Звезда которая не хочет гаснуть

Глава 5: Звезда, которая улыбается во тьме... (Часть 1)

Комната Аквы тонула в густой, почти в темноте, которая давно стала для него не просто отсутствием света, а средой обитания. Плотные шторы были наглухо задернуты, отсекая любые звуки и отблески Токио. Эту, глухую черноту разрезало лишь мертвенно-бледное свечение ноутбука и тусклый прямоугольник экрана телефона, лежащего на краю стола. Синие блики ложились на заострившиеся черты лица юноши, превращая его в застывшую, безэмоциональную маску из гипса. Из динамика смартфона доносилось ровное, тихое дыхание. — «Ты снова не спишь, Аква? Время уже перевалило за три часа ночи. Если ты продолжишь в таком ритме, твой организм просто откажет прямо по среди дня...» — в её мягком голосе, звучала искренняя, теплая тревога, от которой у любого другого человека дрогнуло бы сердце. Но Аква контролировал каждый свой мускул, каждую микровибрацию голосовых связок. Ему нельзя было дать ей ни единого повода для беспокойства, ни малейшей зацепки, которая заставила бы её профайлерский ум начать анализировать его состояние. — «Всё в порядке, Аканэ, не переживай» — его голос прозвучал абсолютно ровно, с идеальной дозировкой будничной усталости, без малейших примесей напряжения. — «Просто накопилось слишком много бытовых дел. Разбирал старые конспекты, пытался закрыть хвосты по учебе, пока есть свободная ночь перед завтрашней сменой. Зачитался и потерял счет времени. Сейчас уже собирался ложиться». Он говорил это, гипнотизируя взглядом открытую на мониторе схему связей, в центре которой зияло пустое пятно — лицо без имени. Идеальная ложь, призванная усыпить бдительность. Выждав ровно столько времени, сколько требовалось для поддержания иллюзии непринужденной беседы, Аква плавно, словно переходя к совершенно незначительной, побочной теме, вплел в диалог свой главный вопрос. — «Кстати, пока не забыл...» — он чуть откинулся на спинку кресла, ювелирно выравнивая дыхание. Удары сердца гулко отдавались в ушах, но интонация оставалась скучающей, как у человека, интересующегося прогнозом погоды на завтра. — «Помнишь мою просьбу? Ту небольшую услугу насчет старых архивов "Лалалай". Тебе удалось найти хоть какую-то информацию о том пятнадцатилетнем парне со старой фотографии? Просто интересно, числился ли он там вообще». На том конце провода повисла пауза. Она была микроскопической, едва уловимой долей секунды. Обычный человек списал бы её на задержку сотового сигнала. Но в этой крошечной, оборвавшейся в тишине комнаты миллисекунде скрывалась целая бездна невидимой борьбы. А затем тишину снова заполнил её привычный, спокойный голос. — «Ох, Аква... ты даже не представляешь, на что ты меня обрек с этой своей "небольшой услугой"» — она тяжело, невероятно естественно и правдоподобно вздохнула, пускаясь в подробные, утомленные жалобы. — «Я выпросила у директора ключи от цокольного этажа под предлогом вживания в роль. Боже, если бы ты только видел это место! Там скрипучие, ржавые железные двери, которые еле открываются, и такая тяжелая, химическая пыль, что я кашляла без остановки добрых полчаса. У меня до сих пор першит в горле». Аква молча слушал, не перебивая. — «Я провела там целую вечность, сидя прямо на ледяном бетоне. Перерыла, кажется, сотни, если не тысячи этих старых, пожелтевших карточек стажеров. Это просто нескончаемый конвейер абсолютно скучной, бесполезной бюрократии, — в её голосе звучало искреннее раздражение актрисы, потратившей время на бессмысленную работу. — Имена, бесконечные имена людей, которые бросили занятия через месяц. Отчеты о посещаемости, от которых рябит в глазах. У меня все руки в старых чернилах...» Она продолжала нанизывать одну яркую, осязаемую, предельно бытовую деталь на другую. Запах черной плесени, гул неисправных люминесцентных ламп, холод, хрупкая бумага, рассыпающаяся в руках. Это обилие сенсорных, живых подробностей работало безупречно. Слово за словом, Аканэ виртуозно, с хирургической точностью выстраивала вокруг своего изначального открытия мягкую, абсолютно непробиваемую стену из бытовой рутины, за которой надежно и навсегда была похоронена правда о Хикару Камики. — «В общем, я пересмотрела абсолютно всё, что относилось к тому периоду» — её голос прозвучал с легким, извиняющимся выдохом, ставящим финальную, безупречную точку в этой гениальной лжи. — «Там нет ни одного упоминания безымянного пятнадцатилетнего парня с твоей фотографии. Либо он никогда официально не числился в списках "Лалалай", либо его личную карточку просто выбросили за ненадобностью много лет назад. Или его вообще там не было. Мне очень жаль, но этот архивный след оказался глухим тупиком». — «Я понял. Спасибо, что потратила на это столько времени» — он медленно прикрыл глаза, и в его ровном тоне не дрогнула ни одна нота, скрывая тяжелое, свинцовое разочарование, камнем упавшее на дно желудка. Схема на мониторе так и осталась пустой. — «Давай больше не будем об этих жутких, пыльных подвалах, хорошо?» — она не оставила повисшей тишине ни единой секунды, не дала его холодному разуму зацепиться за детали и начать анализировать сказанное. Её интонация плавно, с хирургической точностью изменилась, наполнившись такой теплой, искренней и по-домашнему уютной заботой, что это физически контрастировало с окружающим его мраком. — «Лучше скажи мне другое. Ты вообще ужинал сегодня? Только честно, Аква. Потому что если ты снова перебиваешься одним кофе, я клянусь, что прямо сейчас вызову такси и заставлю тебя съесть нормальную еду». — «Ужинал. Около восьми часов» — юноша тихо, едва слышно выдохнул, чувствуя, как туго натянутая ледяная пружина паранойи внутри него неожиданно начинает слабеть. — «Разогрел бэнто, которое оставила Мияко. Так что тебе не обязательно ехать сюда с ночной инспекцией». — «Ловлю на слове. Но я слишком хорошо тебя знаю, Аква. Что именно было в этом бэнто?» — в её голосе скользнула легкая, по-домашнему уютная смешинка, словно она пыталась подловить его на мелкой шалости. — «Если ты сейчас скажешь "рис и что-то мясное", я пойму, что ты врешь, и всё-таки вызову такси». — «Лосось на гриле. Слегка пересушенный» — юноша послушно поддался этой игре. Он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как ледяная струна напряжения внутри медленно ослабевает. — «И тамагояки. Мияко снова добавила туда слишком много сахара, так что на вкус это было скорее как десерт, чем как омлет. Ещё там были брокколи, к которым я не притронулся. Тебя устраивает такой уровень детализации?» — «Вполне» — на том конце провода раздался тихий, искренний смешок. Этот звук был таким простым, теплым и нормальным, что на какую-то долю секунды заставил Акву забыть о давящей темноте его комнаты и пустой схеме на мониторе. — «Прямо вижу, как ты жуешь этот сладкий омлет с абсолютно страдальческим лицом, но из вежливости съедаешь всё до крошки». — «Я ценю чужой труд» — уголки его губ едва уловимо дрогнули в темноте, складываясь в тень настоящей, не отрепетированной перед зеркалом улыбки. — «Вот и отлично. Тогда, пожалуйста, оцени и мой труд по удаленной заботе о тебе. Иди спать» — её тон стал чуть более строгим, но в этой строгости было столько нежности. — «Почисти зубы, поставь будильник, положи телефон экраном вниз подальше от кровати. И закрой наконец форточку. Я же знаю, что ты опять открыл окно настежь и вымораживаешь свою комнату до состояния склепа». — «Откуда ты... Хорошо. Я закрою» — он перевел взгляд на приоткрытое окно, из которого действительно тянуло сырым ночным холодом, и тихо выдохнул. В её мягком, ворчливом наставлении было столько живого, спасительного тепла. И от этого контраст между их милым, бытовым разговором и той чудовищной ложью, в которой они оба сейчас находились, бил под дых. Аква манипулировал ею, чтобы найти убийцу, а Аканэ только что посмотрела в глаза этому убийце и скрыла это, чтобы защитить Акву. Они оба стояли по колено в крови прошлого, но сейчас, в эту минуту, держались друг за друга через телефонную трубку, как два самых обычных подростка. — «Спокойной ночи, Аква. Удачи тебе завтра ». — «Спокойной ночи» — он нажал кнопку отбоя. Экран смартфона погас, окончательно погрузив край стола в непроглядную черноту. Мягкий, по-домашнему уютный голос Аканэ оборвался вместе с коротким электронным щелчком отбоя связи. И в ту же секунду на Акву всем своим колоссальным, сокрушительным весом обрушилась звенящая, ледяная тишина его комнаты. Этот резкий переход оказался почти физически болезненным. То искреннее человеческое тепло, которым был пропитан их разговор — её заботливое ворчание про открытую форточку, её тихий смешок из-за сладкого омлета, — теперь лишь безжалостно подчеркивало тотальное, удушающее одиночество, в котором он добровольно себя запер. Эхо нормальной жизни рассеялось, оставив его один на один с призраками прошлого. — «Прости меня, Аканэ...» — его шепот прозвучал в абсолютной пустоте глухо и надломлено, нарушая мертвенную тишину склепа. Он опустил голову, с силой вцепившись пальцами в край стола. — «Прости, что лгу тебе каждым своим словом». Осознание того, что он хладнокровно манипулирует единственным человеком, который искренне пытается его спасти, резануло по грудной клетке тупым ножом. Он закрыл глаза, позволяя этой вине терзать себя ровно одну, долгую секунду. А затем Аква сделал тяжелый, свинцовый выдох, выталкивая из легких остатки кислорода и того спасительного тепла, которое она ему подарила. Когда он снова поднял веки, мышцы его лица уже привычно окаменели, скованные контролем. В тусклом синем свете дисплея его черты заострились, превратившись в непроницаемую маску палача. Тепло было роскошью. Одиночество было его единственным верным союзником в надвигающейся войне Синее, мертвенное свечение монитора отражалось в расширенных зрачках Аквы, безжалостно вымывая из них последние крохи человеческого тепла, оставленного голосом Аканэ. Он сидел абсолютно неподвижно, глядя на пустую ячейку в самом центре красной паутины связей на экране. И именно в эту секунду, в этой звенящей тишине, его накрыло пугающе ясным, безжалостным осознанием. (Мысли Аквы) «Всего две недели... Каких-то жалких четырнадцать дней назад всё было совершенно иначе». Перед мысленным взором, как кадры из чужого, старого фильма, вспыхнули короткие обрывки недавнего прошлого. Уроки в школе, чтение сценариев, неловкие, но теплые разговоры с Аканэ. Тот короткий, обманчивый период, когда он позволил себе непозволительную роскошь — он почти поверил, что может быть просто Аквой Хошино. Обычным старшеклассником. Начинающим актером, у которого есть право на нормальное будущее, не измазанное чужой кровью. Он на мгновение забылся, убаюканный этой светлой, комфортной рутиной. Он почти убедил себя, что заслужил эту иллюзию мира. — «Какой же я наивный идиот...» — прошептал он сквозь стиснутые зубы, и его голос сорвался на глухой, самодовольный и желчный смешок, от которого мороз пробирал по коже. Он медленно провел ладонью по бледному лицу, словно физически сдирая с себя эту слабую, человеческую маску. Нормальная жизнь оказалась лишь тонким, хрупким льдом над бездонной черной пропастью. И стоило ему сделать один шаг, стоило запустить механизм шоу Танаки и отправить Аканэ копаться в архивах, как этот лед с оглушительным треском проломился, увлекая его обратно на дно. (Мысли Аквы) «Месть никуда не уходила. Она всё это время дышала мне в затылок, ждала, пока я потеряю бдительность. Нельзя быть мстителем наполовину. Нельзя играть в обычного подростка днем, а ночью искать убийцу собственной матери. Эта тьма сожрет всё». Снова плел многослойную паутину из лжи. Снова ломал психику единственных людей, которым был небезразличен: отрезал от себя Кану, манипулировал Руби, хладнокровно использовал Аканэ как радар. Вся та светлая подростковая возня осталась на другом берегу, бесконечно далеко. Он добровольно шагнул обратно в мясорубку своего расследования. Аква потянулся к компьютерной мыши. Раздался сухой, пластиковый щелчок. Курсор скользнул по экрану, открывая новую, бесконечную базу данных театральных кастингов. Черная звезда в его глазу вспыхнула холодным, беспощадным светом, окончательно выжигая в душе тоску по нормальной жизни. Призрак Хикару Камики, даже оставаясь безымянным на его мониторе, уже выиграл эту битву, затащив Акву в свой персональный ад. Аква разблокировал телефон, игнорируя ноющую боль в уставших глазах. Ему нужно было найти старый скриншот переписки с одним из журналистов, чтобы сопоставить даты — идеальное, механическое