Звезда которая не хочет гаснуть

[Несколько дней спустя]

Руби сидела за длинным столом, сложив руки на коленях. Лихорадка отступила окончательно, оставив после себя лишь пугающую, холодную ясность ума. Конфликт с редакцией журнала Мияко-сан удалось уладить малой кровью: Руби блестяще отработала свой сольный сет, выдав на камеру ровно ту порцию ослепительного сияния, которую от неё требовали. Но внутри девушки что-то безвозвратно изменилось. (Мысли Руби) «Интернет бесполезен. Если этот человек зачистил все свои цифровые следы, то правду знают только живые люди. Театральные режиссеры, старые продюсеры, ветераны индустрии, которые работали с мамой пятнадцать лет назад. Но к таким людям не пускают с улицы. С ними не откровенничают девочки из начинающих поп-групп. Чтобы они начали говорить со мной на равных, чтобы они сами захотели открыть мне свои тайны... мне нужно стать кем-то, с кем они захотят считаться. Мне нужна абсолютная популярность. Вершина». Мияко Сайто стояла во главе стола, скрестив руки на груди. Под её суровым взглядом Мем-чо нервно теребила край своей кофты, а Кана сидела с идеально прямой спиной, всем своим видом выражая готовность слушать, хотя в её глазах всё еще читалось легкое раздражение от недавнего хаоса. — «Я повторю это в последний раз, чтобы дошло до каждой из вас» — жестко, без привычной материнской мягкости начала президент агентства. — «То, что произошло на прошлой неделе — катастрофа. Руби, твой внезапный срыв и болезнь едва не стоили нам важнейшего контракта. В этой индустрии никого не волнует твоя температура или личные проблемы. Одно сорванное расписание тянет за собой репутацию всей группы. Кане и Мем пришлось отдуваться за тебя, чтобы мы не вылетели из глянца навсегда». — «Я понимаю, Мияко-сан. Простите меня. Больше моя личная жизнь не помешает работе» — ровным, удивительно спокойным голосом ответила Руби, слегка склонив голову. В её глазах, лишенных прежней детской наивности, тускло мерцали темные звезды.Сухая констатация факта. Мияко на секунду замерла, уловив этот новый, пугающе взрослый тон своей подопечной, но быстро взяла себя в руки. Она тяжело вздохнула и опустилась в кресло, массируя виски. — «Ладно. Журнал мы отбили, фотосессии сданы в печать. Но давайте смотреть правде в глаза. Сейчас B-Komachi застряли на перепутье» — тон женщины сменился с обвинительного на сугубо деловой. Она пододвинула к себе папку с графиками. — «Вы собираете хорошие просмотры на YouTube, у вас преданная фан-база после летнего фестиваля и клипа. Но для серьезных спонсоров и крупных телеканалов вы всё еще просто "перспективные новички". Нам не хватает веса в индустрии. Нам нужен прорыв, который заставит продюсеров высшего эшелона выстроиться к нам в очередь». — «Вы имеете в виду... какой-то громкий релиз?» — осторожно поинтересовалась девушка, перестав терзать кофту. — «Я имею в виду статус» — отрезала Мияко, вперив взгляд в троицу. — «Релизы забываются через месяц. Нам нужно событие. Крупный сольный концерт на арене, которая покажется нам не по зубам, или безоговорочная победа в грядущей Национальной Битве Айдолов — крупнейшем телевизионном конкурсе года. Нам нужно то, что намертво закрепит имя B-Komachi в умах общества и прессы. Вы должны перестать быть просто "популярными в интернете" и стать феноменом, с которым индустрия будет обязана считаться». Руби медленно подняла взгляд на Мияко. Слова президента идеально ложились на её собственный, только что сформировавшийся план. Феномен. Вершина пищевой цепи шоу-бизнеса. Место, откуда ей будут видны все грязные секреты этого мира. Внезапно Руби резко вскинула руку вверх. В её глазах вспыхнул особый энтузиазм, даже какая-то искренняя, живая искра, которой там не было с самого начала собрания. Мияко осеклась на полуслове, а Кана слегка удивленно приподняла бровь. Обычно стратегические решения и планирование Руби оставляла агентству, предпочитая просто танцевать и выкладываться на сцене, редко выступая с собственными инициативами. — «Мияко-сан, можно?» — звонко спросила она и, не дожидаясь ответа, пружинисто вскочила с места. Девушка подошла к белой маркерной доске, схватила красный фломастер и начала быстро, размашисто чертить схему. С ослепительной, почти жуткой в своей абсолютной невинности улыбкой она повернулась к онемевшей группе. — «Вы говорите о правильном, традиционном пути наверх. Но это слишком долго» — её голос звенел от привычной айдольской бодрости, пока она обводила маркером слово "ТВ-аудитория". — «Чтобы быстро захватить оффлайн-медиа и заставить элиту индустрии считаться с нами прямо сейчас, нам нужно сыграть на самых низменных инстинктах зрителей. Нам нужен "хейт-вотчинг"!» Она уверенно подчеркнула это слово двойной линией и перевела сияющий взгляд на Мияко. — «Мы найдем самого влиятельного, скандального и жестокого телевизионного продюсера из прайм-тайма. Того, кто славится тем, что ломает новичков ради шоу. И мы добровольно скормим ему B-Komachi. Позволим ему выставить нас в самом спорном, вызывающем свете. Создадим конфликт и драму на пустом месте. Люди обожают ненавидеть! Сотни тысяч зрителей будут включать телевизор только ради того, чтобы строчить гневные комментарии, плеваться ядом и ждать нашего провала. Но знаете что? Для рекламодателей и спонсоров нет никакой разницы между искренней любовью и токсичной ненавистью. Им важны только цифры. Этот хейт моментально конвертируется в гигантские рейтинги, а рейтинги дадут нам то самое имя и власть!» Руби замерла на фоне исписанной красным маркером доски. Её безупречное лицо светилось всё той же ангельской, лучезарной улыбкой, от которой у Мияко, Каны и Мем-чо синхронно пробежал ледяной холодок по позвоночнику. В переговорной повисла гробовая, вязкая тишина. Лишь мерно гудел кондиционер под потолком, разрезая тяжелый воздух. Мем-чо первой нарушила молчание. Её нервный смешок прозвучал неестественно громко. — «Р-Руби-тян... ты ведь сейчас шутишь, да? Хейт в интернете — это не игрушки. Я варюсь в этом годами. Нас же просто сожрут заживо в комментариях. Люди бывают очень жестокими». Мияко смотрела на исписанную красным маркером доску. Как женщина, которая заботилась об этих девочках, она была в ужасе. Но как президент агентства, она видела ледяную, безотказную логику. — «Скормить вас скандальному шоу добровольно...» — женщина тяжело потерла переносицу. — «С точки зрения чистого пиара черный хайп работает быстрее всего. Это правда. Рейтинги взлетят до небес. Но последствия... Руби, ты хоть понимаешь, какую неконтролируемую грязь ты предлагаешь развести? Вы можете не отмыть свою репутацию после такого». Кана Арима, сидевшая напротив доски, побледнела так сильно, что её лицо стало похоже на фарфоровую маску. Её пальцы мертвой хваткой вцепились в край стола. — «Ты спятила» — голос Каны предательски дрогнул. Она вскинула голову, с немым ужасом глядя на сияющую блондинку. — «Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, Хошино! Когда вся страна начинает тебя ненавидеть, когда взрослые дяди на национальном телевидении с наслаждением высмеивают каждый твой шаг... это не просто цифры в отчетах! Это ад! Я через это прошла! Ты сломаешься через неделю!» Руби чуть склонила голову набок. Чёрные звезды в её глазах даже не дрогнули в ответ на отчаянный, полный боли выпад Каны. — «А мы не сломаемся, Кана-чан» — её голос оставался пугающе мягким и разумным. — «Разве ты не хочешь, чтобы на тебя снова смотрела вся страна? Какая разница, с какими лицами они будут это делать, если в итоге мы получим власть и статус?» Кана открыла рот, чтобы выкрикнуть ей в лицо всё, что она думает об этом самоубийственном плане, но не успела. Внезапно Руби моргнула и бросила быстрый, случайный взгляд на свои наручные часы. В ту же миллисекунду её хищная, тяжелая аура безжалостного стратега испарилась без следа, словно кто-то просто выдернул шнур из розетки. — «Ой, мы же на репетицию опаздываем!» — звонко, по-детски радостно воскликнула она и задорно хлопнула в ладоши. Её лицо мгновенно озарилось привычным светом милого, беззаботного айдола. — «Мияко-сан, вы пока подумайте над этим, ладненько? Мем-чо, Кана-чан, пошли танцевать!» Она весело подмигнула остолбеневшим коллегам и легкой, порхающей походкой направилась к выходу из переговорной, беззаботно напевая себе под нос мотив их новой песни. Дверь за ней весело хлопнула. Кана судорожно сглотнула подступивший к горлу ком. От этого немыслимого, мгновенного перехода — от холодного чудовища, добровольно строящего себе эшафот, обратно к сияющей, наивной звездочке — к горлу Каны подкатила абсолютно реальная, физическая тошнота. Ей захотелось согнуться пополам прямо здесь, в кресле. Путь от переговорной до танцевальной студии прошел в тяжелом, вязком молчании. Мем-чо нервно теребила ремешок своей сумки, то и дело бросая на Кану растерянные, ищущие поддержки взгляды. Но Кана молчала, глядя прямо перед собой. Когда они зашли в студию, Руби уже была там. Переодевшись в форму для тренировок, она буднично сидела на паркете и тянула мышцы ног, глядя в свое отражение в огромном зеркале. — «Ну чего застыли?» — её голос прозвучал легко, без малейшего намека на недавний разговор. — «У нас полтора часа до вокала, давайте прогоним новый танцевальный блок». Никто не стал спорить. Кана молча бросила полотенце на скамейку и заняла свою позицию. Мем-чо поспешно встала рядом. Из колонок ударил знакомый бит. Они начали танцевать. Кана привычно следила за синхронностью через зеркало, и уже на первом припеве поняла, что именно её так беспокоит. Движения Руби были идеальными. Улыбка — безупречной. Но из её танца полностью исчезла та искренняя, чуть небрежная живость, которая всегда приковывала к ней взгляды. Раньше Руби танцевала так, будто пыталась обнять каждого зрителя в зале. Теперь она двигалась как выверенный механизм. Каждый наклон головы, каждый взмах руки был рассчитан строго под определенный угол обзора камеры. Никакой лишней траты энергии. Никаких эмоций. Чистая, сухая техника. (Мысли Каны) «Я видела такой взгляд у ветеранов индустрии, которые выходят на сцену в тысячный раз и просто отрабатывают гонорар, думая о том, что купят на ужин». Трек подошел к концу. Последний аккорд растворился в тишине зала. Мем-чо тяжело осела на пол, с шумом втягивая воздух. Кана смахнула тыльной стороной ладони пот со лба, чувствуя, как ноют икры. Руби стояла ровно. На её висках блестела легкая испарина, но дыхание оставалось ровным. Она подошла к скамейке и сделала небольшой глоток из бутылки. — «Кана-семпай, на втором куплете ты немного смазала переход» — спокойно, почти равнодушно заметила она, закручивая крышку. — «Если наша стратегия сработает и нас будут рассматривать под лупой в поисках любого повода для критики, такие вещи мгновенно нарежут на гифки и растащат по форумам». Кана сжала челюсти. Привычная колкость уже вертелась на языке, но она проглотила её. Спорить сейчас было бессмысленно. (Мысли Каны) «Она действительно собирается это сделать. Выставить нас мишенями для всей страны. И если я сейчас дам слабину, начну психовать или жалеть себя, я просто пойду ко дну вместе с ней. В этом бизнесе жалеть никого не будут. Если она хочет превратить группу в приманку для хейтеров, единственный способ выжить — танцевать так, чтобы ни одна мразь в интернете не смогла придраться к моей технике». Кана глубоко вдохнула, выравнивая пульс, и посмотрела в глаза Руби через зеркало. — «Включай заново. И следи за своим таймингом на бридже. Ты спешишь на полтакта, ломая весь рисунок». Руби ничего не ответила. Она молча подошла к музыкальному центру и нажала кнопку воспроизведения. В её тусклых, потемневших глазах мелькнуло что-то отдаленно напоминающее холодное, расчетливое удовлетворение. Руби снова двигалась в самом центре зала. Её техника была безупречной. Идеально прямая спина, острые, как бритва, фиксации рук, выверенный до каждого миллиметра и градуса угол поворота головы. Она не пропускала ни единой доли секунды, её тело работало как феноменальный, дорогой швейцарский механизм. Но для Каны, наблюдавшей за ней через отражение в зеркале, это зрелище с каждой минутой становилось всё более невыносимым. В глазах Руби стояла абсолютная, звенящая пустота. Там, где раньше плескалась теплая, искренняя любовь к сцене и желание дотянуться до каждого зрителя, теперь зияли две холодные темные дыры. Она смотрела прямо перед собой, но не видела ни зала, ни себя, ни своих напарниц. Это был танец призрака, оболочки, которая идеально имитирует жизнь, не имея внутри ничего, кроме математического расчета. От этого контраста между бодрой поп-музыкой и мертвым взглядом солистки Кану начало физически мутить. Её внутренний метроном, всегда работавший безукоризненно, дал сбой. Она опоздала на такт при переходе, попыталась компенсировать это быстрым шагом, но лишь нелепо дернула плечом и окончательно сбилась с ритма, едва не наступив на ногу Мем-чо. Руби не остановилась. Она плавно ушла в пируэт и, даже не сбив дыхания, бросила через плечо всё тем же звонким, приторно-милым тоном: — «Семпай, ножки заплетаются? Если ты будешь так спотыкаться на ровном месте, нашим хейтерам даже напрягаться не придется, чтобы смешать нас с грязью~» Её губы растянулись в дежурной, фальшивой улыбке, но глаза остались мертвыми. Внутри Каны что-то с оглушительным хрустом оборвалось. Пятнадцать минут назад эта девчонка с точно такой же пластиковой улыбкой хладнокровно предлагала швырнуть их репутацию под поезд на растерзание стервятникам из телеиндустрии. А теперь она смеет отчитывать её за ошибку, пока сама топчет саму суть их профессии, танцуя так, словно ей глубоко плевать и на музыку, и на группу. Кана резко остановилась. Тяжело дыша, она развернулась и широким, агрессивным шагом направилась к музыкальному центру в углу студии. Её рука с силой вцепилась в толстый черный шнур. Резкий, ожесточенный рывок. Колонки издали короткий треск статического электричества, и оглушительная музыка захлебнулась. На студию обрушилась звенящая, тяжелая тишина, в которой было слышно лишь сбитое, прерывистое дыхание трех девушек. Кана медленно повернулась. Её лицо побледнело от ярости, а в уголках глаз стояли злые, колючие слезы обиды за растоптанную сцену. — «Какая же ты пустая, талантливая дрянь, Руби» — её голос не переходил на крик, но каждое слово сочилось таким неприкрытым ядом и презрением, что казалось, оно оставляет царапины на стекле. — «Ты хоть сама понимаешь, во что ты превратилась? Ты танцуешь как дешевый манекен. Тебе плевать на этот зал, плевать на искусство, плевать на нас с Мем. Тебе даже на саму себя уже насрать. Ты просто пустая оболочка, которая готова продаться любой грязи ради рейтингов!» Она ждала ответного удара. Ждала, что Руби вспылит, начнет кричать, защищаться или хотя бы язвительно огрызнется в ответ, как это бывало раньше. Но Руби просто стояла на месте. Дежурная улыбка медленно сползла с её лица, оставив после себя лишь ровную, непроницаемую гладь. