Звезда которая не хочет гаснуть

Глава 5: Звезда, которая улыбается во тьме... (Часть 2)

Кенджиро Сато медленно обвел взглядом участниц. Его раздражение переплавилось в холодную, концентрированную ярость. Эти малолетние девчонки приспособились. Они превратили его шоу в свой собственный ринг, виртуозно обмениваясь профессиональными оскорблениями, которые не давали ни грамма настоящей, разрушительной фактуры для таблоидов. Ему не нужны были их психологические травмы. Ему нужен был грязный, уничтожающий карьеры скандал. — «Хватит» — Голос ведущего хлестнул по акустике студии, заставив Мем-чо вздрогнуть. Сато сделал шаг назад, отходя в полумрак, чтобы оказаться вне зоны досягаемости их взглядов, превращаясь в бесплотный голос палача. — «Вы играете с правилами, выдавая полуправду за откровения. Поэтому мы переходим к финалу. Прямо сейчас» — Сталь в его голосе не оставляла шансов на маневр. — «Тема: ваша самая грязная тайна. И на этот раз я сам задам вектор. Если хоть одна из вас промолчит, попытается выкрутиться или солжет — азот выстрелит из всех трех пушек одновременно. Вы вылетите вместе за саботаж эфира». В аппаратной щелкнули тумблеры, и гудение серверов словно стало громче, заполняя давящую тишину. — «Арима» — Кенджиро ударил первым, целясь в самую уязвимую точку её женской и профессиональной гордости. — «Вся эта твоя независимость и высокомерие — просто ширма. Наши источники сообщают о жалком, безответном помешательстве. Ты бросила всё, подписав контракт с крошечным, нищим агентством, только ради одного конкретного парня. Парня, который смотрит на тебя с абсолютным, стеклянным холодом и даже не воспринимает всерьез. Назови его имя. Прямо сейчас. Признайся в своей жалкой одержимости на всю страну». Кана перестала дышать. Во рту мгновенно пересохло, язык прилип к небу. — «Мем-чо» — Не делая паузы, ведущий перевел прицел. — «Мы подняли школьные реестры из твоей префектуры. Мы проверили налоговые выписки и нестыковки в официальных документах твоей матери. Твоя милая кошачья улыбка скрывает банальное мошенничество. Назови свой реальный год рождения. И покажи всем, сколько лет ты обманываешь своих фанатов, притворяясь школьницей». Мем-чо сжалась в кресле, её ногти до побеления впились в собственные колени. А глаза расширились о ужаса и безысходности — «И, наконец, ты, Руби-тян» — Голос Сато упал до вкрадчивого, почти змеиного шипения. — «Мы копнули чуть глубже твоих домашних ссор. Мы подняли закрытые медицинские архивы одной провинциальной больницы в префектуре Миядзаки. Записи шестнадцатилетней давности. Мы знаем, что официальная история твоего удочерения Мияко Сайто — это ширма. Расскажи нам. Чья кровь на самом деле течет в твоих венах?» Густая, парализующая тишина павильона теперь нарушалась только учащенным, аритмичным писком трех кардиомониторов. На плазменных экранах цифры синхронно поползли вверх: 100... 105... 110... Под креслом Каны с тяжелым, утробным металлическим лязгом открылись первичные заслонки. Ледяной пар, предвестник выстрела, уже начал покалывать её обнаженные лодыжки. (Мысли Каны) «Это конец. Я загнана в угол. имя Аквы... если я признаюсь в этом перед миллионами зрителей, он возненавидит меня. Моя гордость будет раздавлена, фанаты смешают меня с грязью. Моя жизнь превратится в ад. Но если я промолчу или скажу, что никого не люблю... пульс пробьет сто двадцать прямо сейчас.». Удушающее чувство бессилия сдавило горло. На глаза Каны предательски навернулись горячие, злые слезы. Телевизионная машина, выстроенная безжалостными взрослыми, оказалась сильнее. Им не победить. Она подняла затуманенный взгляд на огромный экран, где красная кривая её пульса судорожно прыгала на отметке 114 ударов. Еще шесть ударов, и система её