только увидев очертания леса, переходит на бег. Касаясь веток и случайно ломая их, он бежит, не разбирая дороги. Становится паром и струится по листве, поднимаясь к верхушкам деревьев. Всё это снова чертовски похоже на побег. На побег из дома подальше от пьяного отца, из разрух, в которых нашлись новые чудеса для коллекционеров, от самого себя, от человечности, что осталась под землёй с Деборой, от Каравана, когда он бесил до дрожи в пальцах и не принимал его. Побег от разрушенной семьи к разрушенному дому, в котором он был тогда любим. Любим лишь тогда, когда никому не было дела до его прошлого. Его выкинули так легко, будто не было тех длинных месяцев, за которые он честным трудом завоевал себе место в Караване. Его выкинули и не пожелали видеть более. И сейчас Дамьян не знает вернётся ли. Он задавался таким вопросом уже много раз, но каждый раз оказывался у привычных ярких вагонов и молча садился у костра. Дамьян останавливается, обрывчато дышит по привычке и не осмеливается поднять глаза. Он знает, что увидит и знает, что эта картина врежется острым ножом в сознание и не будет покидать его в кошмарах. Ему снова начали снится кошмары. Но он поднимает взгляд и не дышит больше. Ничего не осталось. Когда они бежали в лес, дом стоял на последнем дыхании. Сейчас назвать это домом и не повернётся язык. Тяжёлая крыша обрушилась, уничтожив просторные этажи. И где-то под этими обломками у самой земли умер Капитан, приняв всю тяжесть на свое человеческое тело. От сараев тоже осталась лишь пыль, Дамьяна тошнило от запаха крови животных, что погибли забытыми под обвалами. Он шёл по выбитым стёклам к крыльцу. Ловцам было не стыдно выводить пойманных чудес через главный вход. Только сейчас он увидел огромную дыру в воротах, через которую заезжали машины. На асфальте под его ногами застывшая кровь горгоны, а перед глазами свет фар и вонь дымовых шашек. Ему мерещатся крики. Ему мерещится бойня. Бить здесь правда больше некого. А хочется. Хочется снова в безумстве разгрызать людские тела мерзких ловцов. Хочется почувствовать себя чудовищем. Так легче, так мысли в голове молчат, лишь набатом бьёт жажда. Он разрешил себе убивать, но этого недостаточно, чтобы всех спасти. Он со всей силы пинает камни под ногами, будто разрухи здесь недостаточно, будто есть хоть что-то, что не похоронилось еще в этой земле. Где-то здесь он рыл вместе с Эрис пруд, а там в нескольких шагах от пруда были сараи, в которых эльфы играли с козами и курами под присмотром Алаи. За разрушенной стеной в гостиной стояло фортепиано, на котором играл Теодор. Тогда все они молча сидели и наслаждались красотой мелодий. Сейчас Дамьян бы не осмелился зайти в общую комнату под их разгневанные взгляды. Дамьян жалеет, что всё же приехал сюда. Здесь холодно, даже если он и не может замёрзнуть. Здесь всё погибло. Но когда-то здесь было хорошо. По истинному хорошо, так, что согревало умершее сердце и заставляло играть на лице улыбке. Он не знает ни одного Чуда, что могло бы отправить его в это счастливое прошлое. Как эгоистично стоять здесь и вспоминать о счастье, когда где-то недалеко от Лондона Чудеса спят в ещё не полностью достроенном доме. Им там лучше без него. Он лишний. А ведь совсем недавно ему начало казаться, что они приняли его. Циркачи тоже хорошие актёры. И убедиться в этом он успел ещё в первый день, увлекшись случайно яркими фейверками и волшебными картами Хаджи, что крутил их прямо перед носом Дамьяна, шепча ему тогда совершенно непонятные вещи. А теперь Дамьян даже не знает, хотелось бы ему, чтобы все их улыбки и добрые слова были игрой. Дамьян сходит с ума. Он чувствует