оправдание для того, чтобы не идти спать. Его большой палец скользнул по экрану галереи, но, онемевший от усталости, совершил ошибку. Клик пришелся на миллиметр правее нужной папки. Вспышка света. На весь экран смартфона открылась случайно сохраненная мессенджером фотография. С экрана на него смотрела Кана Арима. Это был глупый, случайный кадр с одной из старых репетиций: она возмущенно дула щеки, скрестив руки на груди, но в её глазах плясали те самые, искренние и теплые искорки, которые она приберегала только для него. Дыхание Аквы оборвалось. На него, пробивая все выстроенные барьеры, обрушилась острая, невыносимая тоска. Глухое, свинцовое чувство вины сдавило горло, а там, где раньше была их связь, вспыхнула пульсирующая фантомная боль. Ему захотелось провести пальцем по экрану, коснуться её лица. (Мысли Аквы) «Нет». Аква с яростным, почти физическим усилием вдавил кнопку блокировки. Экран мгновенно почернел, обрывая зрительный контакт. Он швырнул телефон на стол, словно тот обжигал руки. (Мысли Аквы) «Забудь. Это пройденный этап. Моя холодность — это её единственный щит. Если я позволю себе слабость, если подпущу её ближе, моя тьма сожрет её, как сожрала маму. Месть — это путь в один конец. Он требует абсолютного, стерильного одиночества». Он заставил себя поверить в это. Он с остервенением утрамбовывал свои чувства к Кане на самое дно сознания, заливая их бетоном холодного расчета. Но это насильственное, жестокое подавление собственных эмоций дало фатальный сбой. Психологическая броня, не выдержав колоссального внутреннего давления, пошла трещинами. И сквозь эти трещины из самых глубоких, темных недр подсознания агрессивно и властно вырвалась личность доктора Горо. Голова Аквы дернулась. В висках застучало с такой силой, что перед глазами поплыли красные круги. «Думаешь, ты сможешь защитить их, просто отвернувшись?» — циничный, искаженный травмой голос мертвого акушера безжалостно зазвучал прямо в его черепе. — «Ты никого не спас тогда. Ты не спасешь никого и сейчас. Вспомни его». В голове Аквы начали бесконтрольно пульсировать рваные, ослепляющие флешбэки. Больничная палата. Запах антисептиков. Капли крови на полу прихожей. И та самая фотография из «Лалалай». Внутренний голос Горо с садистским упоением вытаскивал на свет образ того пятнадцатилетнего парня. Мальчишки стоящего рядом с Ай. Тени, которая бесшумно, как призрак хищника, скользила совсем рядом с сияющей Ай. Того, кто всё просчитал. Того, кто дергал за ниточки. Аква судорожно согнулся пополам, упираясь локтями в колени и впиваясь пальцами в собственные волосы. Его накрыла полномасштабная, удушливая паническая атака. Грудную клетку сдавило железными тисками, легкие отказывались принимать кислород. Аква тяжело, прерывисто хватал ртом воздух, чувствуя, как по спине градом катится ледяной пот. Липкий, первобытный ужас перед этим безликим, всемогущим монстром из прошлого парализовал его волю. Чтобы окончательно не сойти с ума в этой темноте, Аква начал отчаянно, как утопающий за соломинку, цепляться за недавнюю ложь Аканэ. (Мысли Аквы) «Дыши... просто дыши... Аканэ сказала, что там ничего нет. Скучные, пустые архивы. Стопки бесполезных карточек. Она ничего не нашла! Она гениальный профайлер, если бы он там был, она бы его вычислила! Это просто случайность... Да, просто ошибка. Сбой в расчетах. Этот парень на фото — обычный статист. Совпадение. Пустое место, которое я сам наделил властью в своей больной голове. Его не существует...» Он повторял это как мантру, раскачиваясь на стуле, изо всех сил рационализируя свой страх, умоляя свой собственный мозг поверить в эту спасительную ложь. Внезапно тихий, протяжный скрип дверных петель разрезал темноту комнаты. Аква резко, как от удара током, вскинул голову. Дверь приоткрылась, и на пороге, в образовавшейся мягкой полосе желтого света из коридора, стояла Руби. Она была одета в свою любимую, уютную пушистую пижаму. В руках девушка осторожно держала керамическую кружку, от которых поднимался густой, ароматный пар теплого какао без сахара. Мышечная память сработала быстрее, чем парализованный страхом разум. Пальцы Аквы молниеносно, на голом автомате сомкнулись на компьютерной мыши. Раздалась серия быстрых, лихорадочных щелчков, и все открытые вкладки — фотографии улик, схемы связей, пустые ячейки расследования — мгновенно схлопнулись, прячась в недрах жесткого диска. На экране монитора осталась светиться лишь безобидная, нейтральная заставка рабочего стола. — «Ты всё ещё не спишь, брат?» — её голос прозвучал с идеальной, мягкой интонацией заботливой, слегка наивной младшей сестры. Она сделала шаг в полумрак комнаты, безупречно отыгрывая эту роль: чуть склоненная набок голова, сонная, теплая улыбка и ни капли той расчетливой, холодной стервы, которая часами ранее ломала Кану на репетициях. Она была само воплощение домашнего уюта — девушка, которая просто увидела свет под дверью и пришла проведать своего уставшего брата-трудоголика. — «Я увидела полоску света из коридора» — она подошла ближе, осторожно ставя одну из дымящихся керамических кружек на свободный край его стола. — «Подумала, что ты опять засиделся за своими скучными школьными конспектами. Решила, что тебе не помешает перерыв». Густой, успокаивающий аромат свежезаваренного горячего чая с травами мгновенно заполнил затхлое, пропитанное паникой пространство комнаты. Этот простой, осязаемый запах, помноженный на мягкий тембр её голоса и тепло, исходящее от кружки, сработал как мощнейший якорь. Он грубо, спасительным рывком вытащил Акву из затягивающей, кровавой петли ПТСР. Искаженный шепот доктора Горо захлебнулся и смолк. Аква судорожно, со свистом выдохнул сквозь сжатые зубы, чувствуя, как спадает невидимая железная удавка с его шеи. Он моргнул, и красные круги перед глазами медленно растворились. Бешеный, болезненный стук сердца в ушах начал стихать, пульс выравнивался, возвращаясь к нормальному ритму. Призрак безымянного пятнадцатилетнего убийцы отступил обратно во тьму подсознания, не выдержав столкновения с живой, безопасной реальностью, которую принесла с собой Руби. — «Да... просто пытался доучить пару сложных реплик на завтра» — произнес он. Его голос всё ещё звучал немного хрипло после подавленной панической атаки, но он уже вернул себе привычную, ровную интонацию. Аква обхватил горячую кружку обеими руками, впитывая её тепло, и поднял взгляд на сестру, чувствуя, как ледяная броня контроля снова надежно смыкается вокруг его разума. — «Спасибо за какао, Руби. Но тебе тоже следовало бы уже спать.Айдолам нужно хорошо выспаться для продуктивности». — «Знаешь, когда абсолютно всё идет точно по плану, спать почему-то совсем не хочется» — произнесла девушка с легкой, почти мечтательной полуулыбкой, задумчиво глядя в в сторону. Её слова прозвучали невинно, как обычная ночная болтовня, но в них таился, недоступный брату двойной смысл. Она перевела взгляд на Акву и чуть прищурилась. В тусклом свете настольной лампы было прекрасно видно, насколько неестественно пряма его спина. Каждая мышца в его теле была сжата до состояния натянутой стальной струны, готовой в любой момент лопнуть с оглушительным звоном. — «Ты весь дрожишь от напряжения...» — её голос внезапно смягчился, наполнившись такой нежной, искренней и обеспокоенной теплотой, что она растопила бы лед в сердце любого. Руби осторожно поставила свою кружку на край стола, подошла к креслу Аквы со спины и ласково положила ладони ему на плечи. — «У тебя мышцы твердые как камень. Давай я немного разомну тебе затекшую шею? Тебе нужно расслабиться перед завтрашним днем, хотя бы на минуту». Аква, абсолютно доверяющий своей безупречной системе маскировки и уверенный в том, что полностью контролирует ситуацию, коротко кивнул. Он позволил себе эту минутную слабость, но его пальцы на автомате совершили быстрое, заученное движение мышью. Активное окно браузера с красными нитями расследования мгновенно свернулось, а на его месте развернулась нейтральная, фальшивая вкладка — скучная, громоздкая статья об особенностях освещения на съемочной площадке. Идеальное алиби для юного актера. Мягкие, теплые пальцы Руби начали умело массировать основание его шеи, медленно разминая спазмированные узлы мышц. Аква прикрыл глаза, чувствуя, как убаюкивающее тепло её рук постепенно снимает остатки ПТСР. Он позволил себе выдохнуть, его бдительность притупилась ровно на ту долю секунды, которая была ей нужна. Начав массаж, Руби чуть подалась вперед. А затем произошло то, что со стороны выглядело как внезапная, неловкая и абсолютно естественная неуклюжесть уставшей девушки. Она резко перенесла вес тела и её локоть с глухим стуком врезался в стоящую на краю стола кружку. Керамика покачнулась, и кружка с обжигающим кипятком стремительно полетела прямо на открытую клавиатуру дорогого ноутбука. Но в эту же самую микросекунду, пока всё внимание Аквы было перехвачено падающей кружкой, пальцы левой руки Руби, якобы инстинктивно пытающиеся опереться о стол, намеренно, хирургически точно и жестко прожали комбинацию клавиш на клавиатуре — шорткат «Task View». Экран ноутбука мгновенно отозвался: все свернутые окна и скрытые рабочие столы плавной анимацией разъехались по экрану, открывая всю подноготную системы. Взрыв адреналина ударил Акве в голову, мгновенно замедляя время. Инстинкты, натренированные годами паранойи, сработали быстрее человеческих возможностей. Он продемонстрировал поистине нечеловеческую, звериную реакцию: его левая рука метнулась вперед и на лету, буквально в сантиметре от беззащитных клавиш, намертво перехватила керамическую кружку. Крутой кипяток плеснул через край, обжигая костяшки пальцев, но одновременно с этим его правая рука с чудовищной силой ударила по крышке ноутбука. Раздался громкий, сухой пластиковый хлопок. Экран погас, захлопнувшись прямо посреди начавшейся анимации интерфейса. Аква сидел в кресле, тяжело, загнанно дыша, сжимая в левой руке спасенную кружку. Кожа на обожженных пальцах стремительно краснела, отвечая пульсирующей болью, но внутри него бушевал ураган колоссального, триумфального облегчения. Он успел. Он был абсолютно, железобетонно уверен в том, что его скорость спасла его секреты. За те сотые доли секунды, пока крышка падала вниз, человеческий глаз физически не мог бы сфокусироваться и прочитать размытый мелкий шрифт на схлопывающихся окнах. — «Аква! О боже мой, прости, прости меня пожалуйста!» — девушка испуганно отскочила назад, вжавшись спиной в шкаф. Её голос натурально задрожал от паники, срываясь на высокие, плаксивые ноты. Она прижала обе ладони к губам, и в её расширенных глазах мгновенно заблестели слезы искреннего, суетливого испуга. — «Я такая неуклюжая дура! Ты обжегся?! Покажи руку, я сейчас же сбегаю на кухню за мазью от ожогов и полотенцем, я всё вытру, прости!» — «Не нужно суетиться. Ничего страшного не произошло» — сухо и резко процедил он, морщась от жгучей боли в руке. Раздражение в его голосе было подлинным, но оно служило отличной маской для его внутреннего спокойствия. Он отставил кружку подальше и бросил на сестру строгий, усталый взгляд. — «Ожог пустяковый, а ноутбук я успел закрыть. Просто иди спать, Руби. Ты устала и валишься с ног. Мне нужно переодеться, и я тоже лягу. Спокойной ночи». — «П-прости еще раз... Спокойной ночи, братик...» — всхлипнула она, виновато опустив голову, и, попятившись, послушно выскользнула в коридор. Дверь за её спиной тихо, с мягким металлическим щелчком закрылась, оставляя Акву в безопасном полумраке его комнаты, свято верящего в свою очередную победу. В коридоре было пусто. Как только щеколда встала на место, плечи Руби мгновенно расслабились, а фальшивые слезы испуга испарились с ресниц без следа. Плаксивая, виноватая маска стекла с её лица, уступив место абсолютно холодному, хищному и опасному выражению. Аква недооценил одну критически важную деталь. Он мерил её возможности мерками обычного человека. Но Руби Хошино была гениальной танцовщицей и айдолом, чье тело было натренировано до запредельных показателей. Её феноменальное периферийное и динамическое зрение позволяло ей безошибочно выхватывать лица зрителей в темноте концертного зала, находясь в движении под слепящими вспышками стробоскопов. Для неё той микросекунды анимации «Task View», пока крышка стремительно летела вниз, хватило с огромным, избыточным запасом. Время для неё остановилось. Её глаза, как высокоточные объективы, мгновенно сфокусировались на самом крупном шрифте раскрывшихся плиток скрытого рабочего стола. В полутьме