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Она не отвела взгляд, не опустила голову. Она просто смотрела на Кану с таким абсолютным, ледяным равнодушием, словно перед ней распиналась не живая девушка, а радиоприемник, издающий раздражающий белый шум. Она приняла это оскорбление так же, как принимает пыль старая мебель — молча и без малейших изменений. Это отсутствие какой-либо человеческой реакции испугало Кану гораздо сильнее, чем любая истерика. Она сделала шаг вперед, сжимая руки в кулаки, готовая сорваться. — «Кана-тян, стой, пожалуйста, не надо!» Мем-чо сдавленно пискнула и бросилась наперерез, неуклюже скользя кроссовками по паркету. Она вцепилась обеими руками в плечи Каны, пытаясь оттащить её назад, стать живым щитом между двумя готовыми взорваться бомбами. — «Давайте просто выдохнем! Мы все на взводе, Мияко-сан нас сильно накрутила... Кана, ну пожалуйста!» — её голос дрожал от подступающей паники, а пальцы судорожно комкали ткань футболки Каны. У неё получалось откровенно слабо. Кана, движимая адреналином и злостью, легко могла бы отшвырнуть её в сторону, но руки Мем-чо, дрожащие от искреннего страха за то, что их маленькая семья рассыпается прямо у неё на глазах, заставили Кану замереть на месте. Она тяжело дышала, не отрывая испепеляющего взгляда от фигуры Руби в центре зала, которая всё так же безмолвно и бесстрастно взирала на этот хаос. — «Манекен...» — мягко, с пугающим спокойствием протянула девушка. Она опустила руку и посмотрела прямо в глаза тяжело дышащей Кане. — «Да, Кана-семпай. Ты абсолютно права». Мем-чо потрясенно выдохнула, её пальцы на плечах Каны ослабли. Кана замерла, сбитая с толку этим неожиданным, безоговорочным согласием. Руби сделала короткий, бесшумный шаг вперед. Вся её хищная, давящая аура внезапно сменилась чем-то куда более страшным. Её голос зазвучал пугающе нежно, бархатно и терпеливо — так воспитатель в детском саду объясняет расплакавшемуся ребенку непреложные, суровые законы мироздания, которые тот отказывается принимать. — «Душа, высокое искусство, искренние чувства... Кому это вообще нужно в нашем мире?» — она слегка склонила голову набок, и в её черных, лишенных света зрачках не было ничего, кроме ледяной бездны. — «Люди не покупают билеты, чтобы смотреть на чужую душу. Они приходят в этот зал, они включают свои телевизоры и открывают журналы только ради одного — чтобы смотреть на ослепительную ложь. Им не нужна моя настоящая душа, Кана-семпай. Поверь мне, если бы они увидели то, что там внутри на самом деле, она бы их только напугала до смерти. Они бы сбежали в ужасе». Она сделала еще один шаг, сокращая дистанцию. Запах её сладкого парфюма смешался с запахом пота и озона в душном зале. — «Этой толпе нужна идеальная, пустая кукла. Безупречный, чистый холст, на который они могут жадно проецировать всё, что захотят. Свою неразделенную любовь, свои грязные фантазии, свои нереализованные амбиции или свою собственную, токсичную ненависть. И я стану для них этой куклой. Самой лучшей в истории». Кана смотрела на нее широко распахнутыми глазами. Колючие слезы, которые она так отчаянно пыталась сдержать, обожгли веки. Идеальный, светлый образ девочки, ради которой Кана когда-то согласилась вернуться в этот жестокий бизнес, рассыпался в прах прямо у неё на глазах, оставляя после себя лишь безжалостного монстра с лицом ангела. Руби выдержала небольшую паузу, позволяя своим словам впитаться в подкорку Каны, а затем нанесла финальный, смертельный укол прямо в ядро её идеалов. — «Если ты хочешь и дальше отчаянно цепляться за свою искренность и святую веру в искусство — пожалуйста. Оставайся на дне со своей безупречной гордостью. Плачь по ночам от того, что твой талант никто не оценил. Но запомни одну вещь: на самую вершину попадают только те, кто умеет быть идеальной, абсолютной пустотой». Кана физически больше не могла сделать ни одного вдоха. Её легкие горели. Жгучая обида, ярость и невыносимая горечь утраты смешались в один удушающий ком в горле. Резким, отчаянным движением Кана вырвалась из ослабевших рук Мем-чо. Она отступила на шаг, смахнув тыльной стороной ладони покатившуюся по щеке горячую слезу. — «Ты ничего не понимаешь...» — сдавленно, срывающимся от ярости и бессилия шепотом бросила она. Не сказав больше ни слова, Кана развернулась и пулей вылетела из студии. Тяжелая дверь с оглушительным, похожим на пистолетный выстрел грохотом захлопнулась за её спиной, отрезая её от этого кошмара. В зале повисло тяжелое послевкусие разорванной бомбы. Мем-чо стояла посреди паркета, прижав обе руки к груди. Её широко распахнутые глаза в шоке и первобытном страхе смотрели на Руби. Девушка-блогер не могла вымолвить ни слова, её мозг отказывался обрабатывать ту жестокость, свидетелем которой она только что стала. Их группа, их маленькая семья, которую они так долго и трепетно собирали, только что была безжалостно растоптана. Но Руби даже не посмотрела вслед убежавшей Кане. Она совершенно спокойно, с грацией сытой хищницы повернулась обратно к огромному зеркалу. На её лице не дрогнул ни один мускул. Она поправила выбившуюся из прически золотистую прядь волос. (Мысли Руби) «Вот и всё. Капкан захлопнулся. Теперь она настолько зла на меня, настолько переполнена желанием доказать мне мою неправоту, что вывернется наизнанку, но не позволит себе ни единой, даже микроскопической ошибки на грядущем эфире. Она будет танцевать и петь идеально, просто чтобы утереть мне нос. Чистая, концентрированная ненависть — лучший мотиватор. Идеально». Смахнув невидимую пылинку с плеча, Руби небрежно повернула голову к застывшей соляным столбом Мем-чо. — «Ну, чего ты замерла? У нас еще сорок минут арендованного времени» — будничным, абсолютно спокойным тоном произнесла она, словно ничего не произошло. — «Кана-семпай решила устроить себе перерыв, так что продолжим без неё. Вставай на свою позицию у левого края, Мем-чо. Будем разбирать наши сольные партии». Слова Руби о продолжении репетиции прозвучали так буднично, что Мем-чо на секунду показалось, будто она сходит с ума. Она посмотрела на золотистую макушку Руби, которая совершенно спокойно проверяла фиксацию микрофона-гарнитуры, а затем перевела взгляд на тяжелую дверь, за которой скрылась Кана. Мем-чо сглотнула подступивший к горлу ком первобытного страха. Она всегда мечтала быть айдолом, всегда тянулась к этому свету, отчаянно цепляясь за свой последний шанс. Но не такой ценой. Не ценой растоптанных друзей. — «Нет...» — её голос дрогнул, но прозвучал неожиданно твердо в повисшей тишине. Руби замерла и медленно, не меняя абсолютно непроницаемого выражения лица, повернула к ней голову. — «Я не могу просто встать на позицию и петь, как будто ничего не произошло, Руби» — девушка сделала шаг назад, подальше от пугающей ауры младшей Хошино. — «Кана-тян сейчас там совсем одна. Ты ударила её по самому больному. Я... я пойду к ней». Она сжалась, подсознательно ожидая, что Руби начнет угрожать и ей, или ледяным тоном прикажет остаться. Но солистка лишь едва заметно пожала плечами, словно речь шла о незначительной смене обеденного меню. — «Как хочешь» — ровно ответила она, отворачиваясь обратно к зеркалу. — «Но завтра на общем прогоне вы обе должны знать измененные связки наизусть. Зрители не будут ждать, пока вы вытрите друг другу слезы». Мем-чо не стала ничего отвечать. Она поспешно схватила со скамейки свою сумку, бросила скомканное полотенце и, не оглядываясь на застывшую в центре зала фигуру, быстро побежала к выходу. Дверь снова открылась и закрылась, на этот раз с тихим щелчком. Руби осталась в студии абсолютно одна. Она посмотрела на свое одинокое отражение в бесконечной глади зеркал, окруженное пустотой. Никто больше не путался под ногами. Никто не сбивался с ритма. Никаких лишних эмоций. Она спокойно подошла к пульту, нажала кнопку воспроизведения и начала отрабатывать хореографию под оглушающие биты, идеально двигаясь в полном одиночестве на своем пути к вершине. Полутемную, прохладную раздевалку агентства наполнял лишь монотонный, равнодушный гул вентиляции. Кана влетела внутрь, и стоило тяжелой двери захлопнуться, отсекая её от остального мира, как остатки адреналина мгновенно испарились. Ноги предательски подкосились. Она не собиралась красиво и трагично плакать, прислонившись лбом к оконному стеклу. Кана Арима была слишком гордой и колючей для таких дешевых мелодрам. Сжав челюсти до скрипа, она с размаху, со всей накопившейся яростью ударила кулаком по металлической дверце ближайшего шкафчика. Грохот удара гулко разнесся по тесному помещению. Костяшки обожгло резкой вспышкой боли, но именно этого она и добивалась — острая, пульсирующая физическая боль хоть на несколько секунд заглушила ту невыносимую, разрывающую грудную клетку пустоту. Тяжело, прерывисто дыша, девушка прижалась спиной к холодному, спасительному металлу и медленно сползла по нему на кафельный пол. Она плотно подтянула колени к груди, обхватила их дрожащими руками и уткнулась лицом в колени. Её плечи судорожно затряслись. Кана изо всех сил прикусила губу, чувствуя солоноватый привкус крови, только чтобы подавить рвущиеся из самого горла уродливые, жалкие всхлипы. Слова Руби действовали как медленный, парализующий яд. Они пробили её броню насквозь и теперь разъедали всё то, на чем держалась её личность. (Мысли Каны) «А что, если она действительно права? Что, если вся моя вера в актерскую игру, в искренность и вложенную душу — это просто жалкое оправдание того, что я давно никому не нужна? Я просто неудачница. Цепляюсь за свои детские идеалы, потому что не могу смириться со своей никчемностью. А эта девчонка... она не сошла с ума. Она просто поняла правила игры в этом дерьмовом мире». В темноте раздевалки Кана почувствовала себя абсолютно голой, лишенной кожи и совершенно беззащитной. Вся её многолетняя борьба за признание вдруг показалась ей бессмысленной возней обиженного ребенка. Замок тихо щелкнул. Дверь плавно приоткрылась, разрезав полумрак. Узкая, слепящая полоска коридорного света упала на пол, осветив свернувшуюся в дрожащий комок Кану. Мем-чо переступила порог и молча закрыла за собой дверь. Она не стала включать верхний свет. Она не бросилась к Кане с причитаниями, не стала суетливо тормошить её за плечи или пытаться силой поднять на ноги, как сделала бы любая другая напуганная подруга. Вместо этого она тихо, почти бесшумно подошла к ряду металлических шкафчиков. Девушка медленно опустилась на холодный кафельный пол прямо рядом с Каной. Она придвинулась вплотную, так, чтобы их плечи соприкоснулись. В этом простом, бессловесном жесте крылась глубокая психологическая чуткость: Мем-чо физически опустилась на её уровень, отказываясь смотреть на сломленную подругу свысока. Она просто разделила с ней эту темноту и этот пробирающий до костей холод металла. Прикосновение чужого плеча подействовало на Кану как удар током. Её инстинкты цундере, отточенные годами одиночества и враждебности индустрии, мгновенно взвились на дыбы. Она резко вскинула голову. — «Уходи» — хрипло, с агрессивным надрывом бросила она, яростно вытирая мокрое лицо рукавом толстовки. Грубая ткань больно царапнула покрасневшую кожу, но Кана продолжала ожесточенно тереть глаза, словно пытаясь стереть не только слезы, но и собственную уязвимость. — «Я в порядке. Мне просто... мне просто здесь душно. Иди репетируй». Она отвернулась, напрягшись всем телом, готовая выпустить еще десяток ядовитых шипов, если Мем-чо попытается сказать ей дежурное «всё будет хорошо» или, что еще хуже, начнет защищать Руби. Но Мем-чо не стала делать ни того, ни другого. Она притянула колени к груди, обхватив их руками, и устремила взгляд куда-то в полумрак пустой раздевалки. — «Она была ужасна» — тихо, но с пугающей, абсолютной уверенностью произнесла Мем-чо. В её голосе не было ни капли привычной блогерской наигранности; только тяжелая, горькая правда. — «То, что она сказала тебе... от этого просто кровь стынет в жилах. Это было жестоко и подло. Ты имеешь полное, абсолютное право ненавидеть её сейчас, Кана». Кана замерла. Её напряженные плечи вдруг мелко, судорожно дрогнули, и она со свистом выдохнула застрявший в легких воздух. Этот выдох был похож на стон человека, с груди которого наконец-то сняли бетонную плиту. Её боль только что валидировали. Её не назвали истеричкой. Её не обвинили в том, что она принимает всё слишком близко к сердцу. Мем-чо признала: то, что произошло в зале, было ненормально. Кана не была сумасшедшей. Мем-чо тяжело вздохнула, продолжая сверлить взглядом матовые плитки на полу. — «Но... ты же видела её глаза, Кана. Ты не могла не заметить» — её голос стал еще тише, превратившись в доверительный шепот. — «С той самой поездки в Миядзаки. После того, как она побежала в лес и нашла ту пещеру... Руби сломалась. Что-то внутри неё надломилось так страшно и непоправимо, что прежней девочки больше нет. Она ведь не просто хочет стать популярной ради славы. Она будто... бежит от чего-то очень страшного. Или готовится к какой-то чудовищной войне». Кана медленно опустила рукав. Жгучая, слепящая обида в её груди начала мучительно трансформироваться. Сквозь пелену собственных слез она вдруг отчетливо вспомнила тот пустой, мертвый взгляд Руби в зеркале студии. Взгляд человека, которому нечего терять. — «Она отключает свои чувства, Кана, потому что только так ей сейчас легче выжить. Если она позволит себе чувствовать, она просто сойдет с ума от той боли, которую прячет. Это не холодный расчет взрослого чудовища. Это отчаянная, уродливая защитная реакция подростка, который остался совсем один в темноте». (Мысли Каны) «Защитная реакция... Как мои колючки. Как моя грубость, которой я отталкивала людей, чтобы они не успели бросить меня первыми. Мы обе сломаны этой индустрией, просто... она выбрала стать пустой, а я выбрала стать злой». Внутри Каны, пробиваясь сквозь корку уязвленного эго, начало медленно, болезненно пульсировать забытое сочувствие. В этот момент Мем-чо повернулась к ней. Она протянула руку и мягко, но уверенно накрыла своей теплой ладонью сжатый, сбитый в кровь кулак Каны. — «Руби сейчас похожа на вышедшую из-под контроля ракету» — глядя прямо в покрасневшие глаза Каны, произнесла Мем-чо. — «Она готова сжечь абсолютно всё вокруг себя — свою репутацию, наши чувства, саму себя — только ради того, чтобы взлететь. Но если мы обе поддадимся этому... если мы тоже станем такими же холодными и пустыми, то наша группа просто разобьется насмерть. Кана, послушай меня. Ты — наш маяк. Ты — наш центр, настоящее сердце B-Komachi. Нам жизненно необходима твоя душа. Нам нужна твоя упрямая, дотошная искренность, чтобы хоть как-то уравновесить её абсолютную пустоту. Если ты