улыбку на своём лице. Оскал и торчащие длинные клыки. Дамьяна тошнит от себя. И он снова бежит. Бежит по той же тропинке, по которой со смехом они бегали с Теодором наперегонки будто глупые подростки. Он позволяет веткам хлестать по лицу, чтобы те пускали кровь и стирали пощечинами мерзкую улыбку. Дамьян падает на землю, дерёт её когтями. Она кажется чужой, она больше не манит. Будто его не хоронили заживо, будто он не закапывал себя сам, чтобы спрятаться от солнечных лучей. У него еле хватает сил на то, чтобы встать. Брюки и белая рубашка вновь похожи на ошметки ткани, а не на нормальную одежду. Он привык жить в грязи, привык в ней работать. Вампир лишь отряхивает от земли рукава и крутит головой. И находит искомое слишком быстро. Ни креста, ни надгробного камня нет на земле. Но он находит могилу сразу и совершенно не сомневается чья она. Одинокий холм земли у озера посреди леса. Рядом с домом. Дома больше нет. Это совершенно не похоже на то, что наблюдал он каждый день, гуляя по кладбищу с Деборой. Но уважения к человеку, лежащему скорее всего даже без гроба в земле, в ней в разы больше, чем в дорогих памятниках. Дамьян подходит ближе, видит осторожно выведенное прямо на земле имя и полевые цветы. Он почему-то совершенно не сомневается, что их нарвали эльфы, а после клали своими маленькими ладошками, вдыхая в них секунды жизни, жалобно жужжа и сдерживая слезы. Капитана похоронили тогда, когда сам Дамьян спал в земле. Специально. Он не был достоин прощаться с Капитаном. Ради того, чтобы молча стоять здесь и смотреть в землю, стоило сбежать. Здесь хорошо. Правда сердце сейчас когтями раздерет на части желание рыдать. Дамьян сделал всё, что хотел и больше здесь, кажется, заняться нечем. А ещё не купил билет обратно. С лица сошла улыбка и он впервые понял, что здесь некому строить лицо. Из интереса хотелось взглянуть в зеркало, посмотреть на жалкое отчаяние, застывшее в глазах. Но в зеркалах он не отражается и взяться им негде. Ноги в пару шагов приносят его к воде. Из-за туч слишком темно и он еле разбирает свое отражение на водной глади. Уродство. Даже будучи вампиром в нем была жизнь, подпитываемая эмоциями и чудесной кровью. В отражении он видит труп на грани разложения, а не себя. Он ступает дальше, прямо в воду. Ощущает, как она заполняет ботинки и пропитывает одежду, жалеет, что не бросил это всё на берегу. Вода доходит по щиколоток, принимает его, кутается вокруг ледяными лентами. Дамьяну нравится слушать тишину и нежные всплески от своих неторопливых шагов. Они наполняют чуткий слух, становятся для него песней. И прерывает её скрип двери. Привычный скрип двери, который он слышал за свою жизнь слишком много раз. Дамьян рад, что потратил лишние часы на то, чтобы добраться сюда на поезде. — И какого черта ты сбегаешь посреди ночи в другую страну? — Дамьян узнает этот громкий голос и позволяет себе не оборачиваться. Глядит всё так же на водную гладь, слушает чужое ускоренное сердцебиение. Хаджи. Вампир не знает, что ему отвечать. Промолчать, съязвить, ведь зачем новому главе Каравана искать его или ответить правду? А как звучит правда? — Там я лишний. — Так она звучит. Он отвечает спустя пару долгих минут, его голос неприятно хрипит и слова выходят неуверенными. Дамьян не хочет быть уверенным в них. Отвечают ему молчанием. Если бы не чуткий вампирский слух, Дамьян бы подумал, что Хаджи просто ушел. Молчание напрягает, но ничего другого он, наверное, и не ожидал. Делает еще пару шагов вперёд. Плавающие в этом озере сирены никогда не говорили какой оно глубины. Под водой наполненный ненавистью взгляд Хаджи до него не доберётся, а