коридора губы Руби медленно растянулись в пугающей, удовлетворенной улыбке. Она четко, побуквенно, словно это было высечено в её памяти, прочитала заголовок того самого окна, которое её брат так отчаянно пытался скрыть: «Архивы группы Лалалай». *** Комната Руби тонула в густой, непроницаемой темноте. Девушка сидела на кровати, подтянув колени к груди, и её лицо, с которого окончательно слезла маска испуганной, заботливой младшей сестренки, теперь напоминало застывшую алебастровую статую. Этот пугающе спокойный, взрослый профиль освещался лишь мертвенным, холодным светом экрана смартфона. В её глазах, прикованных к дисплею, неярко, но угрожающе мерцали две черные звезды. (Мысли Руби) «Лалалай. Театральная труппа. Аква бы ни за что не стал так рисковать своими данными ради праздного любопытства. Если мой гениальный, параноидальный брат копает их архивы с таким отчаянным рвением, значит, именно там спрятан ключ. Там зарыт либо сам убийца мамы, либо тот, кто держит ниточку, ведущую к нему». Руби не собиралась взламывать запароленный ноутбук Аквы — это было слишком грубо и рискованно. Вместо этого она решила использовать украденное ключевое слово, чтобы пойти по его следам в открытых источниках. У неё было то, чего не было у обычных интернет-сталкеров: абсолютное, доскональное знание хронологии жизни собственной матери. Её большие пальцы быстро и бесшумно залетали по клавиатуре, вбивая запросы в поисковик. Она начала методично, безжалостно скрещивать официальную историю театра «Лалалай» с годами наибольшей активности Ай Хошино. Экран смартфона отражался в её зрачках бесконечной лентой старых веб-страниц, оцифрованных театральных программок пятнадцатилетней давности, забытых интервью и архивных рецензий. Руби интересовали не актеры. Актеры приходят и уходят. Ей нужен был костяк — те, кто управлял процессами за кулисами. Она искала, за какую именно ниточку мог потянуть Аква и кто из людей той эпохи до сих пор остался на плаву в жестоком мире индустрии. Она с ледяной концентрацией просеивала длинные списки старых режиссеров постановщиков, кураторов и сценаристов. Большинство из них давно ушли на пенсию, спились или навсегда покинули шоу-бизнес. Пока её взгляд не зацепился за одну конкретную строчку. Скроллинг резко остановился. Руби чуть прищурилась, вчитываясь в короткую биографическую справку на экране. Масанори Игараси. (Мысли Руби) «Постановщик. Продюсер. Возраст сходится. Статус в индустрии... всё еще активен. Но главное не это». Она открыла список его прошлых работ и начала сверять даты. Пазл в её голове складывался с пугающей, идеальной точностью. В ту самую эпоху «золотого века» театра Лалалай, ровно пятнадцать лет назад, этот человек — он был одним из ключевых звеньев разгадки. Он активно участвовал в постановках и курировал совместные воркшопы. Его график работы в театре пересекался с труппой Лалалай как раз в те самые месяцы, когда в этих стенах, согласно её расчетам, должна была появляться Ай. Руби медленно провела кончиком языка по пересохшим губам. Дыхание в тихой комнате стало чуть глубже. Масанори Игараси не был просто случайным именем из интернета. Он был прямым, живым свидетелем той эпохи. Человеком, который стоял за кулисами, когда мама выходила на эту сцену. А значит, он неизбежно знал, видел и помнил тех, кто крутился вокруг нее в то время. Пальцы Руби стремительно вбили имя «Масанори Игараси» в поисковую строку, желая выяснить, какой властью этот человек обладает сегодня. Результаты вывалились на экран сплошным потоком громких заголовков. Игараси давно перерос пыльные театральные подмостки. Теперь он был живым классиком, знаменитым кинорежиссером. Сеть пестрела грязными, замятыми слухами о его отвратительной репутации извращенца, использующего кастинги для удовлетворения собственных прихотей, но индустрия лицемерно закрывала на это глаза — просто потому, что каждый его фильм становился абсолютным, признанным шедевром. Но взгляд Руби проигнорировал скандальные статьи. Она вцепилась в самый свежий, недавно опубликованный пресс-релиз: «Знаменитый режиссер Масанори Игараси станет почетным гостем и звездным скаутом на крупнейшем весеннем айдол-фестивале @JAM в мае». Руби замерла, вчитываясь в эти строчки. Холодный, расчетливый ум начал выстраивать безжалостную логическую цепочку. (Мысли Руби) «К фигуре такого колоссального масштаба невозможно просто подойти на улице или за кулисами. Я не могу написать ему в соцсетях или подстеречь у студии — армия личных менеджеров и телохранителей даже на пушечный выстрел не подпустит к нему сумасшедшую малолетку из интернета с вопросами о событиях пятнадцатилетней давности. Мне нужен легальный, прямой и неоспоримый статус. Мне нужен доступ в самую закрытую VIP-зону фестиваля». Но чтобы оказаться в поле зрения Игараси на @JAM на равных правах, B-Komachi должны получить официальное приглашение в лайнап. А туда зовут исключительно топов индустрии. Элиту. Или тех, кто прямо сейчас находится на самом пике вирусного, разрывающего тренды хайпа. И именно в эту секунду в голове Руби с оглушительным, кристально чистым щелчком окончательно и безупречно сомкнулись все детали её грандиозного плана. Жестокое телевизионное шоу Масаи Танаки. Кабальный контракт, подписанный Мияко словно на крови. Ежедневные издевательства в репетиционном зале и сломанная, доведенная до нервного срыва Кана. Всё это внезапно обрело абсолютно четкий, математически выверенный смысл. (Мысли Руби) «Если мы просто выступим мило — мы сгнием в безвестности. Но если мы выйдем на сцену этой телевизионной мясорубки Танаки и не просто выживем... если мы разорвем их шаблоны в клочья, станцуем на их правилах и станем самой обсуждаемой,взрывной группой страны, то организаторы @JAM сами приползут к нам. Они будут умолять нас выступить на их сцене». Руби медленно опустила телефон. Большой палец с силой вдавил кнопку блокировки. Экран погас, вновь погрузив комнату в абсолютную, непроглядную темноту. Но в этой темноте теперь отчетливо и безжалостно горели её глаза. В них больше не было ни капли детской наивности или страха перед завтрашним днем. Только сфокусированный, мертвенно-спокойный взгляд который только что ясно увидел кратчайший путь к горлу своей жертвы. [Настал день прямого эфира] Закулисье национальной телестудии напоминало адский котел. Воздух в тесных коридорах и общей гримерке был настолько густым и тяжелым, что каждый вдох давался с трудом. Он насквозь пропитался токсичной, тошнотворной смесью: запахом жженого лака для волос, взвесью осыпающейся театральной пудры и едким, кислым душком чужого холодного пота. Агрессивный, слепяще-белый студийный свет бил прямо в глаза, не оставляя спасительных теней. Вокруг непрерывным, смазанным потоком носился безликий технический персонал с планшетами наперевес. Ассистенты режиссера срывали голоса, выкрикивая тайминги и ругательства. Никому в этой телевизионной мясорубке не было дела до комфорта или нервов гостей — здесь они были просто расходным материалом, куском мяса, брошенным на съедение рейтингам. Техники, с лицами, не выражающими ничего, кроме профессионального равнодушия, грубо и быстро закрепляли на телах участниц B-Komachi индивидуальные кардиомониторы. Холодные, жесткие датчики, прижатые к голой коже под сценическими костюмами, служили физическим, парализующим напоминанием: сегодня ни одна их эмоция не останется тайной. Каждое биение их сердец, каждый предательский скачок пульса от животного страха сейчас будет в реальном времени транслироваться на всю страну. Кана сидела перед ярким гримерным зеркалом. Её лицо было белее мела, а пальцы вцепились в пластиковый край стола с такой сверхчеловеческой силой, что костяшки побелели и едва не хрустели. Она физически задыхалась от паники. Титул «Центра» группы, за который она так отчаянно боролась, теперь давил на её хрупкие плечи многотонной бетонной плитой. Кана с ужасом понимала: если она сегодня сломается, если облажается перед Танакой на национальном ТВ, она утянет на самое дно не только себя, но и всю группу. Их карьеры закончатся сегодня. Ей хотелось вскочить и со слезами сбежать из этой студии, спрятаться там, где её никто не найдет. Только глухая, упрямая злость на издевательства Руби и то недавнее, колючее сообщение от Аканэ Курокавы — её единственный, спасительный якорь нормальности — насильно удерживали Кану на этом стуле. У соседнего зеркала ситуация была не менее катастрофичной. Мем-чо маниакально, трясущимися руками наносила на лицо слой за слоем плотную пудру, отчаянно пытаясь зашпаклевать кожу. Её накрывал липкий, парализующий страх. Формат жестокого шоу Танаки подразумевал безжалостные макро-съемки лиц участниц в сверхвысоком разрешении 4K прямо во время самых стрессовых и каверзных вопросов. Мем-чо с ужасом понимала, что эти телевизионные объективы — не камеры смартфона, их невозможно обмануть интернет-фильтрами или удачным ракурсом. Миллионы зрителей в прямом эфире увидят каждую микроскопическую морщинку под её глазами. Её главная, тщательно оберегаемая тайна — реальный возраст — будет публично и жестоко вскрыта, превратив её в посмешище. И на фоне этих двух парализованных ужасом девушек третья участница выглядела как сюрреалистичный эпицентр неадекватного, гиперактивного веселья. — «Ой, простите! Я, кажется, опять уронила эту тяжелую штучку!» — звонко, до звона в ушах, смеялась Руби, выронив из рук пластиковый реквизит прямо под ноги проходящему звукорежиссеру. Она порхала по гримерке, раздражая всех вокруг, и без умолку щебетала с хмурыми, спешащими техниками о клубничных пирожных, которые видела в буфете, и о новых оттенках макияжа. Руби ювелирно, без единой фальшивой ноты отыгрывала роль красивой, но абсолютно пустоголовой и наивной айдол-куклы, которая вообще не понимает, куда и зачем она попала. Персонал студии и дежурящие в коридоре редакторы Танаки смотрели на неё с брезгливым, откровенным снисхождением. Они переглядывались и усмехались, уже мысленно вычеркнув эту гиперактивную блондинку из списка серьезных угроз. Но они не видели её глаз. Глубоко под этой пластиковой маской раздражающей идиотки Руби Хошино сохраняла абсолютное, ледяное спокойствие. Она знала фундаментальное, самое жестокое правило шоу-бизнеса которому её научил Ичиго: чем глупее, слабее и безобиднее ты кажешься стервятникам до команды «Мотор», тем более сокрушительным, шокирующим и вирусным будет твой удар, когда ты перевернешь их стол в прямом эфире. Каблуки Мияко выбивали глухой, нервный ритм по дешевому линолеуму. Она безостановочно меряла шагами тесный, душный угол гримерки, физически не в силах просто усидеть на месте, пока вокруг разворачивался этот телевизионный хаос. Тонкий металлический корпус рабочего планшета врезался в ладони — она сжимала его с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Для снующих мимо гримеров и техников она отчаянно пыталась сохранить монолитный внешний фасад холодного, всё контролирующего продюсера, но под этой строгой маской у неё внутри всё обрывалось в ледяную пустоту. Она остановилась, бросив тяжелый взгляд в сторону зеркал. Картина перед ней разрывала сердце. Кана, сжавшаяся на стуле, задыхалась от невидимой бетонной плиты паники, её лицо было белее студийных софитов. Рядом Мем-чо дрожащими, непослушными руками наносила очередной слой пудры, находясь на грани настоящего нервного срыва. Материнские инстинкты Мияко вопили, скреблись в грудной клетке, умоляя её плюнуть на рейтинги. Схватить своих девочек за руки, растолкать плечами персонал и увести их прочь из этой проклятой студии, спрятать от безжалостных объективов Танаки. Но вместо спасительного действия она чувствовала лишь удушливое, парализующее бессилие. (Мысли Мияко) «Я ничего не могу сделать. Именно моя рука, моя собственная подпись на том чертовом контракте добровольно отправила их на этот эшафот». Сглотнув едкую горечь вины, Мияко перевела взгляд на третью участницу. И от этого зрелища по её спине пробежал неприятный, колючий холодок. На фоне всеобщей, осязаемой паники Руби выглядела как инородное, сюрреалистичное пятно. Она громко, гиперактивно хихикала, роняла реквизит и вела себя как капризный ребенок в парке аттракционов. В то время как телевизионщики с презрением видели в ней лишь пустоголовую, безобидную дурочку, Мияко видела совсем иное. Знающая страшную правду из их недавнего разговора в ночном такси, президент агентства наблюдала пугающую, абсолютно хладнокровную игру. Мияко с внутренним содроганием осознавала, насколько виртуозно, безупречно и страшно эта