сейчас сломаешься, если ты поверишь её яду и уйдешь — от светлой памяти тех самых, старых B-Komachi не останется ничего, кроме грязного, дешевого телевизионного скандала. Ты... Мы должны выстоять». Слова Мем попали в самую уязвимую, но еще живую точку. Они вернули Кане то, что Руби только что попыталась безжалостно растоптать — её миссию. Осознание того, что Руби действительно превратилась в ослепительного монстра, больше не парализовало. Наоборот, оно пробудило в Кане жгучую потребность защитить то, что ей дорого. Она ни за что не позволит этой девчонке уничтожить наследие B-Komachi и превратить их сцену в цирк ненависти. Злые, колючие слезы наконец высохли. Кана громко, совершенно не по-айдольски шмыгнула носом, сделала глубокий, прерывистый вдох и медленно подняла голову. В её покрасневших глазах сквозь остатки боли снова вспыхнула та самая — гордая, надменная и абсолютно несгибаемая искра гениального актера. — «Я не доставлю ей такого удовольствия» — её голос еще немного дрожал, но в нем уже звенела сталь. — «Я не сбегу. Если эта мелкая дрянь хочет превратить нас в кукол, я буду сиять на сцене так искренне, что фанаты забудут, как дышать, глядя на меня». Она уперлась ладонями в холодный пол и решительно поднялась на ноги. Резким, отрывистым движением Кана отряхнула спортивные штаны и одернула толстовку. Привычная броня колючей, независимой девчонки с огромным эго снова встала на место, надежно закрывая уязвимую душу. Но на этот раз под этой броней больше не было звенящего одиночества. Тепло слов Мем-чо залечило самые глубокие трещины. Кана физически ощущала — теперь она на этом поле боя не одна. У неё есть настоящий союзник. Кана опустила взгляд на сидящую на полу Мем-чо и, чуть помедлив, протянула ей руку — ту самую, со сбитыми в кровь костяшками. — «Вставай» — коротко бросила она, и на её губах мелькнула слабая, но абсолютно искренняя, дерзкая ухмылка. — «У нас осталось еще почти часа арендованного времени. И я не собираюсь отдавать этой выскочке ни единой лишней минуты нашей сцены». Мем-чо с облегченным, радостным выдохом крепко ухватилась за протянутую руку и поднялась. Две девушки на секунду переглянулись в полумраке раздевалки. Их маленькая семья была непоправимо расколота, впереди их ждала жестокая телевизионная война, которую объявила их собственная солистка. Но впервые за этот день они обе точно знали, за что именно будут сражаться. Кана толкнула металлическую дверь, и они вместе шагнули из спасительной темноты раздевалки обратно под безжалостный, яркий свет. Кабинет президента агентства «Strawberry Productions» тонул в вязких сумерках. Мияко Сайто сидела за своим массивным столом, тяжело опираясь локтями на столешницу и массируя пульсирующие виски. Перед ней веером лежали свежие финансовые отчеты. Цифры были удручающими. Стабильный, но слишком низкий доход от интернет-активностей, растущие расходы на аренду студий, костюмы и персонал. Агентство медленно, но верно задыхалось. Мияко подняла воспаленные глаза на маркерную доску, сплошь исписанную красным фломастером. Схема захвата медиапространства, оставленная Руби, зияла на белом пластике, как открытая рана. Когда Руби стояла у этой доски, в её сияющем лице не было ничего от наивной школьницы, которую Мияко растила все эти годы. Это была пугающая, притягательная улыбка истинного хищника шоу-бизнеса. Мияко с ледяным ужасом осознала: она видит перед собой Ай. Ту самую гениальную лгунью, виртуозно манипулирующую толпой. Руби повзрослела. И если они не рискнут пойти по её плану, агентство просто умрет в безвестности. Дверь кабинета коротко скрипнула. На пороге появился Аква. На нем была всё та же темная куртка, а в руках он держал стопку бумаг. Юноша прошел к столу и положил папку на край. — «Здесь подписанные контракты по моему следующему проекту. И мне нужны ключи от служебного фургона на завтрашнее утро» — ровно, сугубо по-деловому произнес он, не выражая никаких эмоций. Мияко тяжело вздохнула, заставляя себя вынырнуть из мрачных мыслей. Она механически придвинула к себе папку и кивнула на тумбочку у двери. — «Ключи во втором ящике сверху. График съемок я сбросила тебе на почту, не забудь проверить тайминг» — её голос звучал глухо и устало. Она попыталась сосредоточиться на тексте контракта, но буквы расплывались перед глазами. Тишина в кабинете стала давящей. Аква забрал ключи, но почему-то не спешил уходить. Он стоял у двери, молча наблюдая за тем, как приемная мать сжимает переносицу, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. — «Ты выглядишь так, будто Strawberry Productions закрывается завтра утром» — спокойно заметил юноша. Мияко издала короткий, нервный смешок, откинувшись на спинку кожаного кресла. Она посмотрела на отчеты, затем перевела взгляд на исписанную красным доску. Моральный выбор рвал её на части. Как продюсер, она понимала, что план гениален. Как мать — что это чистое самоубийство. И держать этот груз в себе она больше не могла. — «Не завтра. Но мы медленно идем ко дну, Аква. Нам нужен крупный прорыв, чтобы выжить» — она потерла лицо ладонями, окончательно сдаваясь. — «И твоя сестра... она предложила выход». Женщина указала рукой на маркерную доску. Её профессиональная выдержка дала трещину, пропуская наружу отчаянный, неподдельный страх. — «Это её схема. Аква, она хочет добровольно бросить B-Komachi на растерзание. Скормить группу стервятникам из прайм-тайма ради скандалов, хейта и рейтингов. Она хочет сыграть на ненависти толпы, чтобы заставить индустрию с нами считаться!» Мияко подалась вперед, сцепив руки в замок так крепко, что побелели костяшки. — «Это безумие! Одно неверное слово на таком шоу, один промах — и её смешают с грязью так, что она больше никогда не отмоется. Аква, они её там просто сожрут!» Аква не изменился в лице. Он даже не моргнул. Юноша медленно повернул голову к маркерной доске. Его взгляд скользнул по красным стрелкам, подчеркнутым словам «ТВ-аудитория» и «рейтинги», моментально считывая и анализируя весь циничный замысел сестры. В полумраке кабинета в его левом глазу тускло, но отчетливо замерцала синяя звезда. Эмоции были отключены. Работал лишь безжалостный процессор профайлера, выстраивающий свою собственную, куда более мрачную шахматную партию. Он видел в этом плане не угрозу для Руби, а идеальный, хирургически точный инструмент. Аква перевел свой ледяной взгляд обратно на побледневшую Мияко. Он не стал возмущаться, кричать или бросаться спасать сестру от самой себя. — «Сделай это. Договорись» — ровным, лишенным малейших колебаний голосом произнес он. Мияко уставилась на него так, словно юноша вдруг заговорил на незнакомом ей языке. Её глаза расширились. — «Сделать... что? Аква, ты вообще меня слышал?» — она в изумлении оперлась обеими руками о стол, приподнимаясь с кресла. — «Это твоя младшая сестра! Если мы швырнем её в этот котел, интернет-тролли и критики разорвут её психику на куски. Я думала, ты первый скажешь мне запереть её дома и отменить все эфиры!» Аква не сдвинулся с места. Но если бы Мияко присмотрелась повнимательнее, она бы увидела, как побелели костяшки его пальцев, намертво вцепившихся в край пластиковой папки с документами. Его взгляд снова скользнул по красным стрелкам на маркерной доске. Они казались ему похожими на брызги крови. За этой безупречной бизнес-схемой он ясно видел изломанную, отчаявшуюся Руби, которая вслепую бросается на амбразуру. Глухое, свинцовое чувство вины сдавило ему горло. Это он не уберег её. Это он позволил тьме этого мира просочиться в её светлую жизнь, и теперь она стремительно превращалась в копию их матери — гениальную, сломанную лгунью. Внутри Аквы билась первобытная, животная паника старшего брата. Ему хотелось стереть эти надписи, сорвать контракты, схватить Руби в охапку и увезти туда, где никто и никогда не сможет причинить ей боль. Но он слишком хорошо знал: от судьбы Хошино нельзя сбежать. Чтобы не сойти с ума от этого удушающего страха за сестру, его психика сделала то, что умела лучше всего — заблокировала эмоции, заменив их ледяным расчетом. Синяя звезда в его глазу вспыхнула ярче, превращая панику в хирургический контроль. — «Ты думаешь, если мы запретим ей, она просто успокоится и пойдет домой?» — его голос прозвучал тихо, но в этой тишине звенело такое колоссальное, сдерживаемое напряжение, что Мияко невольно поежилась. — «Она надела на себя титановую броню, Мияко-сан. Она уже приняла решение. Если мы сейчас перекроем ей кислород и не дадим сиять так, как она хочет, она сорвется. Упрямства ей не занимать. Она пойдет искать выход своей одержимости в другом месте. В тени. Там, где мы уже не сможем её контролировать». Он сделал медленный шаг к столу. Его взгляд тяжело и прямо встретился со взглядом опекунши. В этот момент Мияко увидела в нем не холодного стратега, а до смерти напуганного подростка, который отчаянно пытается удержать мир от падения в бездну. — «Телевизионное шоу — это безопасная, абсолютно контролируемая песочница. Там десятки камер со всех ракурсов. Там толпы осветителей, звукорежиссеров и массовки. Охрана на каждом входе и закрытые гримерки» — Аква говорил это не для Мияко, он словно убеждал самого себя, выстраивая вокруг сестры невидимую крепость. — «На съемочной площадке прайм-тайма к ней никто не сможет подойти незамеченным. Там нет слепых зон. Никто не позвонит в её дверь под видом фаната». Последняя фраза повисла в воздухе тяжелым, невысказанным напоминанием о той ночи, когда погибла Ай. Мияко судорожно сглотнула, внезапно осознав истинный мотив Аквы. Ему было абсолютно плевать на репутацию группы, на рейтинги или на то, что напишут хейтеры в интернете. Ему нужно было только одно: чтобы Руби осталась жива. — «Пусть лучше её смешают с грязью критики на глазах у всей страны. Пусть она спускает свой пар и играет в жестокого стратега под софитами, где за ней можно следить каждую секунду. Это гораздо безопаснее, чем если она начнет копаться в грязи за кулисами индустрии, где мы до неё не дотянемся. Пусть лучше она плачет от плохих комментариев, чем...» Он оборвал фразу, плотно сжав челюсти. Договаривать не требовалось. Мияко медленно опустилась обратно в кресло. В кабинете повисла густая, тяжелая тишина. Смертельный риск для карьеры окупался абсолютной физической безопасностью Руби. Мияко глубоко, прерывисто вздохнула. Вся усталость этого дня навалилась на её плечи, но в глазах появилось жесткое, профессиональное смирение. — «Хорошо» — тихо, но твердо произнесла она, пододвигая к себе телефон. — «Я найду нам самого грязного режиссера на телевидении. Но если ситуация выйдет из-под контроля... если я увижу, что она ломается, я вытащу её оттуда, Аква. Даже если придется платить неустойку и судиться». — «Она не сломается» — коротко ответил он, отпуская край папки. Его пальцы слегка дрожали, когда он прятал руки в карманы куртки. — «Она Хошино». Дверь за Аквой закрылась с тихим щелчком, оставив Мияко в оглушающей тишине кабинета. Женщина тяжело, с протяжным хрипом выдохнула, отпуская напряжение, сковавшее спину. Руби сама попросила построить для нее эшафот, а Аква хладнокровно этот приговор утвердил. Значит, её задача как президента агентства — найти для них лучшего палача на всем японском телевидении. Мияко придвинула к себе ноутбук. Крышка щелкнула, и холодный свет экрана резко выхватил из полумрака её уставшее, но предельно сосредоточенное лицо. Пальцы быстро застучали по клавиатуре, авторизуясь в закрытых базах данных телевизионных рейтингов и продюсерских сводках. — «Самый жестокий продюсер прайм-тайма...» — тихо, словно темное заклинание, пробормотала она себе под нос недавние слова Руби. — «Тот, кто ломает новичков ради шоу...» В её голове, как у опытной акулы шоу-бизнеса, мгновенно всплыли несколько громких имен. Но её внутренний фильтр безжалостно отметал одно за другим. Этот слишком мягкий и всегда сглаживает углы на монтаже. Тот скандальный, но панически боится судебных исков от агентств за клевету. Третий работает только с ветеранами индустрии. Ей нужен был кто-то совершенно отбитый. Тот, для кого мораль заканчивается там, где начинаются цифры просмотров. И тут её взгляд зацепился за красную, стремительно ползущую вверх кривую в сводках рейтингов нового весеннего сезона. «Ice Heart Quiz». Мияко невольно поежилась, вспоминая садистскую концепцию этого популярного проекта. На участников — обычно молодых, неопытных звезд с безупречной репутацией — вешали высокочувствительные датчики пульса и сажали под слепящие софиты. А затем ведущие с улыбкой начинали задавать им самые мерзкие, провокационные и глубоко личные вопросы, безжалостно выводя их на чистую воду перед всей страной. Любая ложь, любое волнение мгновенно отображались на огромном экране за их спинами в виде скачущего пульса. Это было изощренное психологическое порно для скучающих масс. А шоураннером этого телевизионного колизея выступал Масая Танака. Человек с абсолютно отвратительной репутацией. Настоящий телевизионный стервятник, который сколотил себе имя и состояние на публичных слезах, панических атаках и нервных срывах молоденьких айдолов, имевших неосторожность попасть в его кресло. (Мысли Мияко) «Танака... Он безжалостен. У него нет ни тормозов, ни совести. Если я брошу ему B-Komachi в качестве добровольной жертвы, он не станет церемониться. Он вцепится в них мертвой хваткой и выжмет досуха ради рейтингов. Это именно то, что искала Руби. Идеальная плаха для её плана». Мияко на секунду закрыла глаза, прощаясь с остатками своей продюсерской осторожности. «...