уничтожит. И в эту самую секунду животной паники её мозг — холодный, натренированный годами дрессировки мозг гениального ребенка-актера — зацепился за одну техническую деталь. За саму суть механизма. (Мысли Каны) «Детектор лжи... Он не умеет читать мысли. Это просто кусок пластика и проводов. Он не знает имен. Он не знает фактов и дат. Он не знает, кто такой Аква. Машина считывает только одно — физиологический стресс от когнитивного диссонанса. От попытки обмануть самого себя». Холодный пар у ног обжигал кожу, но в голове Каны внезапно наступила кристальная, профессиональная ясность. (Мысли Каны) «Чтобы обмануть систему, мне нужно дать ей абсолютную, кристально чистую правду. Системе Станиславского плевать на факты. Она работает с эмоциями. Мне нужно погрузиться в эту боль. Вспомнить этот холодный взгляд Аквы. Вспомнить то разъедающее чувство собственной ненужности, когда он отворачивается. Вытащить эту неподдельную, кровоточащую эмоцию наружу и выплеснуть её им в лица так, чтобы у меня внутри не осталось ни единого противоречия». Кана медленно закрыла глаза, отсекая слепящий свет софитов, и позволила себе полностью, без остатка провалиться в то самое чувство, которое она так отчаянно пыталась скрыть даже от самой себя. Кана открыла глаза. Слепящий свет макро-объектива ударил по сетчатке, выбивая первую, абсолютно настоящую слезу. Вспомнила, как он проходит мимо, как его голос лишен всяких эмоций, когда он обращается к ней. Боль от собственной ненужности обожгла грудную клетку так сильно, что Кана невольно ссутулилась, обхватив плечи дрожащими руками. Ледяной пар от пушки уже кусал открытую кожу лодыжек, но она его почти не чувствовала. — «Да. Вы правы, Кенджиро-сан» — Её голос надломился.Ей действительно было невыносимо больно. — «В нашем крошечном, убогом агентстве действительно есть один парень. И я пришла туда из-за него». Студия затаила дыхание. Кенджиро Сато хищно подался вперед, предвкушая развязку. — «И он... он просто невыносимый, упрямый, абсолютно слепой идиот!» — Кана резко вскинула голову. По её щекам текли горячие, настоящие слезы обиды, но в голосе вместо жалкой, безответной влюбленности зазвенела чистая, разъедающая профессиональная злость, за которой она так привыкла прятаться всю свою жизнь. Она смотрела прямо на ведущего, и её глаза пылали. — «Я пашу круглосуточно. Я выкладываюсь на каждой репетиции так, что у меня сводит мышцы. Я — гениальная актриса, черт возьми!» — Кана до боли сжала кулаки, её нижняя губа искренне и жалко дрожала. — «А этот придурок ходит с таким лицом, будто я пустое место! Он в упор не замечает моего таланта, моего роста... Я пришла в это агентство, чтобы доказать ему свою ценность, чтобы заставить его признать меня как равного профессионала, а он смотрит на меня с этим своим стеклянным, высокомерным холодом! Это... это так бесит! Я ненавижу это чувство, когда твои старания просто игнорируют!» Она громко, сорванно всхлипнула, сердито и по-детски утирая слезы тыльной стороной ладони. Для сотен тысяч зрителей по ту сторону экрана, для режиссеров за тонированным стеклом и для самого Кенджиро Сато картина сложилась идеально. Классическая, вспыльчивая дива, бывший ребенок-актер с раздутым эго, только что устроила истерику в прямом эфире из-за уязвленной профессиональной гордости и нездорового соперничества с каким-то безымянным, заносчивым коллегой. Никакой скандальной романтики. Просто банальный, раздутый комплекс отличницы. Но кардиомонитор, закрепленный на ключице Каны, не понимал социального контекста слов. Он не анализировал подтекст. Он считывал лишь кристальную, кровоточащую искренность физиологической реакции. Машина фиксировала настоящий стресс, настоящую горечь отвержения и настоящую, сжигающую боль, которую девушка испытывала прямо сейчас. Внутри себя Кана ни на секунду не солгала. На плазменном экране за спиной Сато красные цифры вздрогнули на критической отметке 118. А затем стремительно, послушно посыпались вниз. 110... 