шестнадцатилетняя девочка умеет лгать, натягивая на себя маску наивности, чтобы усыпить бдительность хищников. Женщина с трудом сглотнула жесткий ком, подступивший к горлу. Воздух в гримерке стал невыносимо тяжелым. На карту сейчас было поставлено абсолютно всё, без права на малейшую ошибку: выживание их маленького Strawberry Productions, которое не переживет публичного уничтожения, карьеры трех измученных девочек и, самое страшное, — нераскрытая тайна детей Ай Хошино. Мияко прикрыла глаза, крепче впиваясь пальцами в планшет. В этом густом, пропитанном лаком и страхом воздухе ей оставалось только одно. До боли в плотно сцепленных зубах, до нервной дрожи в коленях молиться всем безжалостным богам шоу-бизнеса, чтобы безумный план Руби по захвату контроля над этим эфиром сработал. И чтобы их жизни окончательно не рухнули в бездну в ту самую секунду, когда режиссер крикнет команду «Мотор». Руби подошла к Кане и положила руки ей на плечи, слегка сжимая их. — «Сэнпай! Ну не хмурься!» — пропела она сладко. — «У тебя морщинки появятся, и тогда Мем-чо придется делиться с тобой тональником!» Кана дёрнулась, сбрасывая её руки. Кана — «Отвали, Руби. Я пытаюсь сосредоточиться. Это не школьный утренник» Руби хихикнула, ничуть не обидевшись. — «Конечно не утренник! На утреннике не дают такие вкусные печеньки!» — она наклонилась к самому уху Каны, и её голос на секунду стал тише, но всё ещё оставался в рамках образа "наивной дурочки". — «Знаешь, мне говорили, что если страшно — надо просто представить, что все зрители — это овощи на грядке например Кенджиро похож баклажан» Кана фыркнула, против воли расслабляя плечи. Сравнение грозного ведущего с баклажаном было настолько нелепым, что градус паники немного спал. В этот момент дверь гримёрки резко распахнулась. На пороге возник ассистент режиссёра — молодой парень с гарнитурой и папкой, выглядевший так, будто не спал неделю. Он окинул их беглым, пренебрежительным взглядом. — «"B-komaci"?» — бросил он, даже не глядя им в глаза. — «Выход через пять минут. Ждёте за кулисами. И ради бога, не тупите. У нас прямой эфир, каждая секунда стоит денег» Его тон был как ущелье плетью. "Знайте своё место, интернет-выскочки". Мем-чо замерла с пуховкой в руке. Кана побледнела ещё сильнее. Мияко шагнула вперёд, чтобы ответить, но Руби опередила её. Она подскочила к ассистенту, сияя ослепительной улыбкой, и... споткнулась на ровном месте. — «Ой!» — пискнула она, хватаясь за косяк двери, чтобы не упасть, и роняя печенье прямо на ботинки ассистента. Парень отшатнулся, глядя на крошки на своей дорогой обуви. — «Ты что творишь?!» Руби выпрямилась, делая большие, испуганные глаза. — «П-простите! Я такая неуклюжая!» — она молитвенно сложила руки. — «Просто вы такой строгий и важный, я аж коленки подогнулись! Мы будем стараться! Честно-честно! Мы не будем тупить, мы будем... э-э... острыми!» Ассистент посмотрел на неё как на умалишенную. Красивую, но абсолютно тупую девчонку. Его раздражение сменилось презрительной жалостью. — «Ладно... просто идите за мной. И смотри под ноги, "острая"». Он развернулся и пошёл по коридору. Руби обернулась к девочкам и подмигнула. На её лице не было ни капли смущения. — «Ну что, овощи ждут!» — весело скомандовала она. Кана поднялась, глубоко вздохнув. — «Ты невыносима, Руби... Но я теперь так зла на твою неуклюжесть, что забыла бояться» Руби улыбнулась ей в спину. Её рука скользнула в карман, (Мысли Руби) «Шоу начинается» Они шли по узкому техническому коридору, ведущему к кулисам. Звуки из студии — бодрая музыка заставки, голос ведущего — становились всё громче, нарастая, как шум прибоя перед штормом. Кана смотрела на этот прибор на своём указательном пальце, как на наручники. — «Жмёт...» — пробормотала она, пытаясь поправить клипсу. — «Почему она так сильно жмёт? Кровь же не будет поступать». — «Это чтобы считывать пульс точнее, Кана-тян» — отозвалась Мем-чо, хотя её собственный голос дрожал. Она нервно проверяла свой датчик. — «Главное — не махать руками слишком сильно, а то сигнал пропадёт». Они остановились у самого выхода. Тяжёлая чёрная портьера отделяла их от слепящего света софитов. Руби, стоявшая первой, вдруг обернулась. В полумраке закулисья её глаза блестели лихорадочным, предвкушающим блеском. Она выглядела абсолютно спокойной, но это было спокойствие затаившейся кобры перед броском. — «Кстати...» — проронила она легко, словно вспомнила о незначительной мелочи. — «Есть ещё одна вещь, о которой вы должны знать». Кана подняла на неё настороженный взгляд. Внутри у неё всё сжалось. Этот тон Руби она уже знала — за ним всегда следовала катастрофа. — «Какая вещь?..» — спросила она севшим голосом. Руби сделала шаг к ним, сокращая дистанцию до интимного шёпота. — «Обычно на этом шоу к айдолам относятся... снисходительно» — начала она, поправляя локон Мем-чо. — «Задают вопросы про любимую еду, про парней, про мелкие неудачи. Чтобы девочки могли мило посмеяться и поплакать». Она улыбнулась, и эта улыбка была острой, как лезвие. — «Но я попросила Танаку не делать нам поблажек». В коридоре повисла оглушительная тишина, перекрывающая даже шум из зала. Мем-чо застыла с открытым ртом. Глаза Каны округлились, в них плеснулся чистый, неразбавленный ужас. — «Ч-что?..» — выдавила она. — «Я сказала ему, что мы не такие, как остальные. Что мы не боимся правды. Поэтому...» — она наклонилась к самому уху Каны, обжигая её ледяным шёпотом. — «Вопросы будут жёстче, сэнпай. Намного жёстче, чем обычно. Он обещал мне вывернуть нас наизнанку. Он будет копать в самое грязное бельё». Кана почувствовала, как земля уходит из-под ног. Кровь отхлынула от лица. — «Ты... ты сумасшедшая?!» — прошипела она, хватая Руби за плечо. — «Ты подставила нас?! Зачем?!» Руби не отшатнулась. Она накрыла руку Каны своей ладонью и мягко, но с силой убрала её со своего плеча. — «Потому что бриллианты рождаются только под давлением, Кана-тян» — ответила она с фанатичным блеском в глазах. — «Если мы выживем сегодня — мы станем легендами. А если нет... значит, мы этого не стоили». Ассистент — «Пошли! Пошли! Выход!» — замахал руками он, подталкивая их в спины. У Каны не было времени ни на крик, ни на побег. Руби уже шагнула в свет, мгновенно меняя лицо на сияющую, приветливую маску айдола. Она тянула их за собой в эту бездну. Кана сделала судорожный вдох, чувствуя, как датчик на пальце пульсирует в такт её бешеному сердцу. Тяжелые звукоизоляционные двери с глухим щелчком захлопнулись за спинами девушек, отсекая спасительный шум коридора. Перед ними раскинулась холодная, стерильная съемочная площадка, больше похожая на промышленный ангар. Воздух здесь был сухим и искусственным, пропитанным запахами нагретого пластика, изоленты и старой пыли, въевшейся в поролон акустических панелей. Под высоким черным потолком монотонно гудели мощные вентиляторы серверов и подвесные осветительные фермы. Декорации, стилизованные под ледяную пещеру, вблизи оказались грубой конструкцией из крашеного пенопласта и стекловолокна. Но холодный неоновый свет, выставленный с хирургической точностью, выхватывал нужные грани, создавая в объективах безупречную иллюзию. Между фальшивыми сталагмитами бесшумно скользили тяжелые телескопические краны. Закрепленные на них массивные камеры напоминали бездушных черных насекомых, перемигивающихся красными индикаторами записи. За толстым стеклом аппаратной на втором ярусе смутными тенями маячили режиссеры и операторы пультов. — «Участницы, садитесь на стулья» — Скомандовал сухой, искаженный статикой голос из динамиков. Кана сглотнула вязкую слюну, послушно находя на глянцевом, села на стилизованный под интерьер ледяной трон. Её ладони покрылись холодной испариной. (Мысли Каны) «Если мы сегодня опозоримся... если этот ублюдок вытащит на свет хоть одну грязную тайну, я убью тебя, Руби. Клянусь, если мы переживем этот эфир, я придушу тебя прямо в гримерке». На площадку вышел Кенджиро Сато. Ведущий двигался плавно, с отработанной годами безупречной грацией. Его темно-синий костюм сидел идеально, без единой лишней складки. — «Рад приветствовать вас, B-Komachi! Вы сегодня просто очаровательны!» — Его голос обволакивал, звучал бархатно, насыщенно и успокаивающе, резонируя от стен студии. Он улыбался так, словно они были его старыми, добрыми друзьями. — «Стоп, техническая на третьей камере, кабель фоллоу-фокуса отошел» — Внезапно рявкнул режиссер в громкоговоритель. В ту же секунду располагающая улыбка сползла с лица Кенджиро. Мышцы его лица мгновенно расслабились, губы сжались в бледную, тонкую линию. Он молча сунул руки в карманы брюк, перенося вес на одну ногу и тяжело вздохнув. Пока техники в черных футболках суетились вокруг объектива, Сато не смотрел в сценарий. Его холодные, цепкие, абсолютно пустые глаза медленно сканировали трех девушек. (Мысли Кенджиро) «Очередное мясо для рейтингов. Мелкая с каре уже на грани гипервентиляции, блондинка постарше неестественно зажата. С ними будет легко. А вот эта, по центру... Интересно. Так улыбается будто не знает куда пришла». На площадку выбежали ассистенты с пластиковыми медицинскими кейсами. — «Простите, сейчас будет немного неприятно» — Тихо пробормотал ассистент, подходя к Кане. Он мазнул по её ключице ледяным токопроводящим гелем. Кана невольно вздрогнула, когда холодная субстанция коснулась кожи. Ассистент быстро, заученным движением закрепил липкий пластырь с миниатюрным датчиком кардиомонитора, ловко пропустил тонкий черный провод под тканью сценического топа и защелкнул передатчик на поясе юбки. То же самое проделали с Мем-чо и Руби. — «Третья камера готова. Пишем через три... две...» Кенджиро мгновенно подобрался. Плечи расправились, лицо снова озарилось теплой, располагающей улыбкой, в уголках глаз появились приветливые морщинки. — «Итак, правила нашей сегодняшней игры предельно просты, но суровы!» — Он широко развел руками, обращаясь к объективу на центральном кране, а затем плавно перевел взгляд на девушек. — «На вас закреплены высокоточные медицинские датчики. Они транслируют ваш пульс прямо на эти экраны за моей спиной в реальном времени. Мы будем задавать вопросы. Честные, прямые, порой — весьма неудобные. Если вы начинаете нервничать, сомневаться или лгать — ваш пульс неизбежно растет. Как только он пересекает красную черту в сто двадцать ударов...» Кенджиро сделал выверенную, театральную паузу. — «...система автоматически активирует крио-пушки, скрытые в полу. Вы получите мощный залп ледяного пара по ногам. Это означает провал. Готовы ли вы показать свою абсолютную искренность?» Под полом площадки что-то тяжело лязгнуло. Из скрытых решеток у ног Каны с шипением вырвалась пробная, тонкая струйка белого, обжигающе холодного углекислого газа. Кана опустила взгляд на свои мелко дрожащие колени, чувствуя, как пульс, выведенный крупными цифрами на плазменный экран, уже предательски подбирается к отметке в девяносто ударов. Руби, стоявшая на соседней метке, лишь звонко, по-девичьи хихикнула. — «Звучит как веселый аттракцион, Кенджиро-сан! Мы готовы!» — Пропела она, легко хлопнув в ладоши. (Мысли Руби) «Мне нужны эти рейтинги, чего бы это ни стоило». Её датчик на экране показывал ровные, спокойные шестьдесят два удара в минуту. Кенджиро скользнул взглядом по этим зеленым цифрам, медленно моргнул и едва заметно прищурился. Красный индикатор на центральной камере загорелся ровным, безжалостным светом. Эфир начался. Кенджиро сделал плавный шаг вперед, мастерски захватывая пространство кадра. Его взгляд мягко сфокусировался на Мем-чо. — «Мем-чо, начнем с вас. Вы — настоящая звезда интернета, и ваша аудитория растет каждый день» — Бархатный голос Кенджиро обволакивал, словно теплый сироп. — «Но многие фанаты задаются вопросом: как вам удается сохранять такой невероятно свежий, по-настоящему юный вид на всех трансляциях? При таком-то тяжелом графике айдола. Поделитесь секретом?» Мем-чо привычным жестом поправила прядь волос. На её губах расцвела фирменная, ослепительная улыбка, отработанная перед зеркалом тысячи раз. — «Ох, Кенджиро-сан, вы меня смущаете!» — Она кокетливо прикрыла щеку ладонью. — «На самом деле, никакого секрета нет. Главное — это правильное освещение! Кольцевая лампа — лучший друг девушки. Ну и, конечно, мои любимые тканевые маски с экстрактом зеленого чая перед сном. Без них я бы точно выглядела уставшей!» Она щебетала заученный текст, не сбиваясь с ритма, глядя прямо в черную линзу объектива. (Мысли Мем-чо) «Господи, пронесло. Не про паспорт,не про возраст. Какая же я дура, что так тряслась». Плечи Мем-чо, до этого неестественно сведенные от напряжения, незаметно опустились. Дыхание стало ровнее, исчезла мелкая дрожь в пальцах. На плазменном экране за спиной Кенджиро цифры под её именем мигнули и начали ползти вниз: 95... 