Идеальная плаха для её плана». Мияко на секунду закрыла глаза, прощаясь с остатками своей продюсерской осторожности. Она открыла почтовый клиент и быстро вбила в адресную строку официальный email телеканала, собираясь отправить стандартный запрос на кастинг. Пальцы Мияко замерли над клавиатурой. Она мрачно усмехнулась собственной наивности и стерла только что набранный заголовок письма. (Мысли Мияко) «Глупости. Писать на общую почту производственного комитета — всё равно что бросать бутылку с посланием в океан. Письмо от крошечного агентства вроде нашего прочитает стажер и тут же отправит в спам. К таким хищникам, как Танака, с парадного входа не заходят. Тем более, когда ты предлагаешь им мясо». Она захлопнула крышку ноутбука и выдвинула самый нижний ящик своего стола. Немного порывшись среди старых договоров и забытых флешек, Мияко вытащила на свет потрепанную, пухлую визитницу из черной кожи. Это был её личный, грязный арсенал. Контакты людей, с которыми она много лет назад пила в сомнительных барах Роппонги, пытаясь выбить для Strawberry Productions хоть какие-то крохи эфирного времени. Мияко перелистнула несколько пластиковых страниц, пробегаясь взглядом по именам менеджеров среднего звена, букеров и агентов-посредников. Тех самых серых кардиналов индустрии, которые за определенный процент могли свести кого угодно с кем угодно. Она взяла смартфон, глубоко вдохнула, натягивая на лицо ту самую фальшивую, непробиваемо-дружелюбную улыбку, которую никто сейчас не видел, но которая всегда меняла интонацию голоса. Гудки. Щелчок. — «Сато-сан? Добрый вечер! Да-да, это Мияко. Сто лет не слышались! Как ваша печень после того корпоратива?» — её голос зазвенел неестественной, сладкой бодростью. — «Слушайте, у меня к вам дело на миллион. Мне нужен выход на кастинг-директоров "Ice Heart Quiz". Да, знаю, что они берут только топ-лист. Но у меня есть эксклюзив, который порвет им рейтинги. Если сведете меня хотя бы с младшим ассистентом Танаки-сана на десять минут... мой личный процент с гонорара группы пойдет вам в карман. Договорились?» Она сбросила вызов, едва дождавшись сухого согласия подумать, и тут же набрала следующий номер. — «Алло, Ямагути-кун? Привет, дорогой! Слушай, помнишь, я тебя выручила с тем скандалом в глянце три года назад? Пришло время возвращать долги...» Звонок за звонком. Мияко методично, безжалостно к собственной гордости, пробивала стену телевизионной элиты. Она унижалась, льстила, предлагала откаты и напоминала о старых, давно забытых услугах. Ей приходилось торговаться за каждую минуту чужого внимания, прекрасно понимая, что в глазах этих людей она сейчас выглядит как отчаявшаяся неудачница, пытающаяся впихнуть свою третьесортную группу в прайм-тайм. Спустя два часа непрерывных унизительных переговоров горло пересохло, а батарея телефона загорелась красным. Но напротив фамилии одного из старших ассистентов Масаи Танаки в её блокноте появилась неровная, обведенная кружком дата и время. Встреча была назначена на послезавтра. Первая ступень эшафота была официально заложена. Пустой коридор агентства утопал в стерильном, безжизненном свете длинных флуоресцентных ламп. В этой пронзительной тишине был слышен лишь мерный, едва уловимый гул вентиляции и тихий, приглушенный стук кроссовок Каны по линолеуму. Она вышла из раздевалки первой. Глубокий капюшон толстовки был накинут на голову, скрывая лицо. Глаза всё еще оставались слегка красноватыми, а веки припухли от слез, но благодаря жесткому, отрезвляющему разговору с Мем-чо её спина была выпрямлена, а подбородок вздернут. Кана чувствовала себя абсолютно измотанной, опустошенной, но в то же время удивительно живой. Ярость и обида переплавились в ледяное, упрямое решение: она выстоит. В этот момент дверь кабинета президента, расположенная чуть дальше по коридору, бесшумно открылась. Оттуда вышел Аква, сжимая в руке ту самую черную пластиковую папку. Он на ходу застегивал куртку, погруженный в свои мысли. Увидев его, Кана невольно замерла на месте. Сердце предательски пропустило удар. Вся её кропотливо выстроенная за психологическая броня, все её колючки и маски цундере на долю секунды осыпались, словно карточный домик от легкого дуновения ветра. Под ними осталась лишь уставшая, израненная девчонка, которая отчаянно нуждалась в поддержке. Она посмотрела на него снизу вверх, и на её бледном лице проступила слабая, неуверенная, но абсолютно искренняя улыбка. Подсознательно, на уровне инстинкта, Кана ждала от него привычного, язвительного подкола — какой-нибудь очередной колкости про её «актерский гений» или «красные глаза», за которыми она, как всегда, безошибочно считала бы скрытую, неуклюжую заботу старшего брата. Ту самую заботу, которая грела её всё это время. Кана сделала один робкий шаг навстречу ему. — «Всё еще торчишь здесь, трудоголик? Мияко-сан наконец-то...» — её голос прозвучал тихо, с легкой хрипотцой от недавних слез. Она попыталась придать тону привычную игривость, но фраза оборвалась на полуслове. Он остановился в паре метров от неё. Тень от выступа стены падала на его лицо, разрезая его пополам. В этом полумраке коридора в его левом глазу тускло, но пугающе отчетливо мерцала темно-синяя, почти черная звезда. Аква смотрел прямо на неё, но не видел ни её слабой улыбки, ни её красных глаз, ни её протянутой руки. Он видел лишь шахматную фигуру на доске, которую он только что сам, своей рукой, поставил под удар, одобрив их путевку в телевизионный ад. Идеально выверенную, качественную наживку для хищников из прайм-тайма. (Мысли Аквы) «Не улыбайся мне, Кана. Пожалуйста, не надо. Вся эта твоя искренность, твоя привязанность ко мне... На этом шоу это станет твоим смертным приговором. Они питаются такими, как ты. Они учуют твою уязвимость за милю. Если я сейчас проявлю хоть каплю эмпатии, если я позволю тебе размякнуть и понадеяться на меня — это шоу сожрет тебя заживо. Чтобы ты выжила там, на этой плахе, которую Руби построила для вас обеих, ты должна быть злой. Ты должна ненавидеть весь мир. И в первую очередь ты должна возненавидеть меня. Уходи. Я должен стать для тебя чужим. Это единственный способ защитить тебя от того, что я сам одобрил». Внутри Аквы бушевало свинцовое, удушающее терзание. Ему хотелось стереть эту звезду в глазу, подойти, обнять её и сказать, что всё будет хорошо. Но ледяной расчет профайлера перекрывал кислород любым чувствам. — «Угу» — коротко, ледяным тоном бросил он, даже не сбавив шага. Кана судорожно сглотнула подступивший к горлу ком и предприняла последнюю, отчаянную попытку зацепиться за него. — «У нас там с Руби... небольшая проблема возникла на репетиции» — слова давались с трудом, она буквально выталкивала их из себя. — «Она ведет себя странно. Очень странно. Я никогда её такой не видела, она словно...» ​Аква резко остановился. Синий палец замер на стекле экрана. Он даже не потрудился поднять на неё взгляд. Его лицо оставалось в тени, но голос, прозвучавший в полумраке, был абсолютно будничным, ровным и пугающе безразличным. Он оборвал её на полуслове, как назойливую муху. — «Арима, у меня сейчас нет времени на ваши внутренние разборки» — в его тоне не было ни капли злости, только сухая, деловая констатация факта. Это ранило сильнее любого крика. — «Вы профессионалы, так что решайте свои проблемы сами. Дай пройти». ​Кана застыла на месте с приоткрытым ртом. Воздух в легких мгновенно кончился. Она ждала чего угодно — что он разозлится на Руби, что он начнет защищать сестру, что он просто промолчит. Но она не ждала, что станет для него абсолютно пустым местом. Несуществующим шумом в коридоре. ​(Мысли Каны) «"Профессионалы..." Для него я больше не друг. Я даже не соперница. Я просто... декорация, которая мешает ему пройти». ​Аква неторопливо убрал телефон в карман куртки. Он сделал шаг вперед. Кана не шевелилась, парализованная его жестокостью. Он не задел её плечом, не бросил на неё прощального, даже самого мимолетного взгляда. Он просто аккуратно обогнул её застывшую фигуру, словно обходил стул или тумбочку в коридоре, и пошел дальше. Тихие, размеренные шаги эхом отдавались в пустоте. ​Кана осталась стоять одна под тусклой лампой. Пламя решимости, зажженное Мем-чо, с шипением погасло, оставив после себя лишь горький пепел. В этом жестоком, сияющем мире шоу-бизнеса у неё больше не осталось защитников. Она была совершенно, абсолютно одна. ​Она медленно опустила голову. Плечи судорожно дрогнули. Кана сделала глубокий, прерывистый выдох, изо всех сил прикусывая губу, до крови, только чтобы не пустить слезы, только чтобы не закричать от этой невыносимой, унизительной боли. ​Совершенно обессиленная, Кана медленно побрела в конец коридора, туда, где за поворотом стоял старый, потертый диван. Там обычно никто не ходил в это время. Она тяжело опустилась на рваную обивку, подтянула колени к груди, обхватила их руками и свернулась в маленький, дрожащий калачик в густой тени. (Мысли Каны) «Ненавижу... Я вас обоих ненавижу. Ненавижу Хошино. Я выживу назло вам». ​А за поворотом, скрытый от её глаз стеной, Аква резко остановился. ​Вся его напускная профессиональная выдержка мгновенно осыпалась прахом. На лице проступила гримаса такой нестерпимой муки, что, если бы Кана увидела его сейчас, она бы испугалась. Юноша тяжело, со стоном прислонился спиной к шершавой стене, чувствуя, как она холодит кожу сквозь куртку. ​В темноте его левый глаз вспыхнул яростным, неконтролируемым черным светом. Аква с силой сжал кулаки, так, что острые ногти вонзились в ладони, а костяшки побелели до белизны. Хруст суставов показался ему оглушительным. Глухое, свинцовое чувство вины сдавило горло удушающим захватом. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. ​(Мысли Аквы) «Прости меня... Кана... Прости меня. Я монстр. Я только что уничтожил тебя». ​Ему хотелось развернуться, побежать обратно, найти её в темноте, обнять и сказать, что это всё ложь. Что он ценит её больше всего на свете. Но образ Руби, стоящей у доски с той жуткой улыбкой Ай, стоял перед его внутренним взором. Танака. Прайм-тайм. Ненависть всей страны. ​Аква зажмурился, до боли вдавливая веки, стараясь подавить эту рвущуюся наружу слабость. Он заставил себя сделать глубокий, ледяной вдох, возвращая контроль над эмоциями. Звезда в глазу снова стала холодной и синей. ​ — «Так нужно. Если я дам слабину сейчас... мы все погибнем. Арима должна ненавидеть Руби, чтобы выжить на этом шоу. А я... я должен быть тем, кто держит их всех на поводке. Так нужно. Это ради их же блага». ​Он открыл глаза. В них больше не было муки. Только пустая, бесконечная тьма, готовая поглотить всё на своем пути. Аква оттолкнулся от стены и быстрым, стремительным шагом пошел прочь из агентства, убегая от звуков безмолвного плача, который, как он знал, сейчас разрывал Кану за его спиной. (Мысли Мияко) «Телевизионная пищевая цепь не питается чистым талантом, многочасовыми репетициями или звонкими голосами. Она жрет чужую гордость и запивает её дешевым виски со льдом». ​Мияко заставила себя рассмеяться — высоко, заливисто, запрокинув голову, — когда пухлая, влажная от пота рука заместителя кастинг-директора по-хозяйски легла на спинку её дивана. Душный полумрак VIP-кабинки в Роппонги плотно пропитался сизым табачным дымом, кислым перегаром и приторным запахом чужого, дешевого одеколона. Она плавно наклонила тяжелую бутылку, наполняя его стакан ровно на два пальца, как того требовал этикет попоек со спонсорами. Каждое её движение источало послушную, заискивающую готовность, вышколенную годами выживания. А в это время под столом её ногти до побеления костяшек впивались в собственное бедро. Чтобы просто протолкнуть тонкую картонную визитку крошечного агентства в нагрудный карман этого лоснящегося слизняка, нужно было стать удобной, покорной декорацией, кивающей на каждую откровенно сексистскую шутку. ​(Мысли Мияко) «Эфирное время в прайм-тайм не выдают за красивые глаза или уникальную хореографию. Оно покупается стертыми в кровь коленями, публичным унижением и медленно убиваемой печенью». ​В четыре утра пустой офис Strawberry Productions казался вымершим, ледяным склепом. Мертвенно-синий свет монитора безжалостно высвечивал глубокие, болезненно-темные провалы под её красными от лопнувших сосудов глазами. Мияко сделала глоток остывшего, мерзко горчащего кофе и с остервенением ударила по клавишам, в десятый раз переписывая коммерческое предложение. В ход шло абсолютно всё. Обещания кабальных откатов из будущих гонораров девочек. Передача эксклюзивных прав на трансляцию за бесценок. Взятки в виде VIP-проходок и закрытых корпоративов. Она рассылала эти цифры, завернутые в вежливую деловую формулировку, десяткам безымянных младших ассистентов, секретарям и третьим помощникам нужного шоураннера, молясь лишь о том, чтобы хоть одна из этих пиявок оказалась достаточно жадной. ​Две недели слились в один непрерывный, тошнотворный калейдоскоп. Холодные, мраморные коридоры телецентров, где она часами дежурила у лифтов, просто чтобы «случайно» столкнуться с нужным агентом и низко, почти до прямого угла, согнуться перед ним в поклоне. Бесконечные душные ужины в якинику, где куски жареного мяса вставали поперек горла под аккомпанемент снисходительных насмешек над «смешными попытками её айдолов выбиться в люди». «В этой индустрии давно не осталось места чистому искусству — здесь есть только мясники и свежее мясо. И чтобы положить свою лучшую вырезку на разделочную доску самого скандального продюсера страны, я должна сначала бросить на грязный паркет собственное достоинство и позволить вытереть об него ноги». ​Возвращаясь в агентство под утро, пропахшая табаком и ложью, она тихо приоткрывала дверь тренировочного зала. Там, под холодным светом ламп, рассыпалась её семья. Мияко видела, как Кана Арима танцует с абсолютно мертвыми, стеклянными глазами, замкнувшись в себе после всего что с ней случилось. Видела, как Мем-чо нервно глотает успокоительное перед камерой. И видела Руби... Руби, которая часами отрабатывала перед зеркалом свою идеальную, фальшивую, пластиковую улыбку, готовясь к грядущей резне. Группа гнила заживо. Мияко понимала: если она не выбьет этот эфир, эта тьма сожрет их прямо здесь, в четырех стенах. Ей нужно было выпустить этого демона наружу. По утрам, глотая горстями таблетки от раскалывающейся головы и спазмов в сожженном алкоголем желудке, она опиралась руками о края раковины и смотрела, как в слив утекает вода, смывающая остатки вчерашнего позора. Её агентство шло ко дну, её дети стояли на краю пропасти, и этот тонущий корабль требовал от неё максимальной жертвы. Она замазывала синяки толстым слоем консилера, рисовала новую, непробиваемую улыбку поверх плотно сжатых, бескровных губ и снова шла на бойню, выгрызая эти жалкие пятнадцать минут эфира, которые должны были перевернуть их мир. ​Звонок раздался на четырнадцатый день, когда она уже физически не могла переносить запах спиртного, а пальцы дрожали от хронического истощения. Короткая, резкая вибрация смартфона, лежащего поверх стопки неоплаченных счетов. Сухой, надменный голос старшего ассистента Масаи Танаки в трубке без лишних приветствий назвал время и адрес закрытого VIP-ресторана в Гиндзе. Встреча подтверждена. Экран телефона погас, превратившись в черное зеркало. Мияко опустила взгляд и уставилась на свое отражение в темном стекле. Оттуда на неё смотрела смертельно уставшая, осунувшаяся, постаревшая на добрый десяток лет женщина с потухшей, серой кожей. Но в самой глубине её воспаленных, красных глаз сейчас разгоралась яркая, голодная, абсолютно хищная искра человека, вырвавшего свой шанс зубами из глотки индустрии. ​Но губы скривились в горькой, надломленной усмешке. Она победила. Она совершила невозможное. Она только что успешно договорилась о публичной казни для собственной приемной дочери. И самое страшное — они обе этого хотели. И вот уже салон служебного минивэна тонул в скользящих тенях. За тонированными стеклами смазанными, слепящими полосами проносились неоновые огни фешенебельной Гиндзы, раскрашивая лица пассажирок в холодные, электрические цвета. Мияко сидела на водительском