сейчас он не покидает его лопаток, под ним некомфортно. Хочется утонуть. Дамьян не знает может ли он утонуть. — И куда ты? — Глупый вопрос, видно же, что в воду. – Уйдёшь к вампирам? — Дамьян ни одной клеткой тела не хочет снова оказаться в доме лорда Бэлла, там еще хуже, чем под взглядами, наполненными ненавистью, недоверием и презрением. Но там его ждут, там он свой. Но там не те, кого хотелось назвать семьёй, там не те, к кому он возвращался и кого старался защитить. — Мне там не нравится. — Честно. Дамьян и не помнит признавался ли в этом кому-то. — А здесь лучше? Ты так и не ответил какого черта здесь забыл. — Он слышит недовольство в голосе Хаджи, слышит как тот сдерживается, чтобы не закричать. Он явно устал от всего происходящего, а тут ещё и Дамьян ведет себя глупо и эгоистично. — Чудеса сами вольны распоряжаться своей жизнью – твои слова. Так почему я не могу? — Дамьян тоже устал. Устал убегать, устал от ненависти. Побывав в таком огромном количестве мест, объездив весь материк, он так и не нашёл тех, кто бы считал семьёй его. Вода уже по пояс. Идти дальше тяжелее, будто что-то невидимым барьером мешает ему. — Ты сказал, что меня бы следовало убить еще в нашу первую встречу. Ты назвал меня лживым трусом и сказал, что мне не место в Караване. Если мне там действительно не место, то оставь меня. — Он не хотел это говорить, слова вырывались ядом сами собой. Грудь сдавливает боль, а вода окутывает её не приятными лентами, а серебряной проволокой. — Это так глупо. Знаешь, у меня никогда не было семьи. Я думал, что обрел её, что в Караване я свой. И я был прав, я действительно готов был отдать свою жизнь, чтобы защитить каждого из вас, мне никогда никто не был так дорог, как вы. Я скрывал свою человеческую личность как мог, но вам хватило одного слова, чтобы вычеркнуть меня из своей жизни. — Дамьян останавливается. Теперь грудную клетку сдавливает не снаружи, а внутри. Он чувствует, как стучит собственное сердце, слышит сердце Хаджи и его шаги по мокрому песку. — А по итогу что? Всё разрушено, а меня никто не желает видеть. Каково чувствовать себя пойманным для коллекционера Чудом, когда всю жизнь сам был Ловцом? Отвратительно. — Последнее слово вырывается слишком громко. Он кричит его, зачитывая собственный приговор. Хаджи хочет что-то ответить, Дамьян слышит его дыхание. Но вампир быстрее сожжет себя под солнцем, чем даст ему вставить слово в свой тоскливый монолог. — Капитан знал. Я не знаю как и от кого, но он знал. А вы даже не позволили мне попрощаться с ним. Зачем я здесь? Увидеть могилу единственного, кто принял меня с моим прошлым. — Слова режут глотку. Дамьяну хочется рыдать. Он разворачивается к джинну и позволяет его золотыми глазам увидеть, как ярко блистают слезы в его алых. — Эгоистично, глупо, по детски, а детства у меня и не было. Но предаваясь воспоминаниям, глядя на разруху, я чувствую себя куда более любимым, чем среди вас настоящих. Теперь Хаджи не пытается его перебить, молча смотрит, подходит ближе к воде. На лице Дамьяна вновь расцветает ухмылка, он готов проклять себя за нее. — Я ведь всегда был лишним, не правда ли, Хаджи? Я не прошу извинений, не прошу перестать ненавидеть меня. — Слезы всё же текут по щекам. Он стоит так глупо посреди озера, полностью мокрый. Чувствует себя живым. — Я просто хочу остаться с вами. Признание. Такое лёгкое и простое. Единственное, чего бы он хотел в своей вечной жизни. Почему то после него на душе становится легче. Может говорить правду о своих чувствах не так уж и плохо. Хаджи смеётся. Дамьян застывает в шоке, зрачки удлиняются, он еле сдерживает когти. Хаджи