88... 80 ударов в минуту. Стабильная зеленая зона. Кенджиро выслушал её с мягкой, поощряющей улыбкой, слегка кивнув, а затем так же плавно перевел взгляд на Кану. — «Арима Кана» — Его тон неуловимо изменился, стал чуть более уважительным, как и подобает при разговоре с ветераном индустрии. — «Вся страна помнит вас как гениального ребенка-актера. Вы привыкли сиять на экране в одиночку, полагаясь только на свой талант. Каково это сейчас — делить сцену с другими? Каково это — сменить сольную карьеру на роль Центра в командной работе?» Кана слегка выпрямила спину. Этот вопрос она отрабатывала с Мияко на пресс-тренингах десятки раз. — «Знаете, это совершенно новый, но потрясающий опыт» — Спокойно и уверенно произнесла Кана. Её голос звучал ровно, без единой фальшивой ноты. — «Когда ты работаешь в команде, возникает особая синергия. Мы поддерживаем друг друга, открываем в себе новые грани. Быть Центром — это не значит забирать всё внимание себе. Это значит помогать сиять всей группе, быть её опорой». (Мысли Каны) «Я справлюсь. Мы сами себя накрутили в гримерке из-за дурацкой паранойи Руби. Нужно только держать лицо». Кана почувствовала, как удушающий ком в горле, мешавший ей нормально глотать последние полчаса, наконец-то рассосался. Она позволила себе сделать медленный, глубокий вдох. Холодный, сухой студийный воздух наполнил легкие, принося физическое облегчение. Кардиомонитор послушно отразил это расслабление: пульс Каны, который еще минуту назад бился у тревожной отметки в сто ударов, плавно опустился до восьмидесяти пяти. Зеленая зона. Кенджиро продолжал улыбаться, глядя на её успокоившийся монитор. Только теперь в уголках его губ промелькнуло что-то жесткое и расчетливое. Он добился именно того, чего хотел — заставил их поверить в собственную безопасность. Кенджиро плавно развернулся к центру, фокус камер послушно сместился следом за ним. Ведущий посмотрел на Руби. Его улыбка стала чуть более снисходительной, покровительственной — идеальная маска для разговора с новичком. — «Руби-тян, вы — самое свежее лицо в группе» — Мягко произнес он. — «Каково это — быть новенькой и выступать на одной сцене с такими опытными профессионалками, как Мем-чо и Кана?» — «О, это просто потрясающе! Я каждый день учусь у них чему-то новому!» — Руби широко и искренне улыбнулась, энергично кивнув. Она говорила с дежурным, звонким восторгом, но её боковое зрение было приковано к плазменным экранам за спиной Кенджиро. Кана стояла со слегка опущенными плечами, её пальцы больше не теребили юбку. Мем-чо чуть перенесла вес на одну ногу. Их пульс медленно пульсировал в зеленой зоне — восемьдесят и восемьдесят пять ударов соответственно. (Мысли Руби) «Идиотки. Он специально накачал вас словесной анестезией. Если мы войдем в следующий блок в таком желеобразном состоянии, первый же жесткий вопрос вызовет шок. Пульс скакнет с восьмидесяти до ста тридцати за долю секунды, и нас просто смоет ледяным паром от неожиданности. Нужно вернуть вас в реальность». Не делая паузы, Руби звонко, по-девичьи хихикнула. Она чуть наклонилась вперед, словно собиралась поделиться секретом со зрителями по ту сторону объектива, и лукаво прищурилась. — «Выступать с ними здорово, но, если честно, иногда я чувствую себя их нянькой!» — Пропела она. — «Кана-сэмпай так сильно загоняется из-за каждого шага в хореографии, что аж бледнеет от страха перед самым выходом на сцену. А Мем-чо может полчаса паниковать в гримерке просто из-за того, что камера стоит не с её "рабочей стороны"! Они таки-и-и-е трусишки, приходится постоянно их подбадривать и держать за ручки!» В аппаратной за стеклом кто-то из техников невольно усмехнулся. Для зрителей по ту сторону экрана это сработает безупречно. Милая, гиперактивная и слегка нагловатая младшая сестренка только что сдала невинные, забавные закулисные секреты своих старших, вечно зажатых коллег. Это не рушило репутацию группы, а наоборот, делало их живыми, уязвимыми и человечными. Но для профессиональной гордости Каны и Мем-чо это был точечный, хирургический удар ржавым шилом прямо под ребра. У Каны едва заметно дернулся левый глаз. Она продолжала смотреть прямо перед собой, но её челюсти сжались так крепко, что желваки проступили на скулах. Уютная иллюзия безопасного интервью разлетелась вдребезги. (Мысли Каны) «Ах ты мелкая, дрянь. Выставила меня вечно панирующей истеричкой на национальном телевидении? Я годами выстраивала образ идеального профессионала, а ты смешала его с грязью одной фразой про "няньку". Да я тебя уничтожу». Улыбка Мем-чо на мгновение стала пластиковой. Упоминание «рабочей стороны» ударило по самому больному — её комплексам по поводу возраста и внешности, которые она так тщательно скрывала за слоями макияжа и правильным светом. (Мысли Мем-чо) «Трусишка? Ты серьезно, Руби? Я пашу как проклятая, чтобы выглядеть на уровне с вами, малолетками, а ты выставляешь мои старания как глупую панику из-за ракурса?» Синхронный писк кардиомониторов в студии чуть изменил тональность. Цифры на плазменных экранах под именами Каны и Мем-чо дернулись, сменив цвет с зеленого на тревожно-желтый. 95... 100... ударов в минуту. Девушки физически подобрались, их спины выпрямились, дыхание стало глубоким и резким. Теперь они были злы, оскорблены и максимально собраны. Адреналин вернулся на рабочий уровень, смывая остатки расслабленности. Руби довольно хлопнула ресницами, глядя в объектив центральной камеры, и перевела невинный взгляд на ведущего. Её собственный пульс застыл на отметке в семьдесят пять ударов. Из динамиков студии ударил резкий, металлический зуммер, возвещающий об окончании первого блока. В ту же секунду заливающий, теплый свет под потолком с глухим щелчком погас. Огромный павильон погрузился во мрак, который тут же прорезали три узконаправленных, жестких софита холодного спектра. Они ударили сверху вниз, безжалостно высвечивая только три фигуры в центре площадки. Кенджиро бросил быстрый, профессиональный взгляд на суфлерский монитор, куда дублировались показатели пульса. Он ожидал увидеть расслабленные, восемьдесят ударов у старших участниц. Но под именами Каны и Мем-чо стабильно горели желтые цифры: 105 и 104 удара в минуту. Ведущий медленно перевел взгляд на Руби. Девушка продолжала безмятежно улыбаться под прямым лучом софита. Кенджиро понял. Её недавняя, казалось бы, неуклюжая болтовня не была случайностью. Она намеренно вскрыла их раздражение, сорвав его тщательно выстроенную «анестезию». Под правым глазом ведущего едва заметно дернулся мускул. Когда красная лампа на центральной камере снова загорелась, тональность Кенджиро кардинально изменилась. Его спина стала жестче, а подбородок чуть опустился. Из дружелюбного старшего товарища он за секунду превратился в циничного инквизитора. — «Первый раунд был лишь легкой разминкой» — Его голос стал тише, вкрадчивее. Он больше не резонировал на всю студию, а словно забирался под кожу. — «Жизнь айдола — это ведь не только блестки, сладкая вата и заученные танцы, верно? Это еще и грязные тайны, которые вы так отчаянно прячете от своих поклонников за закрытыми дверями». Кенджиро неспешно прошелся перед освещенным кругом, постукивая по ладони краем черного планшета. — «Наши редакторы провели огромную работу. Они спустились в самые темные, токсичные глубины интернета и собрали самые провокационные слухи о каждой из вас» — Ведущий остановился и посмотрел прямо в объектив. — «Правила остаются прежними: красная черта — сто двадцать ударов в минуту. Но ставки растут. Если вы сорветесь, вы не просто получите удар ледяным азотом. Скандальный слух, который заставил вас запаниковать, будет выведен на этот огромный экран крупным шрифтом. И для миллионов зрителей он навсегда станет подтвержденным фактом. Ведь ваше собственное тело докажет, что вам есть что скрывать». В затененной аппаратной за стеклом режиссер щелкнул тумблером. Тяжелые телескопические краны с тихим, хищным жужжанием пришли в движение. Камеры плавно опустились и придвинулись почти вплотную к лицам участниц, переходя в режим макросъемки. Теперь объективы не прощали ничего. Каждая микроскопическая капля пота на висках, каждый подтекший под жаркими софитами миллиметр тонального крема, малейшее дрожание ресниц — всё это транслировалось на режиссерские пульты в кристально чистом 4K. Кенджиро, наслаждаясь густой, звенящей тишиной в студии, медленно подошел к метке Мем-чо. Несмотря на колючую злость, которую в ней пробудила Руби, близость бездушной черной линзы и холодный, препарирующий взгляд ведущего пробили её защиту. Мем-чо пробрал ледяной озноб. Она тяжело сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. (Мысли Мем-чо) «Они по любому раскопали мои старые документы. Сейчас он спросит про возраст. Он выведет на экран мой настоящий год рождения, и это конец. Вся моя карьера, всё, ради чего я столько врала и недоедала...» Цифры на её мониторе за спиной ведущего предательски поползли вверх: 106... 108... 110... Кенджиро сделал театральную, выверенную паузу. Он посмотрел в экран планшета, затем перевел взгляд на Мем-чо и медленно, с фальшивым разочарованием покачал головой. — «Мем-чо...» — Тихо, почти с сожалением произнес он. — «Интернет любит тебя за твою искренность. За твою непосредственность и юность. Но в сети давно гуляют весьма... неприглядные слухи». Он сделал шаг ближе. — «Говорят, что твоя стремительная карьера в сети и попадание в B-Komachi построены вовсе не на таланте. А на... скажем так, очень взрослых и грязных одолжениях влиятельным людям в индустрии. Продюсерам. Спонсорам. Что скажешь?» Центральная камера сфокусировалась исключительно на лице Мем-чо, заполняя её растерянными глазами все экраны в аппаратной. Напряжение сжалось в тугую пружину, готовую лопнуть в любую долю секунды. Пульсометр моргнул на отметке 115. Кенджиро сделал еще один, почти незаметный шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Мем-чо. Теперь она физически ощущала запах его дорогого парфюма — тяжелый, древесный аромат, который сейчас казался удушливым. Ведущий опустил взгляд на мерцающий экран планшета, словно зачитывая официальный приговор. — «Анонимные имиджборды кипят» — Его голос звучал ровно, но в нем проскальзывали жесткие, режущие ноты. — «Пользователи нашли заблюренные снимки. На них девушка с поразительно знакомой фигурой и волосами позирует в весьма... сомнительных гостиничных интерьерах. В сети всерьез обсуждают эскорт-услуги премиум-класса. Пишут, что ваша внезапная популярность — это результат банальной торговли собственным телом ради высоких охватов и контрактов. Каково это, Мем-чо, строить образ милой девочки, зная правду?» Безжалостный макро-объектив навис над её лицом. Черная линза зафиксировала, как зрачки Мем-чо расширились от первобытного ужаса. Цифры на плазменном экране за её спиной начали мигать тревожным красным цветом: 115... 117... 