сиденье, вцепившись в руль. Двухнедельный марафон бесконечных унижений, алкоголя и бессонных ночей вымотал её до абсолютного предела. Остановившись на красном светофоре за пару кварталов до ресторана, она нервно затеребила край своего строгого пиджака. На пассажирском сиденье Руби невозмутимо поправляла макияж. В свете крошечной салонной лампочки она аккуратно проводила кисточкой по идеальной коже, глядя в маленькое карманное зеркальце. Её дыхание было абсолютно ровным. — «Руби...» — глухо позвала женщина, не выдержав этого спокойствия. — «Танака — не интернет-блогер и не восторженный фанат, которому можно просто мило подмигнуть. Он старый, насквозь циничный телевизионщик. Он пережевывает таких новичков на завтрак и выплевывает кости. Ты уверена, что мы вообще сможем его убедить? У нас нет никаких реальных рычагов давления». Руби не нахмурилась. На её идеальном лице не появилось и тени той пугающей маски расчетливого стратега, которую Мияко видела в переговорной. Вместо этого девушка весело, совершенно по-детски хихикнула и с звонким, пластиковым щелчком захлопнула пудреницу. — «Мияко-сан, вы слишком волнуетесь!» — пропела она своим самым звонким, лучезарным голосом. — «Мы же айдолы, наша работа — дарить людям то, чего они хотят. А у каждого, даже у самого страшного дяди-продюсера, есть то, чего он хочет больше всего на свете. Нужно просто... вежливо ему это предложить~» Она улыбнулась своему отражению в темном стекле окна. Эта беззаботная, щебечущая интонация, звенящая в тесном салоне машины прямо на пороге предстоящего ужаса, прозвучала настолько жутко и неуместно, что Мияко невольно поежилась, почувствовав, как по позвоночнику скользнул ледяной сквозняк. Тяжелая сёдзи-дверь VIP-кабинки бесшумно скользнула в сторону, впуская Мияко и Руби в полумрак, густо пропитанный запахом дорогих сигар и терпким ароматом элитного алкоголя. Масая Танака сидел во главе низкого стола, вальяжно развалившись на кожаных подушках. Он даже не потрудился вытащить сигару изо рта при их появлении, всем своим видом демонстрируя откровенное раздражение от необходимости тратить вечер на очередных «интернет-выскочек». Мияко сглотнула подступивший ком и, не дав себе ни секунды на страх, перешла в наступление. — «Танака-сан, благодарю, что уделили нам время» — её голос звучал предельно профессионально, но на самом дне интонаций звенело отчаяние загнанного в угол человека. Она выложила на стол планшет с открытыми графиками. — «B-Komachi сейчас на пике органического роста. Посмотрите на цифры: миллионные просмотры на последних клипах в YouTube, стабильный солд-аут мерча за первые часы продаж. Мы собрали полную площадку на локальном летнем фестивале, и наша преданная фан-база...» — «Достаточно» — ледяным, брезгливым тоном отрезал шоураннер. Он небрежно, одним пальцем, отодвинул планшет Мияко в сторону, даже не опустив взгляд на экран. — «Вы тратите мое время, Сайто. Мое шоу выходит в национальный прайм-тайм. Одна минута моего эфира стоит миллионы йен и держится на спонсорах высшего эшелона. Мне глубоко плевать на ваши просмотры в интернете. Настоящее телевидение живет за счет громких скандалов и лиц, которые знает каждая домохозяйка в этой стране. У вашей группы нет ни имени, ни статуса. Для национального ТВ вы — просто второсортный продукт». Он придавил остывающую сигару к хрустальной пепельнице и начал грузно подниматься с места, застегивая пиджак. — «Эта встреча — исключительно одолжение тем старым связям, которыми вы так отчаянно трясли и которым надоедали последние две недели. Я пришел и посмотрел на вас. На этом всё. Счастливо оставаться в вашей интернет-песочнице». Мияко побледнела так сильно, что слой тонального крема на её лице стал похож на посмертную маску. В ушах оглушительно зазвенело. Две недели беспрерывных, грязных унижений, стертая в пыль гордость, посаженная печень — всё это только что пошло прахом. Жестокие законы телевизионной индустрии оказались непреклонны. Её раздавили, даже не удосужившись вникнуть в суть предложения. Она открыла рот, пытаясь выдавить хоть слово, но внезапно, разрезая тяжелую, безнадежную тишину кабинки, раздался звонкий, абсолютно спокойный голос. — «Постойте, Танака-сан! Вам обязательно понравится, просто выслушайте... меня» Руби плавно шагнула вперед, загораживая собой побледневшую Мияко. В её движениях не было ни грамма расчетливой холодности или попытки бросить вызов. Напротив, она вся буквально лучилась. Девушка сложила руки на груди в жесте искреннего, восторженного обожания и посмотрела на грузного шоураннера широко распахнутыми, сияющими глазами. — «Я с самого детства просто обожаю ваши проекты!» — её голос зазвенел переливчатым щебетом преданной фанатки, которой посчастливилось встретить своего кумира. — «Особенно тот спецвыпуск пять лет назад, когда вы вывели на чистую воду актрису из утренних дорам. Как идеально вы рассчитали тайминг! У неё пульс подскочил до ста сорока ударов в минуту ровно в тот момент, когда вы спросили про её тайного спонсора! Или тот эпизод с лидером популярного бойз-бенда... То, как мастерски вы довели его до слез в прямом эфире одним лишь вопросом про фальшивую благотворительность — это было просто потрясающе!» Мияко почувствовала, как по её спине пробежал мороз. Руби цитировала самые грязные, разрушительные моменты чужих карьер с хирургической точностью, словно зачитывала любимые строчки из сказки на ночь. — «Критики и люди в интернете постоянно называют вас жестоким, но они просто глупые и ничего не понимают!» — с жаром, почти по-детски возмущенно заявила она, делая шаг к столу. — «Ваше шоу — это самое честное телевидение в нашей стране! Вы не просто задаете провокационные вопросы, вы срываете эти идеальные, фальшивые маски, к которым так привыкла публика. Вы обнажаете саму человеческую душу! Это истинное искусство, Танака-сан. Вы делаете то, на что у других просто не хватает смелости!» Танака замер. Его рука, уже потянувшаяся к дверной ручке, остановилась в воздухе. В мире шоу-бизнеса любой, даже самый отбитый и алчный стервятник обожает, когда его откровенную, садистскую жестокость называют гениальностью. Его эго, привыкшее к постоянным судебным искам и проклятиям со стороны агентств, только что получило идеальную, мастерски приготовленную порцию лести. Девочка-подросток только что возвела его грязную работу в ранг высокого, психологического искусства. Раздраженная гримаса на его лице дрогнула и медленно разгладилась, уступив место снисходительной, самодовольной ухмылке. Он задумчиво посмотрел на сияющую Руби, словно впервые увидел её по-настоящему. Неторопливо, с нарочитой вальяжностью Танака расстегнул пуговицу пиджака и грузно опустился обратно на мягкие кожаные подушки дивана. — «Надо же... А я думал, нынешние айдолы умеют только хлопать ресницами и читать по суфлеру. Приятно видеть ребенка, который действительно понимает суть моей работы» — хрипло протянул он, закидывая ногу на ногу и доставая из кармана серебряную зажигалку. — «У тебя острый язычок, девочка. И отличная память. Ладно. Вы купили мое внимание. У вас есть ровно три минуты, чтобы объяснить, зачем вы мне нужны». Поняв, что Танака надежно заглотил наживку лести, Руби радостно хлопнула в ладоши. Её глаза сияли неподдельным энтузиазмом, словно она собиралась рассказывать о забавных повадках милых зверушек в контактном зоопарке. — «Танака-сан, вам совершенно не нужны наши просмотры на YouTube. Вам нужны наши слабости!» — бодро и звонко начала она свою презентацию, наклонившись над столом. — «Вы сказали, что вашему шоу нужны лица и скандалы. Так вот, B-Komachi — это идеальная, уже накрытая поляна для вашей жестокости. Возьмем, например, Кану Ариму. Вы же помните её? Тот самый гениальный ребенок-актер, который давным-давно вышел в тираж. Сейчас у неё огромное, раздутое эго, за которым прячется гигантский, болезненный комплекс неполноценности. Она так отчаянно цепляется за крохи былой славы! Разве зрители не обожают смотреть, как в прямом эфире ломаются и плачут высокомерные неудачники?» Танака чуть приподнял бровь. В его глазах мелькнул первый, по-настоящему хищный интерес. — «А наша Мем-чо?» — продолжила щебетать Руби, загибая пальцы. — «Популярный интернет-идол и стример, которая просто до дрожи печется о своем безупречном, милом сетевом имидже. Она кажется такой открытой, но это идеальный фасад. Разве вам не хочется покопаться в её секретах? Заставить её попотеть под датчиками пульса? Вдруг эта вечно юная девочка скрывает что-то очень пикантное...?» Девушка весело, с невинным видом хихикнула, словно только что выдала невинную школьную тайну, а не подставила под удар всю карьеру своей подруги. — «И, наконец, я!» — Руби прижала обе руки к груди и выдала свою самую ослепительную, прошибающую насквозь улыбку. — «Новое лицо Strawberry Productions, возродившее название старой группы. Я считаю себя — наследницой убитой легенды. Общество просто жаждет узнать: достойна ли я нести это знамя? Или я — просто жалкая, бесталанная подделка, которая прямо в вашем прайм-тайме с треском опозорит светлую память Великой Ай Хошино?» Мияко сидела на кожаном диване ни жива ни мертва. Ледяной пот медленно стекал по её позвоночнику. Её парализовал нарастающий, первобытный ужас. (Мысли Мияко) «Боже мой... Что она делает? Она же просто потрошит их заживо. Она с радостным, светлым лицом выкладывает на витрину этого мясника самые глубокие, кровоточащие травмы своих подруг. Она продает их комплексы, их страхи и даже смерть Ай... как дешевое мясо по скидке». Руби не пыталась защитить свою группу или показать её сильные стороны. С пугающей, неестественной легкостью она сама вкладывала в руки телевизионного палача все необходимые инструменты для пыток, указывая на самые уязвимые, ничем не защищенные места. И делала это с такой лучезарной улыбкой, от которой воздух в прокуренной VIP-кабинке становился невыносимо тяжелым. Руби внезапно сменила интонацию. Из щебечущей, восторженной фанатки она в мгновение ока превратилась во взрослую, понимающую собеседницу, которая искренне сочувствует чужой тяжелой доле. Она мягко оперлась ладонями о край стола, чуть подалась вперед и заглянула Танаке прямо в глаза. — «Танака-сан... я ведь прекрасно знаю, почему цифры последних эпизодов вашего шоу начали проседать» — её голос зазвучал вкрадчиво, почти интимно, словно она делилась с ним самым сокровенным секретом индустрии. — «Крупные агентства А-листа объявили вам негласный бойкот, верно? Они больше не хотят отправлять своих главных, вылизанных звезд в вашу прекрасную мясорубку. Они до дрожи боятся репутационных потерь, падения акций и скандалов. Из-за их трусости вам приходится приглашать безопасных, пресных и до одури скучных гостей. Ваше шоу задыхается без настоящей, живой драмы». Танака замер. Эта шестнадцатилетняя девчонка только что с пугающей точностью вскрыла самую глубокую, кровоточащую рану его карьеры, о которой шептались лишь в кулуарах телеканала. — «И вот тут-то появляемся мы, Танака-сан. B-Komachi — это ваш идеальный, спасительный компромисс» — Руби склонила голову набок, и её улыбка стала обжигающе ласковой. — «У нас есть гигантский медийный потенциал. За нами тянется вирусная слава из интернета, шлейф прошлых интриг и тяжелое, мистическое наследие убитой Ай Хошино. Вся страна захочет посмотреть, как нас будут пытать датчиками. Но при этом...» Она бросила короткий, почти снисходительный взгляд на побелевшую Мияко, а затем снова перевела сияющие глаза на продюсера. — «Агентство Strawberry Productions слишком маленькое и слабое, чтобы нас защитить. Мы — громкие имена, за которыми не стоит армия корпоративных юристов. Вы можете делать с нами в прямом эфире абсолютно всё, что захотите. Можете выпотрошить нас, растоптать, заставить рыдать навзрыд — и мы не подадим в суд. Мы даем вам полный, безоговорочный карт-бланш на наше уничтожение ради ваших рейтингов». В прокуренной VIP-кабинке повисла плотная, звенящая тишина. Танака смотрел на Руби не мигая. А затем в его глазах вспыхнул тот самый — первобытный, алчный и абсолютно хищный блеск. Логика этой безумной девочки была не просто железобетонной, она была безупречной. Хайповое, привлекательное, но абсолютно бесправное мясо, которое само прыгает на разделочную доску — это именно то чудо, в котором так отчаянно нуждались его падающие рейтинги. Он ничем не рисковал, но получал всё. Масая Танака медленно, со вкусом улыбнулся, обнажив зубы в откровенно садистском оскале. Он нашел свою идеальную жертву. — «Девочка щебечет очень складно, Сайто» — его голос стал предельно прагматичным, властным и давящим, словно бетонная плита. — «Но юридическую ответственность несут не восторженные подростки. Подписи на контрактах ставите вы. Мне нужны не детские фантазии о славе, а официальное подтверждение от президента агентства, который полностью понимает последствия. Если я пускаю их в прайм-тайм, я выжму из них всю кровь до последней капли. Я растопчу их имидж в прямом эфире, и пути назад у вас не будет. Никаких стоп-слов. Вы готовы прямо сейчас, глядя мне в глаза, дать согласие на эту публичную казнь?» Воздух застрял в горле Мияко. Перед её внутренним взором на секунду вспыхнуло бледное, окровавленное лицо Ай. Та страшная ночь, запах железа в коридоре и безмолвная клятва, которую она дала самой себе — заменить близнецам мать и защитить их от всей грязи этого мира любой ценой. И вот сейчас она, собиралась швырнуть дочь Ай прямо в пасть к телевизионным акулам, по её собственному желанию. От осознания собственного предательства к горлу подкатила тошнота. Она приоткрыла рот, готовая сказать «нет», остановить это безумие и увести Руби прочь. Но тут же в её памяти всплыли бесконечные, унизительные ночи в караоке-барах. Вкус желчи от выпитого через силу алкоголя, униженные поклоны перед лоснящимися менеджерами, бессонные ночи перед синим монитором. Если она сейчас пойдет на попятную, две недели её адского, разрушительного труда просто будут спущены в унитаз. Мияко скосила глаза на сидящую рядом Руби. Девушка всё так же безмятежно улыбалась Танаке, но в этой идеальной, кукольной улыбке для Мияко читался стальной, непреодолимый ультиматум. Женщину накрыл ледяной, парализующий приступ паники. Она вдруг с кристальной ясностью осознала свою истинную роль в этой комнате. Если она сейчас откажется, Руби не успокоится. Она перешагнет через неё, уничтожит её морально, со скандалом разорвет контракт и найдет себе другое, более беспринципное агентство, которое с радостью построит этот эшафот. Поводок был не у Мияко. Шестнадцатилетний подросток с глазами мертвой звезды крепко держал на поводке её саму. Мияко судорожно сглотнула, загоняя первобытный страх и муки совести глубоко на самое дно желудка. На её лице мгновенно, как по щелчку выключателя, выстроился ровный, безжизненный профессиональный фасад. — «Агентство