хочется ударить. Прямо сейчас подраться с джинном насмерть. Он знает, что проиграет. — Идиот. Ты такой идиот, Дамьян. — Хаджи действительно просто смеётся над ним. — Я единственный, кто возненавидел тебя за это. Остальным плевать кем ты был в прошлом. Знаешь почему я здесь? Караван поднял тревогу, когда никто не смог найти тебя. Эрис чуть не превратила меня в статую и выпроводила искать тебя. Они не впустят меня, если я приду без тебя. — Золото уходит из глаз. Теперь он смотрит своими настоящими. Голубыми, и как же красиво в них отражается водная гладь. — Оставайся с Караваном, ты нужен им. — Хаджи улыбается вымученно, но нежно. Не так, как делал это под огромным куполом шатра перед сотнями зрителей, не горделиво и уверенно. Сейчас он улыбается с чем то отдалённо напоминающим надежду. — А тебе? — Что? — А тебе я нужен? Ты теперь глава Каравана, твоё слово важнее, чем сотни их просьб. — Дамьян тоже смотрит с надеждой. Сейчас от этого джинна с золотыми волосами, светящими ярче солнца глазами и шоколадной кожей зависит вся его несчастная жизнь. — Да. — Вода вокруг пропадает, стекает лишь с намокшей одежды. Дамьян видит золотые глаза и понимает, что теперь на суше, в паре шагов от того, кто уверенно шепчет ему о надежде. Он чувствует крепкие руки на своей спине, сердце, что бьётся спокойно, но врезается в его ребра, дыхание у самого уха. Слышит заветное, самое желанное и снова вызывающее слезы: — Пойдём домой. А после его разбивают на мелкие куски тихим "прости". Дамьян простит. Простит ему что угодно. Минутами позже Дамьян хотел растворится в воде, а сейчас желает растворится в этих объятиях или навсегда остаться в них каменным извоянием. Он осторожно опускает руки на поясницу джинна, будто тот от любого касания рассыпится песком и улетит вместе с ветром. Но Хаджи всё так же стоит, дышит ему в шею и, кажется, понимает без слов. Расстегивает верхние пуговицы пижамной рубашки, оголяя ключицы. Дамьян вгрызается в кожу голодной собакой и, чуть ли не давясь, глотает тёплую кровь, что обнимает песчанными вихрями, освещает солнцем, что не сожжет его. Он отрывается от шеи, смотрит на след от клыков, но не зализывает его привычно. Ловит недовольный взгляд блестящих глаз. — Чтобы помнил о своих словах, всё равно само быстро пройдёт. — Дамьян отстраняется, разрывая объятия, позволяет Хаджи выдохнуть тому прямо в лицо, потрепать черные кудри и застегнуть обратно рубашку. — Как хорошо, что ты не можешь заболеть. Тут холодно, вот надо было лезть в воду... — Он с наигранной злостью смотрит на свою намокшую из-за Дамьяна одежду. Тот опускает глаза и выжимает воду с рукавов рубашки. Они пешком бредут через лес к разрушенному дому. Хаджи закрывает Дамьяну глаза рукой, не позволяя снова смотреть на него. А вампир уверен, что тот сам со скорбью не сводит с него взгляда. Через пару минут перед ними появляется Пожиратель Времени и Дамьян, чувствуя крепкую ладонь джинна на своей спине, проходит через портал. Караван его действительно ждал. И это согревало сердце лучше всякой крови. Чудеса разбрелись по своим комнатам только когда убедились, что Хаджи действительно привёл Дамьяна назад. Вампиру стало стыдно перед ними, он порывался извиниться, но его и слушать не стали, отправив в свою комнату отдыхать и менять одежду. Ближе к утру Чудеса уже спали. Дамьян тихо шёл по коридору и прошмыгнул в комнату Хаджи. Джинн не успел его заметить, а на грудь ему запрыгнул черный кот. Он удивился и стал осторожно трепать того за ухом, на что тут же получил громкое мурчание. Спустя долгие минуты рассматривания мягкой шерсти, он усмехнулся. — И когда только успел научится?...