119. Под решетчатым полом раздался тихий, угрожающий щелчок. Клапаны системы подачи жидкого азота начали прогреваться с характерным металлическим шипением. Белесые струйки ледяного пара уже поползли по черному глянцу прямо к её ногам. Мем-чо сидела парализованная. Ей казалось, что воздух в студии внезапно закончился. (Мысли Мем-чо) «Я никогда... Господи, никогда в жизни! Я недоедала, спала по три часа, работала на износ ради каждого лайка. Ни за какие деньги, ни за какие возможности я бы так не поступила! Но как мне это доказать? Если я сейчас открою рот и начну оправдываться, мой голос дрогнет. Я сорвусь на плач, пульс пробьет сто двадцать, пушка выстрелит. И для всех это станет признанием вины. Я не могу дышать». Кенджиро сделал паузу. Он замолчал, чтобы позволить густой, токсичной тишине студии окончательно раздавить её. Он ждал той самой секунды, когда цифра на экране перевалит за 120. И в этот идеальный, выверенный момент абсолютной тишины раздался громкий, нелепый хлопок. Руби выронила из рук тяжелую пластиковую карточку с правилами шоу. Кусок пластика со звонким стуком ударился о металлический пол, эхом разнесшись по всему павильону. — «Эй-эй-эй! Минуточку!» — Руби громко, по-детски возмущенно вскрикнула, откидываясь на спинку своего кресла и активно махая руками. Она бесцеремонно перебила ведущего, разрушая всю тщательно выстроенную атмосферу допроса. — «Кенджиро-сан, это вообще нечестно!» — Руби надула губы, глядя на опешившего мужчину. — «Почему у Мем-чо такие крутые и взрослые слухи про эскорт, а про меня в интернете пишут только то, что я громко жую на видио?! Я тоже хочу скандальные сплетни! Я что, недостаточно привлекательная для темного интернета?!» В аппаратной повисла секундная тишина. Ассистенты за стеклом растерянно переглянулись. Руби звонко рассмеялась, указывая пальцем на сжавшуюся Мем-чо. — «Да вы сами подумайте, какой эскорт! Это сто процентов дешевый фотошоп от завистников!» — Она беспечно махнула рукой, глядя прямо в объектив своей камеры. — «У Мем-чо даже когда она делает обычные селфи для соцсетей, руки трясутся так, что кадр смазывается. Она путает кнопки на кофемашине в офисе! Вы правда думаете, что она способна вести какую-то тайную, элитную двойную жизнь? Она же споткнется на входе в этот ваш дорогой отель!» Абсурдность её заявления была настолько ошеломляющей, что тяжелая, гнетущая атмосфера триллера мгновенно схлопнулась, превратившись в дурацкое комедийное шоу. Кенджиро, стоявший с занесенным для удара планшетом, внезапно оказался в роли глупого конспиролога, который всерьез поверил в нелепые байки. (Мысли Кенджиро) «Маленькая дрянь. Ты превратила мой лучший кадр за сезон в цирк-шапито». Он продолжал держать на лице легкую полуулыбку, но челюсти сжались с такой силой, что на скулах отчетливо заходили желваки. Его триумфальный момент был уничтожен пустоголовой девчонкой. За тонированным стеклом режиссер быстро оценил смену тональности. — «Вторая камера, откат. Берем общий план. Держите в кадре обеих» — Прохрипела рация на поясе оператора. Тяжелый кран с жужжанием отъехал от лица Мем-чо, снимая невыносимое давление макросъемки. Девушка судорожно втянула в себя сухой студийный воздух. Фокус внимания окончательно сместился на возмущенно жестикулирующую Руби. На экране за спиной ведущего красные цифры Мем-чо дрогнули, застыли на отметке 119 и медленно, неуверенно поползли вниз, возвращаясь в желтую зону. Клапаны под полом тихо закрылись. — «Серьезно, Кенджиро-сан, вы бы видели, как она пытается открыть бутылку с газировкой! Какой уж тут элитный криминальный гений!» — Руби продолжала самозабвенно нести чушь, активно размахивая правой рукой перед объективом и заставляя оператора держать фокус на её дурашливой мимике. Но пока её верхняя часть тела отыгрывала роль гиперактивной и недалекой девчонки, левая рука, надежно скрытая от фронтальных камер пышным подолом сценической юбки, скользнула вниз, в слепую зону между креслами. Пальцы Руби нащупали ледяную, влажную от холодного пота ладонь Мем-чо, судорожно вцепившуюся в ткань юбки. Хватка младшей участницы оказалась неожиданно сильной, почти болезненной. Руби сжала её пальцы. Секундная пауза. Ослабила. Снова сжала. Раз. Два. Вдох. Выдох. Она задавала жесткий, выверенный ритм. В этом физическом контакте не было ни капли сестринского утешения. Это был немой, безапелляционный приказ: «Хватит трястись. Дыши в моем темпе». (Мысли Мем-чо) «Она вытаскивает меня...» Мем-чо заставила себя втянуть воздух, пытаясь подстроить рваное, поверхностное дыхание под ровные, пульсирующие сжатия чужой руки. В этот момент Руби, не прекращая звонко смеяться над собственной шуткой, на долю секунды скосила глаза в её сторону. Взгляд Руби, который секунду назад казался зрителям верхом невинности, вблизи был пугающе другим. В сузившихся зрачках не было ни веселья, ни сочувствия — только холодная, хирургическая ясность и требование немедленно взять себя в руки. Одно неуловимое мгновение, микровыражение, после которого Руби снова обернулась к опешившему Кенджиро, невинно хлопая длинными ресницами. Этого хватило. Твердая рука Руби, диктующая ритм, сработала как тяжелый якорь, выдернувший Мем-чо из закручивающейся воронки панической атаки. Ощущение физической опоры вернуло её в реальность. Морок рассеялся. Она больше не была одна под препарирующим взглядом ведущего. Мем-чо сделала глубокий вдох животом, синхронизируясь с очередным нажатием пальцев Руби. Сухой, пыльный воздух студии царапнул пересохшее горло, принося физическое облегчение. На плазменном экране за спиной ведущего мерцающие красные цифры замерли. Писк кардиомонитора начал постепенно замедляться, меняя тональность. 110... 108... 105 ударов в минуту. Индикатор мигнул и сменил цвет обратно на желтый. Под металлическим решетчатым полом раздался сухой, спасительный щелчок. Автоматика системы зафиксировала падение пульса ниже критической отметки, и тяжелые клапаны под креслом Мем-чо наглухо закрылись, перекрыв подачу азота. Оболочка страха, которую Кенджиро так старательно выстраивал последние минуты, дала трещину. Кенджиро медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Он был профессионалом, на его лице по-прежнему держалась телевизионная маска, но в глазах застыл колючий, раздраженный лед. Очередной сорвавшийся удар. Он резко развернулся на каблуках, оставляя тяжело дышащую Мем-чо вне фокуса своего внимания. Луч софита сдвинулся, выхватывая из полумрака бледное лицо Каны Аримы. — «Что ж, оставим эти детские шалости» — Произнес ведущий. Его голос лишился последних ноток наигранного дружелюбия, став сухим и жестким. — «Арима-сан. Давайте поговорим о вас. О гениальном ребенке, который так отчаянно цепляется за уходящую славу». Он даже не стал заглядывать в планшет, сверля Кану немигающим взглядом. — «Индустрия полнится слухами, и они куда мрачнее фальшивых фотографий» — Кенджиро сделал шаг ближе. — «Говорят, что вы — карьерный паразит. Эгоистичная, расчетливая стерва, чье время давно ушло. Что вы специально присосались к молодой, неопытной группе агентства "Strawberry Productions", чтобы на их свежих шеях выехать со дна. И как только вы вернете себе былую популярность... вы безжалостно кинете и Мем-чо, и Руби. Точно так же, как вы годами растаптывали своих коллег-детей на съемочных площадках. Вы ведь никого не любите, кроме себя, верно?» Слова ударили безошибочно, с хирургической точностью пробивая психологическую броню. Это был не просто слух с форума — это была гипертрофированная, уродливая версия её собственных ночных кошмаров. Скрытый, разъедающий страх снова стать никому не нужной, страх быть брошенной. Кана почувствовала, как грудная клетка сжалась, отказываясь пропускать сухой студийный воздух. Во рту появился тошнотворный металлический привкус. На плазменном экране за спиной ведущего цифры предательски скакнули вверх: 110... 115... 118... (Мысли Каны) «Нет... я не такая. Я тяну эту группу! Я не хочу их бросать, я делаю всё ради нас! Почему они так говорят?!» Под металлическим полом утробно заурчал компрессор. Белый пар начал клубиться у самых её кроссовок, обжигая щиколотки мертвенным холодом. До выстрела пушки оставалось меньше двух ударов сердца. Задыхаясь от паники, Кана судорожно, почти умоляюще скосила глаза вправо, на Руби. Она подсознательно ждала спасения. Ждала, что младшая снова выкинет какой-нибудь нелепый фокус, уронит микрофон, громко возмутится — сделает хоть что-то, чтобы сбить этот невыносимый прицел, как она только что сделала для Мем-чо. Но Руби не пошевелилась. Кана встретилась с ней взглядом и похолодела. Руби сидела абсолютно расслабленно, чуть склонив голову набок. На её губах играла легкая, откровенно провокационная ухмылка. В её глазах, ярко блестевших в свете софитов, читался немой, безжалостный вызов: «Ну и что? Опять расплачешься, слабачка? Снова забьешься в угол, ожидая, пока за тебя всё решат?» В голове Каны эхом грохнули слова Руби, сказанные в репетиционном зале. Слова о том, что мягким и плачущим здесь не место. Липкий, удушающий страх внутри Каны внезапно свернулся, как сгорающий лист бумаги. Отчаянная обида за долю секунды выгорела дотла, оставив после себя лишь чистую, высокомерную, пульсирующую в висках ярость. (Мысли Каны) «Ах ты манипулятивная сука. И ты, ублюдок с микрофоном. Вы ждете, что я сломаюсь под макросъемкой? Ждете, что я буду оправдываться дрожащим голосом? Черта с два. Я — Кана Арима. Я выживала в этой грязной индустрии, когда вы еще в горшок ходили». Кана медленно, с показной грацией положила ногу на ногу. Её спина, до этого сгорбленная от напряжения, выпрямилась в струну. Она вскинула подбородок, глядя на нависающего над ней Кенджиро, и в этом взгляде было столько ледяного, снисходительного презрения, что ведущий невольно моргнул. — «Карьерный паразит?» — Кана усмехнулась. Это была не защитная улыбка милого айдола, а холодный, уверенный оскал настоящей дивы. — «Какая глупость, Кенджиро-сан. В этом бизнесе все знают, как работают механизмы. Центр и должен тянуть на себе группу. Если вы называете меня паразитом, то, согласитесь, я чертовски успешный паразит. Эти девочки сейчас сидят в прайм-тайм на национальном телевидении только потому, что я согласилась стать их Центром. И пока я сияю, они будут идти за мной. Это не эгоизм. Это железобетонный профессионализм, до которого авторам ваших грязных слухов еще расти и расти». В студии повисла тяжелая, гудящая тишина. Дерзость её ответа, граничащая с откровенным высокомерием, никак не вязалась с ожидаемым образом раздавленной жертвы. Эта ядовитая уверенность в собственном превосходстве мгновенно стабилизировала её нервную систему. Дыхание выровнялось, став глубоким и ровным. Кана даже не смотрела на монитор, но краем уха услышала спасительный металлический щелчок под креслом. Цифры на экране послушно поползли вниз, остановившись на уверенной отметке в 105 ударов. Система подачи азота отключилась. Кана затащила этот раунд сама, на чистом эго. Кенджиро стоял неподвижно. Мышцы на его шее напряглись так, что воротник рубашки казался слишком тесным. Обе жертвы второго этапа сорвались с крючка. Прямо под объективами его шоу превращалось из запланированной бойни в триумфальный бенефис B-Komachi. Кенджиро Сато понял, что стремительно теряет контроль над собственным шоу. Две жертвы подряд сорвались с крючка, не дав ему нужных эмоций. Тяжелая тишина в студии больше не работала на него, она играла против него. Ведущий медленно перевел взгляд на Руби. Она по-прежнему сидела, слегка покачивая ногами, и смотрела на него снизу вверх с невинной, широко распахнутой улыбкой. Эта глупая, пустая кукла, сломавшая ему весь темп, теперь стала его единственной мишенью. Он решил, что отыграется на ней так, что она будет рыдать до конца эфира. Он шагнул вплотную к её креслу. Оператор центральной камеры послушно опустил кран, переводя тяжелый объектив в макро-режим. Лицо Руби заполнило все контрольные мониторы в аппаратной. — «Руби-тян» — Голос Кенджиро стал обманчиво мягким, но в нем лязгнул неприкрытый яд. — «Ты ведь сирота. Единственная твоя опора — это твой брат-близнец, Аквамарин. Вы невероятно близки. Вы даже работаете в одном крошечном агентстве». Он наклонился ближе. — «Но знаешь, какие слухи циркулируют в самых темных, закрытых фанатских сообществах? Люди замечают вашу нездоровую, пугающую привязанность. Говорят, что образ заботливого брата и милой сестры — это лишь ширма. Что ваша закрытость и работа в "Strawberry Productions" нужны лишь для того, чтобы расширить возможности ваших тайных отношений за стенами офиса. Пишут, что вы тесно связаны друг с другом ради хайпа, вдохновения и больной привязанности. Что скажешь на это?» Для Руби, чья любовь к брату была единственным чистым, светлым пятном в её изломанной жизни, единственным якорем, удерживающим её от безумия, эти слова прозвучали не просто как оскорбление. Они были физически тошнотворными. Словно кто-то вывалил ведро смердящих помоев на алтарь. Маска гиперактивной, весёлой дурочки слетела мгновенно, расколовшись в пыль. Зрачки Руби сузились до крошечных точек. Кровь отлила от лица, сделав кожу почти полупрозрачной в свете холодных софитов. Она искренне, по-настоящему оцепенела от шока, осознав, насколько глубоко в грязь готово залезть национальное телевидение ради пары пунктов рейтинга. На плазменном экране за спиной Кенджиро цифры взмыли ракетой. 105... 114... 