Strawberry Productions полностью одобряет этот вектор развития, Танака-сан» — её голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды, но абсолютно твердо, фиксируя её окончательную капитуляцию перед обстоятельствами. — «Мы отдаем группу в ваше полное распоряжение. Контракт будет подписан». Танака удовлетворенно откинулся на спинку кожаного дивана. Его садистская ухмылка стала еще шире. Щелкнув замками своего дорогого портфеля, он извлек на свет плотную стопку скрепленных листов — стандартный, безжалостный эксклюзивный контракт для телевизионного «расходного материала» — и небрежно швырнул его через стол. Мияко дрожащими пальцами пододвинула документ к себе, достала ручку и начала быстро пробегаться глазами по убористому юридическому тексту. Фасад холодного продюсера дал трещину уже на третьей странице. Её взгляд споткнулся о длинный, выделенный жирным шрифтом абзац. Пункт 4.12. «Агентство предоставляет полный, безотзывный и неограниченный доступ редакторской группе шоу к личным данным, цифровым устройствам, слитым перепискам, семейным архивам и деталям прошлого участниц без необходимости предварительного согласования материалов перед пуском в эфир». — «Танака-сан, это переходит все мыслимые границы» — её голос резко сорвался, пропитанный искренним, защитным возмущением. Она с силой прижала ладонь к бумаге, словно пытаясь закрыть этот пункт от чужих глаз. — «Мы согласны на провокации в студии. Но это — легализованный слив жизней моих девочек. Я не дам вашим стервятникам копаться в их телефонах и вываливать их прошлое на экраны без фильтра нашего пиар-отдела. Этот пункт нужно вычеркнуть, иначе...» Она не успела договорить. Мягкая, прохладная ладонь Руби ласково накрыла напряженную руку Мияко, заставив её замолчать. — «Мияко-сан, ну что вы такое говорите?» — звонко, с ослепительно-наивным восторгом пропела девушка. Она заглянула в лицо своей приемной матери, и её глаза сияли абсолютной, кристально чистой фальшью. — «Это же просто замечательный пункт! Разве мы не договорились быть максимально честными с нашими любимыми фанатами? Нам абсолютно нечего от них скрывать! Если редакторы Танаки-сана хотят изучить наше прошлое, покопаться в старых архивах или найти людей, с которыми мы когда-то пересекались... пусть копают! Полная, стопроцентная прозрачность — это ведь главный тренд сезона, правда? Это наш путь к успеху!» Мияко застыла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Девушка чуть сильнее сжала пальцы на руке Мияко. За лучезарной улыбкой скрывалось колоссальное, сокрушительное психологическое давление. «Подпиши. Или я уничтожу тебя прямо здесь». Мияко медленно, словно во сне, опустила взгляд на контракт. Её воля была сломлена окончательно. Дрожащей рукой она вывела свою подпись и поставила красную печать агентства в самом низу страницы. Танака забрал свою копию контракта, не скрывая торжествующего блеска в глазах. Он предвкушал исторические рейтинги. Коротко, почти издевательски кивнув на прощание, шоураннер застегнул пиджак и покинул VIP-кабинку, оставив за собой шлейф сигарного дыма. Сёдзи-дверь закрылась. В комнате остались только двое. Руби радостно захлопала в ладоши и потянулась к стакану с соком, счастливо болтая ногами. Мияко сидела неподвижно. Она смотрела на профиль этой смеющейся, сияющей девочки, которая только что переиграла вслепую одного из самых страшных хищников индустрии, заставив его работать на себя. Ледяной, липкий пот крупными каплями выступил на лбу Мияко. Настоящий монстр только что вышел из кабинки не через дверь. Настоящий монстр сидел прямо напротив неё. Счет, принесенный официантом в изящной кожаной папке, выглядел как издевательство. Астрономическая, конская сумма за две выкуренные Танакой элитные сигары, пару бокалов коллекционного виски, к которому Мияко едва притронулась, и один стакан свежевыжатого апельсинового сока. Она молча положила на поднос корпоративную кредитку, чувствуя, как вместе с деньгами со счета агентства списываются остатки её собственной души. Воздух на улице Гиндзы, куда они вышли десять минут спустя, должен был показаться освежающим после прокуренной кабинки, но он лишь обжег легкие ледяным холодом. Спустя пятнадцать минут тяжелый служебный минивэн Strawberry Productions бесшумно скользил по влажному асфальту Токио. Неоновые огни рекламных щитов и витрин бесконечной, смазанной лентой отражались на лобовом стекле, отбрасывая на лица женщин в салоне резкие, нервные тени. Мияко сидела за рулем, вперив немигающий взгляд в красные габариты едущей впереди машины. Её побелевшие пальцы вжались в оплетку руля с такой первобытной, отчаянной силой, что, казалось, пластик и кожа вот-вот с хрустом лопнут под её руками. Её, прожженного ветерана индустрии, трясло мелкой, неудержимой дрожью. Внутри неё бушевал токсичный, сводящий с ума коктейль из эмоций, которые она была не в силах распутать. Что она должна сейчас чувствовать? Извращенное, профессиональное удовлетворение от того, что сделка, ради которой она убивала себя две недели, всё-таки состоялась? Глухую, слепую ярость на собственное бессилие перед этой индустрией и перед девочкой, сидящей на соседнем сиденье? Или абсолютно черное, поглощающее отчаяние от осознания того, что точка невозврата пройдена, и она уже ничего не сможет отменить? И внезапно, сквозь этот эмоциональный хаос, её мозг пронзила абсолютно ясная, кристально чистая и оттого еще более ужасающая мысль. Пункт 4.12. Нога Мияко инстинктивно дернулась к педали тормоза, машина слегка вильнула на полосе, вызвав недовольный гудок сзади. — «Боже мой...» — её голос сорвался на сдавленный, хриплый шепот. Дыхание мгновенно участилось, перерастая в настоящую паническую атаку. — «Что я наделала... Руби, что мы наделали?!» Она резко повернула голову к пассажирскому сиденью. Фасад холодного продюсера рухнул, оставив лишь насмерть перепуганную женщину. — «Архивы! Я только что собственными руками дала им легальный, ничем не ограниченный доступ к нашим старым базам данных! Ты хоть понимаешь, как работают телевизионные ищейки?!» — паника в голосе Мияко нарастала с каждым словом, заполняя тесный салон минивэна физически осязаемым ужасом. — «Они не остановятся на твоих школьных фотографиях. Они начнут копать под Strawberry Productions, чтобы понять, откуда ты взялась и почему называешь себя наследницей. Они полезут в старые графики. Они увидят ту самую "паузу по болезни", которую брала Ай шестнадцать лет назад. Они начнут искать нестыковки в её расписании, опрашивать старый персонал... Они доберутся до выписок из той проклятой больницы в Миядзаки!» Животный страх сковал горло Мияко. Иллюзия контроля, которой она пыталась себя успокоить, разбилась вдребезги. — «Они найдут вас! Они поймут, что вы с Аквой — её дети! Секрет Ай... Та самая великая тайна, ради сохранения которой она пожертвовала собственной жизнью, истекая кровью на полу в прихожей... Эти телевизионные стервятники вытащат её секрет на свет, разорвут на куски и продадут в прайм-тайм ради гребаных рейтингов!» Слово «Миядзаки» прозвучало в тишине салона как выстрел в упор. Руби вздрогнула. Это было не легкое, наигранное движение, а резкий, болезненный спазм, словно её ударили током. В ту же миллисекунду ослепительная, пугающе-фальшивая улыбка, которую она носила не снимая последние несколько часов, просто стерлась с её лица, обнажив нечто совершенно иное. Она медленно повернула голову к Мияко. В свете проносящихся мимо уличных фонарей её глаза казались двумя бездонными, темными омутами, в которых больше не было ни капли телевизионного пластика. Только голая, пульсирующая бездна. Игры в циничного стратега и восторженную фанатку закончились. Разговор мгновенно, с пугающей тяжестью перешел в единственную настоящую плоскость, которая между ними осталась: приемная мать и дочь. — «Я знаю, Мияко» — её голос прозвучал неестественно тихо, почти глухо. Впервые за долгое время она отбросила вежливый суффикс «-сан», обращаясь к ней не как подопечная к директору, а как травмированный ребенок к своей единственной опоре. В этом тихом голосе не было ни капли прежней бравады. Он был насквозь пропитан неподдельным, леденящим страхом, но внутри этого страха чувствовался несгибаемый, железобетонный стержень. — «Я боюсь этого. Я боюсь этого больше всего на свете. Каждую ночь, когда я закрываю глаза, я вижу, как её секрет вываливают в интернет, и как толпа топчет её память...» — Руби сцепила руки на коленях так сильно, что ногти впились в кожу. — «Тайна мамы — это святое. Это единственное настоящее сокровище, которое она оставила нам в этом грязном мире. И я клянусь тебе...» Девушка подняла взгляд, и Мияко с ужасом увидела в её глазах фанатичную, абсолютно разрушительную преданность. Преданность мученика, готового взойти на костер. — «Если эти телевизионные стервятники хоть на миллиметр подберутся к правде о Миядзаки... Если они попытаются копать в сторону мамы, я не позволю им этого сделать. Я устрою им такое шоу, от которого они захлебнутся. Я вывалю на них столько своей собственной грязи, столько своих слез, истерик и ненависти к самой себе, что они будут смотреть только на меня. Я стану для них идеальной, кровоточащей мишенью, которая затмит всё остальное. Я скорее сдохну прямо на этой сцене, я разорву себя на части своими же руками и уничтожу свою жизнь, чем позволю хоть одной мрази прикоснуться к памяти моей мамы.». — «Зачем тогда... зачем ты вообще всё это затеяла?» — сдавленно прошептала женщина, не отрывая взгляда от залитой неоном дороги, всё ещё сжимая руль до хруста в суставах. — «Если ты так боишься, если риск настолько чудовищен... Неужели мы не могли найти другой, более гуманный способ прославиться? Зачем было добровольно тащить нас на этот эшафот, к Танаке?» Руби медленно выдохнула и откинулась на спинку пассажирского сиденья, словно сбрасывая с себя оцепенение. Её пальцы разжались, отпуская смятую ткань юбки. Животный, детский страх исчез с её лица без следа. Когда она снова посмотрела на Мияко, в её глазах уже мерцал тот самый — абсолютно холодный, расчетливый и невероятно опасный блеск. — «Танака слишком самоуверен» — её голос зазвучал ровно, с пугающей, гипнотической уверенностью, сея в повисшей тишине первые зерна сомнения в том, что они действительно являются жертвами. — «Он старый, избалованный властью телевизионщик. Он думает, что эта бумажка с твоей подписью дает ему абсолютную власть сломать нас. Но он упустил лишь одну деталь. В контракте написано, что мы обязаны прийти к нему в студию и позволить стервятникам копаться в нас. Но там нигде не написано, что мы обязаны проиграть». Мияко непонимающе нахмурилась, чувствуя, как холодный пот стекает по вискам. Логика Руби пугала её своей безжалостностью. — «Именно поэтому я так поступаю с Каной и Мем» — продолжила девушка прагматичным тоном, в котором, однако, на секунду промелькнула едва уловимая, горькая нотка вины за ту боль, которую она причинила подругам в репетиционном зале. — «Если бы Кана пошла туда со своим мягким сердцем, уязвимым эго и верой в "чистое искусство", Танака разорвал бы её на куски в первые же минуты эфира. Мне нужно было ударить её первой. Мне нужно было, чтобы она надела свою самую толстую броню из злости и упрямства, чтобы защититься от меня. На этом шоу выживут только лучшие лжецы, Мияко». Девушка чуть повернулась, внимательно наблюдая за профилем своей приемной матери. В полумраке салона её фигура казалась напряженной струной. — «Пожалуйста, просто доверься мне» — в её словах сплелись воедино отчаянная, почти детская мольба и жесткий, непререкаемый приказ полководца. — «Доверься мне вслепую, как когда-то доверяла маме. Я клянусь, что защищу тайну Ай. Я вынесу всё, что они на меня выльют. Но для того, чтобы этот план сработал, мне нужно, чтобы ты не паниковала. Играй свою роль испуганного, раздавленного обстоятельствами менеджера до самого конца. Пусть Танака думает, что держит нас на коротком поводке». — «Ты сумасшедшая...» — выдохнула женщина, чувствуя, как мертвая хватка на руле начинает медленно, болезненно слабеть. Напряжение, сковывавшее её позвоночник, уступило место тяжелому, абсолютно фаталистичному смирению. — «Ты играешь с огнем, Руби. Ты ломаешь психику своих единственных подруг и идешь на поклон к телевизионному чудовищу, всерьез надеясь переиграть его на его же собственном минном поле». Она перевела взгляд обратно на залитую неоном трассу. Разноцветные огни ночного Токио расплывались перед её уставшими глазами из-за невыплаканных слез. В этот момент Мияко окончательно поняла, что её роль защитницы подошла к концу. Она стала соучастницей. — «Но самое страшное... самое страшное то, что я тебе верю» — её голос глухо дрогнул, когда она произнесла эти слова, признавая свое поражение как взрослого опекуна. — «Когда ты так на меня смотришь, я вижу перед собой Ай. Она тоже умела заставить весь этот прогнивший мир плясать под свою дудку, просто улыбаясь и глядя прямо в душу. Хорошо, Руби. Я буду играть свою роль. Я буду дрожать перед Танакой, буду заикаться и прятать глаза, как запуганная неудачница». Мияко сглотнула подступивший к горлу ком, и в её интонациях вдруг прорезалась жесткая, материнская сталь, которую не смог бы сломить ни один контракт в мире. — «Но запомни одно. Если я хоть на секунду пойму, что ты тонешь... если я увижу, что они подобрались к Миядзаки и ты не справляешься, я нарушу все договоренности. Я вытащу тебя оттуда за волосы, даже если мне придется сжечь эту телестудию дотла и сесть в тюрьму. Ты поняла меня?» — «Я поняла» — её губы тронула легкая, почти нежная улыбка, в которой, однако, больше не было ни капли той пластиковой айдольской фальши из ресторана. Это была пугающе спокойная улыбка хищника, который точно знает, где расставил свои капканы. — «Но тебе не придется этого делать. Мама лгала со сцены, потому что отчаянно хотела научиться любить людей. А я буду лгать, потому что хочу уничтожить тех, кто хочет уничтожить нас. И поверь мне, Мияко... моя ложь будет абсолютно безупречной». Девушка отвернулась к тонированному окну, провожая взглядом проносящиеся мимо бетонные высотки столицы. Сияние городских реклам отражалось в её глазах, окрашивая звезды в зловещие, багровые тона. — «Поехали домой. Нам нужно как следует выспаться перед завтрашним днем» — её голос снова стал ровным и будничным, словно они только что обсуждали покупку новых сценических костюмов. — «Завтра на общем прогоне я должна быть для Каны и Мем-чо самой невыносимой, эгоистичной стервой на свете. Мне нужно, чтобы к началу съемок их броня стала пуленепробиваемой». Мияко ничего не ответила. Она молча вдавила педаль газа, увозя черный минивэн всё дальше в густую токийскую ночь, навстречу самому страшному телевизионному шоу в истории их агентства. Первая кровь уже была пущена, и обратного пути больше нет.

[Театр лалалай.От лица Аканэ]

Идеальное алиби не строится на невнятных оправданиях. Оно вышивается золотыми нитками по живому мясу, пока зритель не поверит, что выступившая кровь — это просто часть изысканного костюма. Эти две недели стали моей самой сложной ролью. И самой выматывающей. Никто не должен был заподозрить, что я ищу следы пятнадцатилетней давности. Если бы я просто пришла и спросила о старых графиках труппы, поползли бы слухи. Поэтому я создала гениальную ложь: экспериментальный моноспектакль по забытой пьесе "золотого века" Лалалай. И эпоха Ай. Я часами глотала пыль в библиотеках. Я доводила себя до обмороков на главной сцене, репетируя до черных пятен перед глазами. Я намеренно падала на доски прямо на глазах у худрука, чтобы все видели мою сугубо творческую, фанатичную одержимость историей нашего театра. Никто не усомнился во мне. Но всё это было лишь прелюдией к главному сражению, которое состоялось два часа назад в пропахшем табаком кабинете директора Киндаичи. — «Я не могу нащупать этот нерв, директор» — я стояла перед его массивным столом, сжимая в побелевших пальцах распечатку старой пьесы, и заставляла свои плечи мелко дрожать от тщательно контролируемого напряжения. — «Современные тексты пусты. В них нет той ярости, той жертвенности, которая была у актеров вашего поколения. Мне не хватает дыхания той эпохи для погружения». — «Курокава, все тексты и сценарии того времени давно оцифрованы в нашей закрытой базе» — он нахмурился, подозрительно прищурив свои выцветшие, умные глаза, и медленно отложил курительную трубку в пепельницу. — «Зачем тебе спускаться в подвал? Там только личные карточки, старые графики репетиций да покрытые плесенью журналы посещений. Там нет искусства. Это просто мертвая бюрократия, которая никак не поможет тебе вжиться в роль. Не выдумывай и иди репетировать». Он старый лис. Он защищал свое болото и прошлое, которое сам же давно похоронил. Обычных аргументов здесь не хватит, он видит фальшь за километр. Нужно бить в его самую уязвимую точку — его гордость за великое прошлое театра, по которому он безнадежно тоскует. Нужно показать ему абсолютное отчаяние истинного творца — «Оцифрованные тексты мертвы!» — я шагнула ближе, повысив голос ровно настолько, чтобы это прозвучало как крик отчаявшегося художника, бьющегося головой о бетонную стену. — «Я читаю их реплики, но они рассыпаются пеплом на моих губах. Мне нужно понять, как они мыслили! Чем дышали вне сцены, сколько часов отдавали залу, с кем пересекались в коридорах, когда создавали эти шедевры. Я хочу увидеть заметки на полях их личных графиков, хочу почувствовать ту одержимость, которая заставляла их ночевать в театре!» Я выдержала идеальную микропаузу. Затем моргнула, вытаскивая на поверхность свою собственную, настоящую боль и усталость этих двух недель, и крупная, тяжелая слеза искреннего творческого бессилия медленно скатилась по моей щеке. — «Я умоляю вас...» — мой голос надломился, пропитанный слепой преданностью ремеслу. — «Позвольте мне прикоснуться к первоисточникам. Иначе эта роль... эта фальшивая пустота просто убьет меня как актрису». И он сломался. Жесткий руководитель, повидавший тысячи фальшивых истерик старлеток, увидел во мне реинкарнацию того самого "золотого века". Он купился на каждую мою слезу, поверив, что я действительно задыхаюсь без идеального погружения в материал — «Цокольный этаж, Курокава...» — он тяжело, с какой-то старческой обреченностью вздохнул, выдвинул нижний ящик стола и протянул мне на ладони заветный кусок пластика. — «Третий коридор налево. Бумажные архивы с момента основания. Ищи там свою истину, раз уж без неё ты не можешь играть». Реальность снова сомкнулась вокруг меня. Я стою в тускло освещенном, сыром коридоре перед тяжелой, бронированной дверью цокольного этажа. В моем кармане обжигающим холодом лежит потертый магнитный ключ. Моя идеальная ложь сработала безупречно. Теперь у меня есть неограниченный физический доступ ко всем тайнам пятнадцатилетней давности. И к ответу на вопрос, кто именно свелся с Ай Тяжелая, обитая сталью дверь цокольного этажа со скрежетом поддалась, впуская Аканэ в пространство, которое театр «Лалалай» предпочел бы забыть навсегда. Здесь, в глубоком подвале, царила совершенно иная атмосфера, разительно контрастирующая с фальшивым, сияющим великолепием неоновых огней ночной Гиндзы, оставшихся где-то далеко наверху. Тусклый, безжизненный свет допотопных люминесцентных ламп, висящих под низким потолком, мерцал в рваном ритме и издавал непрерывный, сводящий с ума гул, похожий на предсмертный стон. Спертый, тяжелый воздух был густо пропитан удушающими запахами застарелой сырости, черной плесени, годами копившейся в углах, и едкой химической пыли, оседающей на тысячах пожелтевших от времени листов старой бумаги. Аканэ прошла вглубь самого дальнего коридора. Прямо на ледяном, шершавом бетонном полу, покрытом слоем вековой пыли, вокруг неё возвышались шаткие, угрожающие горы архивных папок пятнадцатилетней давности. Здесь были списки стажеров тех лет, отчеты о посещаемости репетиций, личные карточки, вырезки из локальных газет и рукописные журналы посещений. Хаос бюрократического мусора, погребший под собой правду о «золотом веке». Она опустилась на корточки, а затем просто села на холодный бетон, не заботясь о том, что испачкает одежду. Напряжение двухнедельной игры с директором Киндаичи бесследно испарилось, уступив место ледяной, хирургической концентрации профайлера. Её пальцы в чернилах быстро и методично перебирали хрупкие, ломкие страницы. Аканэ не искала конкретное имя — она его еще не знала. Она искала аномалию. Странный, неправильный узор в этой огромной массе данных, который мог ускользнуть от любого другого, но только не от неё. (Мысли Аканэ) «Профайлинг — это не поиск виновного по шаблону. Это поиск отклонения от нормы. Я знаю Ай Хошино той эпохи. Я знаю её график, её привычки, её безумный ритм жизни здесь. Я знаю, когда она была в Лалалай. Теперь мне нужно найти того, чей ритм... чья тень идеально ложится поверх её ритма». Аканэ начала сопоставлять данные. Она выкладывала перед собой журналы посещений Лалалай за тот конкретный год и списки стажеров. (Мысли Аканэ) «Норма: стажеры Лалалай того времени посещали занятия почти ежедневно, годами, чтобы пробиться. Это молодые, амбициозные, жадные до сцены дети. Норма 2: стажеры, которые бросали, обычно исчезали из всех отчетов навсегда через пару месяцев. Норма 3: приглашенные звезды из А-листа (как Ай) появлялись редко, только на ключевые репетиции и премьеры». Она отложила журнал посещений Ай за тот год. Красные маркеры в её блокноте фиксировали каждое появление убитой легенды. А затем она начала просматривать списки стажеров. Сотни имен. И снова имена, имена, имена. Скучная, предсказуемая бюрократия. Аканэ чувствовала, как пыль лезет в горло, а холод бетона пробирает до костей. Гул ламп мешал сосредоточиться, но она продолжала копать. Ей нужно было то, что не ложится в этот скучный шаблон. (Мысли Аканэ) «Вот оно... Нет. Это просто ошибка редактора... А вот это?» Её палец замер на одной строчке в журнале посещений от апреля пятнадцатилетней давности. Аномалия. В списках стажеров театра Лалалай на тот год значилось одно имя, которое шло не в алфавитном порядке, а было вписано в самом конце, чуть позже остальных, словно его добавили в последний момент, по звонку сверху. Забытый, затертый временем «мертвый груз» стажерского курса. (Мысли Аканэ) «Аномалия №1: Это имя появляется в журналах посещений только в те самые дни... в те самые часы, когда в театре находилась Ай Хошино. Десять совпадений подряд. Каждая её репетиция. Каждый её спектакль. Он всегда здесь, в Лалалай. Но в те дни, когда Ай не приезжала, этого стажера... этого имени нет в списках пришедших на занятия. Он не ходит на обычные уроки по актерскому мастерству. Он игнорирует репетиции своей группы. Он здесь только тогда, когда она здесь». Аканэ судорожно сглотнула пересохшим горлом и потянулась к следующей папке — отчетам о выходе на сцену. (Мысли Аканэ) «Аномалия №2: Это имя никогда не значилось в актерских составах Лалалай. Ни в главных ролях, ни во втором плане, ни даже в массовке. Он провел здесь год в качестве стажера, но ни разу не вышел под софиты. Ни разу не оставил след в официальной истории театра, кроме этих помет в журналах посещений. Но на фотографии пятнадцатилетней давности он стоит рядом с Ай. На этой самой сцене. В костюме». Сердце Аканэ начало колотиться о ребра с такой силой, что, казалось, оно заглушает гул люминесцентных ламп. Пульсация крови в висках стала невыносимой. Перед ней, в этом пыльном, заброшенном подвале, среди тысяч бесполезных бумаг, наконец-то начал проступать четкий, уродливый и абсолютно аномальный узор. Призрак, который целый год преследовал Ай Хошино, используя статус стажера Лалалай как легальный пропуск в её жизнь. Аканэ медленно, затаив дыхание, перевернула страницу, чтобы увидеть, кто же скрывается под этим аномальным именем. Аканэ медленно, словно преодолевая физическое сопротивление самого времени, перевернула хрупкую, пожелтевшую страницу. В нос ударил резкий запах старой типографской краски и пыли. На неё смотрела стандартная личная карточка стажера. В правом верхнем углу была криво приклеена черно-белая фотография, а под ней аккуратным, канцелярским почерком было выведено имя. Хикару Камики. Аканэ непослушными, дрожащими пальцами достала из кармана телефон. Яркость экрана резанула по глазам в этом полумраке. Она открыла тот самый старый, размытый снимок, который ей скинул Аква, и поднесла его вплотную к архивной карточке. Совпадение было абсолютным. Тот же разрез глаз, та же линия подбородка, тот же пустой, пробирающий до костей взгляд, который камера запечатлела даже через десятилетия. Это был он. Безымянный призрак наконец-то обрел имя. Но её взгляд скользнул ниже, на графу «Дата рождения», и сердце Аканэ пропустило удар, а затем сорвалось в бешеный, болезненный ритм. Возраст на момент зачисления в стажеры: 15 лет. (Мысли Аканэ) «Пятнадцать лет... Пятнадцать. Мой мозг отказывается это принимать. Как пятнадцатилетний школьник мог выстроить такой пугающий, математически выверенный, безупречный график сталкера? Это ломает все базовые принципы криминальной психологии. Подростки импульсивны, ими движут гормоны и эмоции, они оставляют следы, они совершают глупые ошибки. А этот мальчик... он действовал как абсолютный фантом. Как взрослый, хладнокровный хищник-психопат, запертый в теле ребенка. Он дышал с Ай в унисон и оставался совершенно невидимым для всех остальных». Холодный пот выступил на лбу Аканэ, капля скатилась по виску. Животный ужас перед этим аномальным, нечеловеческим расчетом сковал её легкие, но внутренний профайлер, вцепившийся в кровавый след, взревел, требуя копать дальше. Теперь у неё было главное оружие — имя. Аканэ отбросила осторожность. Она лихорадочно, задыхаясь от пыли, начала перерывать соседние стопки. Папки летели на грязный бетонный пол. Она искала личное дело самого Хикару Камики. Искала любые упоминания о нем в последующие годы, после того, как Ай покинула Лалалай. Её ногти скребли по картону, пока она наконец не вытащила тонкую, невзрачную папку с его именем из сводных отчетов о переводах и совместных проектах театра. Он не исчез сразу. Он продолжал существовать в индустрии, скользя по её периферии, как тень. Аканэ начала быстро пролистывать его перемещения, сопоставляя даты с её собственной, энциклопедической памятью актрисы, досконально знающей историю японского шоу-бизнеса. Камики участвовал в закрытых воркшопах. Был прикреплен как наблюдатель к другим театральным группам. Пересекался на съемочных площадках с актрисами из других агентств. И тут её взгляд зацепился за первую странность. Потом за вторую. А затем перед ней с чудовищной, неотвратимой ясностью развернулась вся картина. (Мысли Аканэ) «Господи... Ай была не просто его целью. Она была лишь началом». Аканэ схватила ручку и начала прямо на обратной стороне распечатки своей пьесы чертить линии, соединяя даты проектов Камики и имена актрис, с которыми он пересекался. Камики участвовал в закрытых воркшопах других групп. Аканэ достала телефон и начала вбивать в поисковик имена восходящих звезд из тех проектов, где он присутствовал в качестве наблюдателя. Юи Комори. Труппа "Дэнцу". Поисковик выдал старую статью: "Трагическая случайность на мосту..." Дата смерти — через полгода после их совместных репетиций. Пальцы Аканэ задрожали. Она вбила следующее имя. Сакура Игараши. "Самоубийство на почве выгорания..." Восемь месяцев после пересечения с Камики. Линия. Имя. Смерть. Линия. Имя. Смерть. Везде, абсолютно везде, где появлялся этот мальчик с пустыми глазами, и куда падал его взгляд на ярких, талантливых, сияющих девушек, рано или поздно происходили «несчастные случаи». Он не оставлял улик. Он просто втирался в доверие, узнавал их слабости, их адреса, их страхи, а затем... в новостях появлялся очередной некролог о сломавшейся звезде. Аканэ сидела на холодном бетоне подвала, окруженная бумагами, и её била крупная, неконтролируемая дрожь. В этой затхлой тишине она осознала то, чего до сих пор не понимал даже Аква. Хикару Камики не был просто одержимым сталкером Ай. Он был гениальным, неуловимым серийным убийцей, который охотился на самых ярких звезд индустрии, превращая их смерти в безупречные несчастные случаи. И он всё еще был где-то там, на свободе. Аканэ резко отшатнулась от разложенных на полу бумаг, словно они внезапно вспыхнули ядовитым пламенем. Пальцы бессильно разжались. Толстая картонная папка с отчетами выскользнула из её рук и с глухим, тяжелым стуком шлепнулась на бетон, подняв в воздух облако едкой, удушливой пыли. Воздух в подвале мгновенно стал слишком густым, превратившись в бетонную крошку. Аканэ попыталась сделать вдох, но горло сдавило жестоким, болезненным спазмом. Она прижала обе дрожащие ладони ко рту, физически задыхаясь от накатившего, первобытного ужаса, подавляя рвущийся из груди то ли крик, то ли истерический всхлип. (Мысли Аканэ) «Полиция... нужно идти в полицию. Нет. Нет! С чем я к ним приду? С пожелтевшим расписанием театральных репетиций и списком старых газетных некрологов? "Господин следователь, этот мальчик находился с ними в одном здании за полгода до их самоубийств". Это даже не косвенные улики. В суде это развалится за секунду. Любой адвокат выставит меня сумасшедшей фанаткой, строящей теории заговора. Закон его не тронет. Он абсолютно неуязвим». Её взгляд заметался по разбросанным листам, пока не наткнулся на распечатку того самого размытого фото, которое ей доверил Аква. (Мысли Аканэ) «А что сделает Аква? Если я выйду отсюда и принесу ему этот листок... Если я скажу: "Аква, я нашла его. Вот имя того, кто убил твою маму". Аква не пойдет в полицию. Он не станет нанимать детективов или юристов. Он просто... пойдет и купит нож». Она закрыла глаза, и перед её внутренним взором с пугающей, галлюциногенной четкостью вспыхнула эта картина. Она увидела, как черная, безжалостная звезда окончательно и навсегда поглощает тусклый синий свет в его глазах. Аква не задумываясь перечеркнет всю свою жизнь. Он бросит карьеру, бросит Руби, бросит всё, ради чего они боролись, только чтобы выследить Хикару Камики в темном переулке и вонзить лезвие ему в горло. (Мысли Аканэ) «И в тот самый момент, когда чужая кровь брызнет ему на руки, Аква умрет по-настоящему. Месть сожрет остатки его человечности. Убийство уничтожит его душу, и он превратится точно в такого же хладнокровного, сломанного монстра, как его отец. Тьма победит. Я не могу... я просто не имею права этого допустить. Я ведь обещала быть на его стороне. Обещала спасти его». Решение обрушилось на неё всей своей колоссальной, сокрушительной тяжестью. Оно придавило её к ледяному полу, но вместе с ним в её разум вдруг пришла странная, кристальная, почти мертвая ясность. Аканэ медленно опустила руки от лица. Судорожная дрожь в плечах постепенно утихла. Она открыла глаза и посмотрела на архивную карточку