117! Студию огласил мерзкий, высокочастотный писк предупреждающей системы. Под креслом Руби раздался тяжелый пневматический лязг. Клапаны с агрессивным шипением приоткрылись, выпуская на черный пол первые, густые клубы ледяного жидкого азота. Пар уже коснулся её щиколоток. До полного провала оставалась одна доля секунды, один удар сердца. (Мысли Руби) «Грязь. Какая мерзость. Я хочу уйти. Я хочу закрыть уши и закричать. Я хочу сбежать отсюда». Она крепко зажмурилась. Но в эту миллисекунду абсолютной паники перед её внутренним взором не было спасительной темноты. Там вспыхнула четкая, безжалостная картина. Лицо продюсера Игараси на грядущем фестивале @JAM. Кровь на полу прихожей. Холодное тело доктора Горо в лесу. И Аква, который прямо сейчас пытается вытащить их из этого ада. Если она сломается сейчас, если она позволит этому лощёному ублюдку с микрофоном растоптать её — всё было зря. Она не доберется до вершины. Чтобы вынырнуть из удушающей паники, Руби сделала единственное, что могло отрезвить мгновенно — причинила себе боль. Она сжала кулаки, спрятанные в складках юбки, с такой чудовищной силой, что коротко остриженные ногти прорвали тонкую кожу на ладонях. Теплая, липкая кровь выступила под пальцами. Эта резкая, пульсирующая физическая боль сработала как отрезвляющая пощечина. Руби ухватилась за неё, насильно переплавляя подкатившую к горлу тошноту в концентрированную, ледяную и абсолютно черную ненависть ко всему, что её окружало: к Танаке за стеклом, к Сато перед ней, к этой гнилой индустрии. Она заставила себя сделать один медленный, тяжелый вдох. Воздух со свистом прошел через стиснутые зубы. Цифры на экране, предательски дрожавшие на отметке 119, замерли. А затем с натугой поползли вниз. 118... 115... 110... 95... Система подачи азота захлебнулась и отключилась, так и не выдав финальный залп. Руби открыла глаза. Её дыхание было абсолютно ровным. Лицо всё еще оставалось бледным, но в потемневших, расширившихся зрачках отчетливо зажглись две черные, бездонные звезды. Она смотрела на Кенджиро Сато снизу вверх, и её взгляд был настолько тяжелым, давящим и не по годам взрослым, что ведущий невольно перенес вес на другую ногу. А в следующую секунду черные звезды исчезли. Мышцы лица расслабились, и Руби снова нацепила свою непробиваемую, лучезарную улыбку. — «Аква? Спит со мной?» — Руби звонко, заливисто расхохоталась, запрокинув голову, словно услышала лучшую шутку в своей жизни. — «Ну да спит... Точнее спал, в детстве когда я боялась спать одна» Она посмотрела прямо в объектив макрокамеры, утирая пальцем воображаемую слезинку в уголке глаза. — «Кенджиро-сан, у вас у телевизионщиков такие странные фантазии!» — Пропела она. — «Да мой брат даже кружку мою брезгует брать, если я из неё чай пила! Он заставляет меня мыть за собой посуду и выгоняет из комнаты, когда я мешаю ему зубрить анатомию! Если вы считаете, что обсуждать оценки по математике и ругаться из-за немытых тарелок — это тайный роман, то я даже не знаю, как вы с женщинами общаетесь!» В аппаратной кто-то из ассистентов не сдержался и прыснул со смеху. Своей по-детски прямолинейной и бытовой реакцией Руби в одночасье превратила самую мрачную, скандальную претензию в абсурдный анекдот. Кенджиро со своими «серьезными расследованиями» сейчас выглядел не как проницательный журналист, а как озабоченный параноик, который докопался до подростков из-за их домашних ссор. Ведущий стоял с приоткрытым ртом, чувствуя, как краска приливает к щекам. Его идеальный сценарий был разорван в клочья. На экране Руби горели спокойные 85 ударов. Второй этап шоу был официально завершен полным, унизительным разгромом ведущего. Объектив центральной камеры бесшумно наехал на лицо Кенджиро Сато. Для миллионов зрителей по ту сторону экрана он всё еще излучал ту самую фирменную, располагающую теле-улыбку, но мышцы под его кожей на скулах свело жесткой судорогой. (Мысли Кенджиро) «Танака, старый ты ублюдок. Ты клялся мне перед эфиром. Ты сидел в аппаратной и уверял, что этот контракт — верная смерть для B-Komachi. Что эти девки сломлены изнутри, что они сами отдадут себя на съедение при малейшем давлении. Но они выстояли. Все три. Я недооценил их. Это не напуганные дети с улицы». Сато принял решение. Он мысленно отбросил утвержденный сценарий. Пора было активировать протокол, который они с режиссером берегли для финала на самый крайний случай. Сато плавно повернулся к камерам. Уголки его губ поползли чуть выше, меняя тональность улыбки — теперь в ней читалось торжествующее, почти хищное предвкушение. — «Дорогие зрители, это было потрясающе, не так ли?» — Его голос снова зазвучал громко и насыщенно, резонируя в акустике павильона. — «Наши гости доказали, что умеют держать удар. Но мы на телевидении не любим ничьих. И мы не любим, когда секреты остаются нераскрытыми. Поэтому прямо сейчас мы объявляем старт третьего, уникального раунда. Раунда, разработанного специально для сегодняшнего выпуска!» В аппаратной за стеклом замигали красные лампы. Освещение в студии снова изменилось: холодные софиты над участницами стали ярче, превращая их зону в подобие освещенного ринга на фоне кромешной тьмы. Кенджиро обвел трех девушек тяжелым взглядом. — «Формат моего допроса окончен. Теперь начинается игра на выбывание» — Чеканя каждое слово, произнес он. — «Правила меняются. Я больше не буду задавать вам прямые вопросы. Я лишь задаю тему или вбрасываю скандальный слух. А дальше работаете вы. По очереди. Каждая из вас обязана добавить новые, эксклюзивные факты об этой теме. Вы должны подтвердить грязь или раскрыть скрытую информацию о своих напарницах». Он сделал театральную паузу, наслаждаясь тем, как напряглась спина Каны. — «Если вы решите промолчать. Если попытаетесь сгладить углы, перевести тему, начнете защищать подругу или просто солжете — ваш кардиомонитор мгновенно выдаст ваш стресс. И тогда — удар ледяного азота и бесславный вылет из эфира. Побеждает и забирает всё экранное время только одна. Та, кто успешнее всех... раскроет остальных. Покажите нам, насколько крепка ваша дружба, когда на кону стоит выживание в эфире». В этот момент безупречная маска холодного контролера на лице Руби дала глубокую трещину. Она медленно моргнула. Её пальцы, всё еще липкие от собственной крови, судорожно скомкали плотную ткань сценической юбки. Дыхание на секунду сбилось, и в горле пересохло. (Мысли Руби) «Стравливание? Игрок против игрока? Нет, нет, нет... Всё должно было быть не так. Мой план был выстроен на глухой защите. Я должна была стягивать агрессию телевизионщиков на себя, гасить их провокации своим пульсом и контролем. Но я абсолютно не планировала этот формат. Я могу контролировать свой пульсометр. Но я не могу контролировать их экраны. Я не могу знать, что скажут Кана или Мем, когда их припрут к стенке инстинктом самосохранения и необходимостью топить друг друга ради эфира». Холодный, липкий пот выступил у неё между лопатками, неприятно холодя кожу под сценическим топом. Теперь ей предстояло лихорадочно, за доли секунды выдумывать новую тактику прямо здесь, на скользком полу, под прицелом трех тяжелых макрокамер, пока секундомер отсчитывает время до старта их взаимного уничтожения. Кенджиро краем глаза уловил дрожание цифр на мониторе Руби. Когда он объявил о смене правил, её пульс на короткую, предательскую секунду подскочил, выдав внутренний ступор. На лице ведущего расцвела широкая, по-настоящему хищная ухмылка. Он нашел трещину в её броне. — «Итак, тема первого раунда на выбывание предельно проста» — Кенджиро сложил руки на груди, прохаживаясь перед камерами. — «Миф об идеальной дружбе "B-Komachi". Вся ваша командная работа, девичьи обнимашки на камеру и клятвы в вечной поддержке — это фальшивка для продажи билетов. Мы хотим услышать правду о реальной, токсичной атмосфере внутри группы. О скрытых конфликтах. И о том, кто на самом деле тянет коллектив на дно своим эгоизмом». Он резко остановился и указал планшетом на Кану. — «Арима Кана. Вы — Центр. Вам и начинать эту исповедь». Руби до боли стиснула зубы, чувствуя, как под сценическим топом по спине скатывается капля холодного пота. (Мысли Руби) «Кана, умоляю, только не молчи. Не пытайся отшутиться или перевести тему. Если ты сейчас начнешь защищать меня, если скажешь, что мы лучшие подруги — система мгновенно считает твой стресс и сочтет это ложью. Пульс пробьет потолок, и тебя просто снесет ледяным паром. Скажи хоть какую-нибудь банальность!» Но Кана не собиралась отшучиваться. Она медленно повернула голову и посмотрела прямо на Руби. В её глазах не было ни растерянности, ни страха перед вылетом из эфира. Там закипало всё то, что копилось в её груди последние две недели. Вся та глухая, удушающая боль от пассивной агрессии Руби на репетициях. От её внезапной, необъяснимой холодности, от высокомерных подколов и стеклянного, оценивающего взгляда, которым Руби смотрела на них, словно на сломанный реквизит. Кана не знала о безумном плане Руби. Она не знала, что младшая намеренно ломала их психику, чтобы подготовить к этой телевизионной мясорубке. Для Каны реальность была гораздо проще и больнее: её подруга сошла с ума, ослепленная первыми лучами славы. И теперь, когда Кенджиро объявил этот жестокий формат, Кана осознала одну простую вещь: шоу дало ей легальное право ударить в ответ. (Мысли Каны) «Хотела играть во взрослые игры, Руби? Отлично. Я устала глотать твои издевательства и искать тебе оправдания. Ты получишь то, что заслужила». Кана набрала в грудь сухого студийного воздуха. На плазменном экране за её спиной кардиомонитор светился ровным, безмятежным зеленым цветом — 88 ударов в минуту. Она не лгала. Она была абсолютно, кристально честна в своей ярости. — «Токсичная атмосфера?» — Голос Каны прозвучал на удивление спокойно и тихо, но от этой тишины у Мем-чо мурашки побежали по рукам. — «Да, она не просто токсичная. Она невыносимая». Кана не отрывала тяжелого взгляда от лица Руби. — «Знаете, каково это — работать с "гениальной" Хошино Руби? Это значит каждый день чувствовать себя грязью под её ногами» — Слова Каны падали тяжело, как камни. — «На камеру она строит из себя милую, заботливую сестренку. Но стоит закрыть двери репетиционного зала, как она превращается в ледяную стерву. Она полностью игнорирует командную работу. Она ломает хореографию, выкручивая свои движения так, чтобы мы на её фоне выглядели неуклюжими статистками». Руби сидела неподвижно. Её широко распахнутые глаза смотрели на Кану, и в них впервые за вечер отразилась настоящая, не сыгранная боль. — «Она смотрит на нас сверху вниз» — Кана чуть подалась вперед, её голос дрогнул от сдерживаемой обиды, но пульс остался железно-зеленым. — «Она зациклена только на себе и своем "сиянии". Ей плевать на наши чувства, плевать на наши старания. Последние недели перед этим шоу она методично, день за днем уничтожала мораль группы своими придирками и холодным презрением. Если кто-то и тянет нас на дно своей эгоистичной паранойей — так это она». В огромном павильоне повисла тяжелая, мертвая тишина, нарушаемая лишь гудением серверов. Это не было похоже на дешевое телевизионное шоу. Это звучало как настоящая, кровоточащая, живая ненависть, выплеснутая в прямом эфире. Сато стоял сбоку, и его глаза лихорадочно блестели. Он был в абсолютном восторге. Участницы начали убивать друг друга сами, своими собственными руками. И это были лучшие рейтинги за сезон шоу. Прожектор под потолком издал сухой, механический щелчок. Световой луч мгновенно отрезал Кану, оставляя её в полумраке, и безжалостно ударил по фигуре Мем-чо. — «Потрясающее начало, Арима-сан» — Кенджиро Сато даже не пытался скрыть плотоядного удовольствия в голосе. Он повернулся к Мем-чо, и его глаза холодно блеснули. — «Теперь твой ход. Арима-сан только что назвала вашу подругу эгоистичной стервой, разрушающей группу. Подтверди это. Добавь свои детали. Если попытаешься защитить её, если твоя лояльность окажется сильнее инстинкта самосохранения — система сочтет это ложью. И тогда твой маленький, грязный секрет про отели окажется на этом экране». Мем-чо в ужасе переводила взгляд с тяжело дышащей, полыхающей от выплеснутой ярости Каны на застывшую, побелевшую Руби. Воздух в студии казался слишком густым, чтобы им дышать. (Мысли Мем-чо) «Я не могу. Я не хочу их предавать. Но если я промолчу... если мой пульс сейчас скакнет, он выведет на экран мои старые данные. Он уничтожит меня. Мне нужно сказать правду. Хоть какую-то правду». Она сглотнула вязкую слюну. Пальцы до боли вцепились в подлокотники кресла. — «Кана... Кана абсолютно права» — Голос Мем-чо дрогнул, но не от страха перед пушкой, а от тяжелой, накопившейся горечи, которая внезапно подступила к горлу. — «Атмосфера на репетициях — это настоящий ад». Она посмотрела прямо в черную линзу надвигающейся камеры. — «Но знаете, что в этом самое худшее?» — Мем-чо нервно сглотнула, чувствуя, как начинают слезиться глаза от яркого света софитов. — «Самое худшее — это то, что я для них просто пустое место. Вы спрашиваете про конфликты? Да они даже не утруждают себя тем, чтобы ссориться со мной! Каждый день я прихожу в зал и чувствую себя... старой, бесполезной бездарностью на фоне двух гениальных монстров индустрии». Студия молчала. Кенджиро чуть приподнял брови. Это было не то, чего он ожидал, но это было нечто гораздо более глубокое и болезненное. — «Кана — актриса с пеленок, Руби — прирожденный айдол. А я... я просто блогер, который умеет правильно выставлять свет для селфи» — Мем-чо горько, надломленно усмехнулась. Её плечи опустились. — «Пока они вдвоем рвут друг друга на части из-за хореографии, пока они меряются своим талантом и сиянием, они вообще не замечают моего существования. Я для них — просто фон. Удобный реквизит, чтобы группа формально считалась трио. Я пашу до тошноты, стираю ноги в кровь, но я никогда не смогу дотянуться до их уровня. И они обе прекрасно это знают». Эта исповедь ударила наотмашь. В ней не было телевизионной наигранности — только голый, пульсирующий комплекс неполноценности, который Мем-чо прятала за кошачьей улыбкой все эти месяцы. На плазменном экране за спиной Сато кардиомонитор Мем-чо издал ровный писк. 92... 89... 85 ударов. Стабильная зеленая зона. Система не зафиксировала ни капли лжи, потому что это была кристально чистая, выстраданная правда. Она выжила. Кенджиро Сато медленно кивнул, словно оценивая вкус дорогого вина, и перевел жадный, выжидающий взгляд на Руби. Прожектор снова щелкнул, заливая её фигуру ледяным светом. — «Два удара подряд, Руби-тян» — Вкрадчиво произнес ведущий, подходя ближе. — «Твой Центр считает тебя высокомерной дрянью. Твоя напарница считает, что ты ни во что её не ставишь. Очередь за тобой. Отбивай». Руби сидела абсолютно неподвижно. Её пальцы, испачканные запекшейся кровью, медленно разжались. (Мысли Руби) «Оправдываться нельзя. Если я сейчас скажу, что Кана всё не так поняла, что я делаю это ради нас — пульс взлетит, потому что глубоко внутри я знаю, что делаю им больно. Система убьет меня. Маска глупой дурочки больше не сработает. Чтобы выжить в этой мясорубке, чтобы не провалить эфир и добраться до своей цели... мне нужно ударить в ответ. Я должна ударить её так же сильно». Она медленно подняла взгляд. В потемневших зрачках Руби больше не было растерянности. Там кристаллизовалась холодная, математическая решимость. Игра на выбывание началась, и она собиралась в ней победить. Прожектор над Руби тихо, угрожающе гудел. Кенджиро Сато стоял в нескольких шагах, сжимая в руке планшет, и ждал. Он ждал, когда её нервы сдадут, когда она начнет лепетать оправдания, лгать в попытке сохранить остатки своего светлого образа и, в конечном итоге, захлебнется в ледяном азоте. Но Руби не собиралась защищаться. Она медленно, с пугающей грацией выпрямила спину. Мышцы её лица, до этого удерживавшие безупречную, кукольную улыбку айдола, вдруг расслабились. Очаровательная девчонка исчезла. На Кану смотрел человек с абсолютно холодным, немигающим взглядом хирурга, заносящего скальпель. — «Кана-сэмпай не соврала ни в одном слове» — Голос Руби был ровным, сухим и лишенным всяких эмоций. Он резал студийную тишину, как стекло. — «Я действительно вела себя как бессердечная, расчетливая дрянь. Я давила на неё на каждой репетиции. Я намеренно выискивала её самые больные места и била по ним с максимальной жестокостью». Кенджиро удивленно вскинул брови. — «Но знаешь, почему мне пришлось стать таким монстром, Кана?» — Руби чуть подалась вперед, игнорируя нависший над ней объектив макрокамеры. Она смотрела только в глаза своему Центру. — «Потому что наш великолепный лидер — это вечно сомневающаяся, закомплексованная трусиха. Тебя парализует от страха перед каждым выходом на сцену. Ты бледнеешь, трясешься и ждешь, что кто-то будет держать тебя за ручку». Руби говорила жестко, выплевывая слова, словно они отдавали горечью. — «Эта индустрия — не детский утренник. Это мясорубка. Она сожрет нас живьем, перемолет в пыль наши кости и даже не заметит, если мы останемся мягкотелыми, понимающими подружками, которые вытирают друг другу сопли в гримерке» — Руби стиснула пальцы на подлокотниках. — «Мне нужен был Центр, который сможет вытащить эту группу на самый верх. Мне нужен был свирепый, непробиваемый зверь, готовый рвать глотки за свое место под софитами. А не плачущая девочка, требующая постоянного утешения. И если ради того, чтобы разбудить в тебе этого зверя, мне нужно было стать твоим главным врагом — я стала им». На огромном плазменном экране за спиной ведущего цифры пульса Руби даже не дернулись вверх. 82... 78... 75 ударов в минуту. Стабильный, железобетонный зеленый цвет. Детектор не зафиксировал ни единой микросекунды лжи. Система считала её биологические показатели и подтвердила: это не было телевизионной отговоркой. Это была её искренняя, выстраданная философия выживания, в которую она верила каждой клеткой своего тела. Кана застыла. Под безжалостным светом студийных ламп её зрачки медленно, неумолимо расширились. Слова Руби падали ей в голову тяжелыми, свинцовыми каплями, и с каждой каплей разрозненный пазл последних недель со страшным щелчком складывался воедино. (Мысли Каны) «Значит не ненавидела меня... Все эти недели, этот ледяной тон, эти унизительные придирки на репетициях. Она не сошла с ума от звездной болезни. Она готовила меня. Она знала, куда мы идем, и намеренно ломала мою психику, чтобы я обросла броней. Чтобы я выжила сегодня». Осознание того, через какой чудовищный, одинокий ад пропустила себя младшая Хошино ради их выживания, выбило воздух из легких Каны. Её гнев мгновенно перегорел, оставив после себя лишь горький, сосущий пепел в желудке. Мем-чо, сидевшая на соседнем кресле, вжалась в спинку. Она переводила шокированный, растерянный взгляд с ледяного лица Руби на ошеломленную Кану, чувствуя, как по рукам бегут мурашки от того леденящего душу уровня цинизма, на который оказалась способна пятнадцатилетняя девочка. А в нескольких шагах от них Кенджиро Сато отвернулся от камер, чтобы скрыть свое лицо. Он опустил голову, и его губы растянулись в широкой, плотоядной, почти маниакальной улыбке. Это был абсолютный, чистый триумф. Давление сработало. Маленькая, глупая группа айдолов прямо сейчас, на глазах у всей страны, с энтузиазмом и пугающей откровенностью вгрызалась друг другу в глотки. Кенджиро Сато едва заметно облизнул пересохшие губы. Его план работал с пугающей, разрушительной эффективностью. — «Прекрасно. Просто великолепно» — Ведущий плавно перевел фокус, и луч прожектора послушно метнулся следом, выхватывая из темноты сжавшуюся фигуру старшей участницы. — «Мем-чо, твой выход. Продолжи мысль с прошлого раунда. Зачем гениальной Ариме Кане, с её огромным эго, вообще понадобилось приходить в крошечное, полумертвое агентство? Вскрой её истинные мотивы. Почему она здесь?» Мем-чо судорожно втянула в себя сухой, пыльный воздух. Ей было физически тошно от того, что ей предстояло сделать. Но ледяной пар, глухо шипящий в трубах под её креслом, не оставлял выбора. Правила формата требовали крови. (Мысли Мем-чо) «Прости меня, Кана. Пожалуйста, прости. Я должна сказать то, о чем мы все молчим». — «В интернете...» — Мем-чо запнулась. Её голос дрожал от искреннего отвращения к самой себе, но она заставила себя посмотреть в глаза Ариме. — «Есть очень популярная теория.. Ты никогда не верила в нас, Кана. И никогда не хотела быть айдолом. B-Komachi для тебя — это просто удобный спасательный круг. Единственный оставшийся способ реанимировать твою давно мертвую сольную карьеру. Ты используешь нас, чтобы снова попасть на экраны». На мониторе за спиной ведущего цифры Мем-чо мигнули и остались в стабильной зеленой зоне. Детектор не зафиксировал лжи. Эти сомнения в мотивах Каны действительно таились глубоко в её подсознании с самого первого дня их знакомства. Кана оказалась под перекрестным огнем. Слова Мем-чо больно резанули по самолюбию, но настоящая паника крылась в другом. (Мысли Каны) «Я не могу сказать правду. Я не могу сказать на всю страну, что пришла в это убогое агентство только потому, что об этом попросил Аква. Если я начну юлить — пульсометр выдаст мой стресс. Если скажу правду — это будет конец всему. Мне нужно перевести удар». Чтобы выжить, Кана сделала единственное, что умела безупречно — перенаправила агрессию на атакующую, скрыв свою уязвимость за слоем железобетонного высокомерия. — «Спасательный круг?» — Кана вскинула подбородок, выдавая дерзкую, математически выверенную полуправду. Её тон был презрительным и холодным. — «Разумеется, Мем-чо. Я пришла исключительно ради сцены. Ради возможности снова стоять под софитами и блистать. И если эта группа — мой трамплин, то я использую его на сто процентов. Но раз уж мы заговорили о корысти...» Кана не дала напарнице опомниться, нанося безжалостный ответный удар. — «А что насчет тебя? Зачем успешному, независимому блогеру вдруг понадобилось лезть в поп-группу к малолеткам?» — Кана прищурилась, прицельно, с хирургической точностью давя на самый больной комплекс напарницы, намеренно не называя конкретных цифр её возраста. — «Я скажу почему. Это животный страх. Страх того, что твой милый, подростковый интернет-образ скоро просто протухнет. Аудитории всегда нужны свежие лица, а твое время стремительно уходит, и ты ощущаешь это каждой клеткой. Тебе просто отчаянно нужно было спрятаться за нашими спинами. Слиться с нами, чтобы хоть немного продлить свою актуальность, пока тебя окончательно не списали в утиль». Мем-чо побледнела так сильно, что румянец на её щеках стал казаться неестественным, клоунским гримом. Она открыла рот, но не смогла издать ни звука. В студии царила абсолютная, звенящая тишина. Кенджиро перевел взгляд на плазменные экраны. Пульс Каны показывал 82 удара. Пульс Мем-чо — 86. Индикаторы светились ровным зеленым светом. Они обе говорили абсолютную, не прикрытую вежливостью правду, нанося друг другу глубокие, рваные психологические раны прямо на глазах у миллионов зрителей. Кенджиро Сато медленно обвел взглядом участниц. Его раздражение переплавилось в холодную, концентрированную ярость. Эти малолетние девчонки приспособились. Они превратили его шоу в свой собственный ринг, виртуозно обмениваясь профессиональными оскорблениями, которые не давали ни грамма настоящей, разрушительной фактуры для таблоидов. Ему не нужны были их психологические травмы. Ему нужен был грязный, уничтожающий карьеры скандал. — «Хватит» — Голос ведущего хлестнул по акустике студии, заставив Мем-чо вздрогнуть. Сато сделал шаг назад, отходя в полумрак, чтобы оказаться вне зоны досягаемости их взглядов, превращаясь в бесплотный голос палача. — «Вы играете с правилами, выдавая полуправду за откровения. Поэтому мы переходим к финалу. Прямо сейчас» — Сталь в его голосе не оставляла шансов на маневр. — «Тема: ваша самая грязная тайна. И на этот раз я сам задам вектор. Если хоть одна из вас промолчит, попытается выкрутиться или солжет — азот выстрелит из всех трех пушек одновременно. Вы вылетите вместе за саботаж эфира». В аппаратной щелкнули тумблеры, и гудение серверов словно стало громче, заполняя давящую тишину. — «Арима» — Кенджиро ударил первым, целясь в самую уязвимую точку её женской и профессиональной гордости. — «Вся эта твоя независимость и высокомерие — просто ширма. Наши источники сообщают о жалком, безответном помешательстве. Ты бросила всё, подписав контракт с крошечным, нищим агентством, только ради одного конкретного парня. Парня, который смотрит на тебя с абсолютным, стеклянным холодом и даже не воспринимает всерьез. Назови его имя. Прямо сейчас. Признайся в своей жалкой одержимости на всю страну». Кана перестала дышать. Во рту мгновенно пересохло, язык прилип к небу. — «Мем-чо» — Не делая паузы, ведущий перевел прицел. — «Мы подняли школьные реестры из твоей префектуры. Мы проверили налоговые выписки и нестыковки в официальных документах твоей матери. Твоя милая кошачья улыбка скрывает банальное мошенничество. Назови свой реальный год рождения. И покажи всем, сколько лет ты обманываешь своих фанатов, притворяясь школьницей». Мем-чо сжалась в кресле, её ногти до побеления впились в собственные колени. А глаза расширились о ужаса и безысходности — «И, наконец, ты, Руби-тян» — Голос Сато упал до вкрадчивого, почти змеиного шипения. — «Мы копнули чуть глубже твоих домашних ссор. Мы подняли закрытые медицинские архивы одной провинциальной больницы в префектуре Миядзаки. Записи шестнадцатилетней давности. Мы знаем, что официальная история твоего удочерения Мияко Сайто — это ширма. Расскажи нам. Чья кровь на самом деле течет в твоих венах?»