Хикару Камики взглядом, в котором больше не было паники. Там осталась только безжалостная, стальная решимость человека, принимающего на себя самый страшный крест в своей жизни. (Мысли Аканэ) «Я солгу ему. Я приду к самому умному, самому проницательному человеку на свете, посмотрю ему прямо в глаза и солгу. Я скажу, что след обрывается в пустоте. Что я перерыла весь архив и ничего не нашла. Или что этот человек давно погиб в автокатастрофе и гниет в земле. Я заберу у него цель, чтобы сохранить ему жизнь. Я возьму этот грех, эту грязь и эту смертельную тайну на себя. А потом... потом я сама найду способ остановить Камики». Она потянулась вперед и начала методично, лист за листом, собирать разбросанные по бетону папки, чтобы навсегда спрятать их обратно в темноту. Тяжелая стальная дверь цокольного этажа захлопнулась за спиной Аканэ с глухим, почти могильным стуком, навсегда отрезая её от пыльного склепа пятнадцатилетней давности. В запароленной, скрытой папке её телефона теперь хранились десятки четких фотографий: личная карточка Хикару Камики, журналы посещений, вырезки из газет с некрологами. Её собственный, секретный арсенал для грядущей войны в одиночку. Она прислонилась затылком к прохладной бетонной стене коридора и судорожно выдохнула. Её трясло. Раздавленная колоссальной, невыносимой тяжестью только что принятого решения — решения солгать Акве и взять на себя его грех — Аканэ чувствовала, как тьма Камики всё еще цепляется за её горло. Ей нужно было срочно зацепиться за живой мир. Услышать чьи-то голоса, увидеть что-то нормальное, чтобы не сойти с ума прямо здесь, на ступенях подвала. Негнущимися пальцами она разблокировала экран, открыла приложение и машинально ткнула в рекомендованное видео. Это был свежий видео-подкаст B-Komachi. Яркие, кричащие цвета студии и звонкие голоса резанули по уставшим глазам и ушам. На экране три девушки сидели на мягких пуфах и весело обсуждали подготовку к новым выступлениям. Но мозг Аканэ, раскаленный до предела после аналитической работы в архиве, отказывался воспринимать этот фасад. Взгляд профайлера, как лазерный прицел, отсек щебетание Руби и Мем-чо, мгновенно сфокусировавшись на сидящей с краю Кане Ариме. (Мысли Аканэ) «Фальшь. Полный диссонанс. Её улыбка натянута до предела — работают только скуловые мышцы, круговые мышцы глаз абсолютно неподвижны, в них нет ни капли искренней радости. Взгляд расфокусирован и пуст. Она смотрит не на собеседника и не в объектив камеры, она смотрит сквозь них, куда-то глубоко в собственную боль». Аканэ чуть прищурилась, поднося экран ближе к лицу. (Мысли Аканэ) «Язык тела кричит о защите. Плечи приподняты и неестественно напряжены, словно она ожидает удара. Скрещенные лодыжки. Жесты слишком резкие, дерганые, они катастрофически рассинхронизированы с тем бодрым, самоуверенным тоном, которым она сейчас произносит свою реплику. Не игра гениального актера. Это плохо склеенная маска человека, который находится на грани нервного срыва». В голове Аканэ начали стремительно складываться в единый пазл недавние, брошенные вскользь обрывки фраз Аквы о том, что дела в агентстве идут туго, и тревожные, завуалированные сообщения Мем-чо в мессенджере. «Кана снова становится слишком колючей», «Она замыкается в себе и никого не подпускает». Смотря на то, как Кана на экране агрессивно поправляет волосы, пытаясь скрыть дрожь в пальцах, Аканэ с кристальной ясностью поняла: прямо сейчас, пока она искала монстра в прошлом, кто-то другой методично ломает Кану Ариму в настоящем. (Мысли Аканэ) «Она ломается. Прямо сейчас, на моих глазах, эта проклятая индустрия перемалывает Кану точно так же, как перемалывала тех девочек из архивных папок. Тьма этого бизнеса жрет её заживо. Я не могу... я просто не позволю этому случиться. Только не с ней». Несмотря на их вечную, непримиримую вражду, внутри Аканэ поднялась огромная, щемящая волна чистого человеческого сострадания. Как эмпат до мозга костей и как истинная актриса, она физически чувствовала ту невыносимую агонию, в которой сейчас билась душа Аримы. Ей отчаянно захотелось протянуть руку и вытащить свою соперницу с этого дна. Но Аканэ слишком хорошо знала психологию Каны. Если она сейчас напишет слова поддержки, если проявит хоть каплю открытой, искренней жалости — это станет для неё фатальным ударом. Гордая, колючая Арима воспримет это как чудовищное оскорбление, почувствует себя жалкой, окончательно закроется и сломается от унижения. Кане не нужны были теплые объятия. Кане нужен был агрессивный стимул. Грубый, надменный вызов, который ударит по её огромному эго, заставит вспыхнуть от злости и встать на ноги из чистого, первобытного упрямства. Аканэ свернула видео, открыла мессенджер и, не давая себе времени на сомнения, начала быстро набирать текст. Её пальцы, всё еще перепачканные архивной пылью и чернилами, летали по стеклу экрана. Она виртуозно маскировала свою заботу под высокомерный эгоизм. «Слушай сюда, Арима. Я только что видела ваш последний подкаст. Ты выглядишь абсолютно жалко. Если ты думаешь, что можешь просто так сдаться и сломаться под давлением каких-то бездарных фальшивых кукол, то ты еще глупее, чем я думала. Я не для того признала в тебе гения, чтобы ты так убого слилась на полпути. Я запрещаю тебе ломаться. Если ты сейчас сбежишь с поля боя, мне будет невыносимо скучно размазывать тебя на нормальных актерских кастингах. Возьми себя в руки и вспомни, кто ты такая, черт возьми». Она перечитала текст. Жестко, надменно, бьет точно в цель. Идеально для Каны. Но в самом конце Аканэ всё же не выдержала. Ей нужно было оставить для Аримы маленькую, спасительную лазейку — на случай, если броня уже пробита насквозь. Небрежно, словно делая огромное одолжение, она добавила еще пару строк: «Но если ты всё-таки окончательно раскисла и хочешь просто напиться и поплакаться кому-то в жилетку вдали от чужих глаз — можешь мне позвонить. Так уж и быть, я за всё заплачу. Только не вздумай реветь прямо в трубку, ненавижу это». Аканэ на секунду замерла, глядя на мигающий курсор, а затем решительно нажала «Отправить». Короткий звук исходящего сообщения эхом отразился от стен цокольного этажа. Аканэ опустила телефон на колени, откинула голову назад, прижавшись затылком к холодному бетону подвала, и сделала глубокий, судорожный вдох. Сырой, пыльный воздух обжег легкие, но впервые за этот бесконечный день она почувствовала себя живой. Одной гениальной ложью она только что попыталась спасти душу Аквы. Одним жестоким вызовом — вытащить из бездны Кану. Её собственная война только что началась. И Аканэ Курокава была готова сражаться на всех фронтах.

[Такси Каны]

Смазанные неоновые полосы вечернего Токио растекались по мокрому стеклу такси грязными, кровоточащими пятнами. Кана сидела на заднем сиденье, вжавшись в темную кожу салона, и слушала, как монотонно шуршат шины по залитому дождем асфальту. Каждая мышца в её теле, от стертых в кровь ступней до пульсирующих висков, буквально кричала о пощаде. Прошедшие две недели были не просто изматывающими — они были методичным, ежедневным уничтожением. Ледяной, звенящий игнор Аквы выжег внутри неё всё дотла. Он смотрел сквозь неё, как сквозь пустое место, и этот абсолютный вакуум сожрал все её робкие, глупые надежды, оставив лишь пепел. А Руби... Руби превратила их репетиционный зал в настоящий филиал ада. Из жизнерадостной девчонки она мутировала в невыносимую, эгоистичную стерву, чьи издевки и придирки били наотмашь, как кнут. Кане до физической тошноты, до нервной дрожи в пальцах хотелось прямо сейчас крикнуть водителю «Остановите здесь!», распахнуть дверь, шагнуть в этот дождь и навсегда, безвозвратно исчезнуть из проклятого шоу-бизнеса. Но она не двигалась с места. Её удерживала на плаву не мечта о сцене и не страх перед штрафами агентства. Её держала чистая, концентрированная злость. И, как ни парадоксально, глубокая, режущая сердце жалость к той самой Руби, которая каждый день смешивала её с грязью. Кана вспоминала растерянное, лицо Мем-чо в углу зала и кристально ясно видела то, чего, возможно, не замечали другие. Руби не стала монстром. Руби своими же руками заперла себя в тесную, удушающую клетку из агрессии и циничной фальши. Она надела эту уродливую шипованную броню, потому что до одури чего-то боялась, отрезая себя от всего мира. (Мысли Каны) «Ты думаешь, ты самая сильная, Хошино? Думаешь, можешь просто так отталкивать всех, кто пытается быть рядом, и в одиночку тащить на себе всю группу во тьму? Черта с два я тебе это позволю». Кана до боли сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Она выйдет на это проклятое, надвигающееся шоу Танаки, которое висело над ними дамокловым мечом. Она выживет в этой телевизионной мясорубке не ради рейтингов и не ради того, чтобы вернуть себе былую славу. Она выйдет на этот эшафот, чтобы пережить удар, вправить Руби её съехавшие мозги и доказать свою силу. Она пробьет эту агрессивную стену и за шкирку вытащит свою невыносимую, глупую младшую подругу из той пропасти, в которую та добровольно шагнула. Кана держалась на краю пропасти исключительно на этом токсичном, сжигающем её изнутри упрямстве. Упрямстве гениального актера, который скорее умрет на сцене, чем отдаст свою партнершу на растерзание стервятникам. Вдруг густую тишину салона разрезал резкий, короткий звук. Телефон, брошенный на соседнее сиденье, глухо завибрировал. Экран вспыхнул холодным белым светом, заставив Кану болезненно щуриться. Она нехотя скосила глаза, ожидая увидеть очередное сухое расписание на завтра от Мияко-сан. Но на экране висело лишь одно входящее сообщение. Имя отправителя заставило сердце Каны пропустить удар. Новое сообщение: Аканэ Курокава. Кана дрожащими, непослушными пальцами смахнула уведомление и открыла чат. Яркий, безжалостный свет экрана резанул по глазам, высвечивая ровные строчки текста. Её воспаленный, истощенный до предела мозг оказался просто не способен пробиться сквозь пелену усталости, чтобы воспринять скрытый подтекст или дочитать до конца, где таилась спасительная лазейка. Взгляд выхватил только самые острые, самые ядовитые слова, бьющие наотмашь по её кровоточащему эго. «Ты выглядишь абсолютно жалко»... «бездарные фальшивые куклы»... «скучно размазывать тебя на кастингах». (Мысли Каны) «Она издевается. Сидит там, на своем театральном Олимпе, купаясь в лучах успеха и зрительской любви, смотрит на меня сверху вниз и смеется. Жалеет меня, как побитую, выброшенную на улицу собаку!» В этот момент предохранители сорвало окончательно. Тяжелое стальное забрало рухнуло, отсекая остатки здравого смысла. Две недели Кана глотала токсичный яд Руби на репетициях. Две недели она давилась невыплаканными слезами от ледяного, уничтожающего игнора Аквы, не имея возможности крикнуть им в лицо о своей боли. Весь этот огромный, кипящий резервуар обиды, ненависти и отчаяния искал выход — и теперь нашел идеальную мишень. Кана вцепилась в телефон обеими руками. Её большие пальцы с остервенением, буквально вбивая буквы в стекло экрана, так что он угрожающе затрещал, застучали по виртуальной клавиатуре. Она даже не пыталась формулировать красивые предложения, она просто блевала своей болью в этот чат, выплескивая её сплошным, неконтролируемым потоком слепой ярости. «Пошла ты к черту, Курокава! Мне не нужна твоя снисходительная жалость! Оставь её для своих фанатов! Вы все думаете, что меня так легко сломать?! Думаете, я просто сдамся и сбегу, поджав хвост, потому что мне стало тяжело?! Я выживу всем вам назло! Я выйду на это проклятое ТВ-шоу и разорву его на куски в прямом эфире! Я засуну Руби её фальшивые улыбки прямо в глотку, я докажу всем, чего я стою, а потом я приду на твои хваленые кастинги и заткну за пояс тебя саму! Ты еще подавишься своим высокомерием, Аканэ!» Удар по кнопке «Отправить». Огромная, неформатированная «простыня» сплошного гневного текста мгновенно улетела в чат, вспыхнув зеленым пузырем и заняв почти весь экран телефона. Тишина в салоне такси вдруг стала оглушительной. Только мерный стук дворников по стеклу отсчитывал секунды. Как только этот гигантский блок текста загорелся статусом «Доставлено», пелена слепого гнева спала с глаз Каны. Адреналин резко отхлынул, оставив после себя ледяную, сосущую пустоту в желудке. Лицо мгновенно вспыхнуло невыносимым, обжигающим жаром. Жгучий, парализующий стыд затопил её с головой. (Мысли Каны) «О боже... Что я наделала. Я просто истеричка. Я только что показала ей, насколько я на самом деле уязвимая и сломанная. Я вывалила все свои комплексы прямо ей под ноги...» Эта внезапная потеря контроля показалась ей самым страшным, непоправимым унижением за все прошедшие две недели. Кана судорожно, задыхаясь от накатившей паники, впилась трясущимися пальцами в экран. Она начала лихорадочно зажимать сообщение, пытаясь вызвать меню, чтобы немедленно свайпнуть, стереть, выбрать «Удалить у всех». Ей хотелось уничтожить этот чат, разбить телефон вдребезги, стереть саму себя из реальности, лишь бы Курокава никогда не прочитала эту жалкую истерику. В тот самый момент, когда дрожащий палец Каны уже замер в миллиметре от экрана, готовый навсегда стереть этот позор, её лихорадочный взгляд вдруг скользнул ниже. Туда, где за высокомерным абзацем про бездарных кукол прятались еще две короткие строчки. Она наконец-то дочитала сообщение до самого конца. «Но если ты всё-таки окончательно раскисла и хочешь просто напиться и поплакаться кому-то в жилетку вдали от чужих глаз — можешь мне позвонить. Так уж и быть, я за всё заплачу». Палец Каны завис в воздухе. До неё медленно, словно сквозь плотную толщу воды, доходил истинный смысл прочитанного. За этой привычной, надменной театральностью, сквозь острые колючки застарелого соперничества Аканэ только что бросила ей самый настоящий спасательный круг. Курокава не издевалась над ней. Она видела её насквозь. Эта гениальная профайлерша каким-то немыслимым образом разглядела за экраном телефона, через какой ад Кана сейчас проходит, признала её силу и, по-своему, неуклюже и грубо, попыталась не дать ей упасть на самое дно. Кана прикрыла глаза и издала долгий, судорожный, прерывистый выдох. Казалось, вместе с этим воздухом из её сжатых легких вышла вся та черная, слепая ярость, на которой она отчаянно держалась последние четырнадцать дней. Токсичное упрямство отступило, оставив после себя лишь горькую, тяжелую, но удивительно исцеляющую усталость. Камень, давивший на грудь всё это время, вдруг исчез. В этом жестоком, перемалывающем людей мире шоу-бизнеса, где от неё отвернулись даже самые близкие, она оказалась не одна. У неё был враг, который верил в неё больше, чем она сама. Кана резко распахнула глаза. В самом низу экрана под её гигантской, истеричной «простыней» гневного текста всё еще спасительно горел статус «Доставлено». Две серые галочки. Не прочитано. Сердце подпрыгнуло от облегчения. Кана быстро, пока Курокава не успела открыть диалог, зажала свой огромный зеленый пузырь текста. Выскочило системное меню, и она без колебаний нажала «Удалить у всех». Анимированное облачко лопнуло и бесследно исчезло. Чат снова стал девственно чистым, если не считать исходного сообщения Аканэ. Теперь всё выглядело так, будто Арима просто прочитала этот наглый выпад, презрительно хмыкнула и холодно его проигнорировала. Идеально выдержанная пауза гордой актрисы. Кана ничего не ответила. Она лишь слабо, искренне улыбнулась уголками губ, нажала кнопку блокировки экрана и бросила погасший смартфон на соседнее сиденье. Она откинула голову назад, прижавшись горячим виском к холодному, залитому дождем стеклу такси. За окном всё так же мелькали размытые неоновые огни Токио, но в её собственных глазах больше не было того парализующего, животного отчаяния. Грубое, колючее сообщение Аканэ дало ей самое главное — твердый фундамент нормальности под ногами. Оно вернуло ей её истинное «я». И теперь этого фундамента было более чем достаточно, чтобы завтра утром с высоко поднятой головой выйти на съемочную площадку шоу Танаки, посмотреть в глаза стервятникам и не сломаться.