95... 80 ударов в минуту. Раздался глухой металлический щелчок. Первичные заслонки крио-пушки под креслом Каны с тяжелым шипением закрылись наглухо, отсекая подачу ледяного азота. Зеленый индикатор ровного штиля загорелся над её именем. Кана тяжело, прерывисто дышала, глядя на опешившего ведущего. Её гордость и её самая страшная тайна остались в безопасности, надежно спрятанные за безупречным фасадом раздраженной цундере. Мем сидела, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники кресла, и неверяще смотрела на зеленый график Каны. Она видела настоящие слезы на щеках актрисы и слышала, как щелкнули, закрываясь, спасительные клапаны крио-пушки. Её собственный пульс всё еще бился у тревожной отметки в 112 ударов. Ледяной пар уже густым слоем лежал на черном полу, обжигая холодом икры. (Мысли Мем-чо) «Кана не назвала имя. Она вообще не ответила на прямой вопрос Сато. Но машина её пропустила... Я поняла. Мне нужно просто перестать улыбаться». Мем-чо медленно повернула голову к центральной камере. Тяжелый телескопический кран с тихим жужжанием придвинулся ближе. В лицо ударил жаркий, жесткий свет софита, высвечивая каждую пору под плотным слоем тонального крема. Она заставила себя опустить свой фирменный, задорный голос на октаву ниже. С него осыпалась вся звонкая, ютуберская шелуха, оставив лишь глухую, болезненную усталость взрослой женщины. — «Мошенничество...» — Мем-чо горько, надломленно усмехнулась, глядя прямо в черную бездну объектива. — «Вы называете это мошенничеством, Кенджиро-сан. А я называю это животным, липким ужасом, с которым я просыпаюсь каждое утро». Она тяжело сглотнула. В уголках её глаз начали скапливаться настоящие, непрошеные слезы. — «Знаете, как тяжело каждый божий день натягивать на себя эту маску беззаботной дурочки? Записывать веселые ролики, пока внутри всё сводит от страха за будущее?» — Слеза сорвалась с её ресниц, прочертив влажную дорожку по щеке, испортив остатки макияжа. — «Я панически боюсь стать ненужной. Боюсь неумолимого времени. И я отчаянно, изо всех сил пытаюсь выжить. Пытаюсь удержаться на плаву, чтобы моя мама и мои младшие братья ни в чем не нуждались. Я цепляюсь за любую иллюзию, за любой шанс продлить свою актуальность. Если вы считаете мой страх перед будущим грязной махинацией... что ж, я действительно обманываю этот мир каждый день». Она замолчала, тяжело дыша, и опустила голову, не в силах больше смотреть в объектив. Это была не игра на камеру. Это был её личный, кровоточащий кошмар, который она скрывала от всех, включая собственную семью. Эмоциональная, голая правда её исповеди вновь сломала холодный, технический алгоритм детектора. Машина не нашла когнитивного диссонанса. Для системы Мем-чо была абсолютно, безупречно честна. Писк кардиомонитора, зависший на тревожной отметке 112, плавно сменил тональность. Цифры на плазменном экране за спиной Сато посыпались вниз, синхронно с успокаивающимся дыханием девушки: 100... 90... 84. Зеленая зона. Секрет её реального возраста остался в безопасности, спрятанный за идеальной, непробиваемой дымовой завесой из искренних слез. Кенджиро Сато стоял неподвижно. Его челюсти сжались так сильно, что послышался тихий скрип зубов. Две из трех жертв снова выскользнули из его капкана. Он медленно, почти механически повернул голову в сторону Руби. Последней мишени, которой он задал самый страшный, самый личный вопрос. Прожектор безжалостно сместился, заливая фигуру Руби мертвенно-бледным светом. Кенджиро Сато замер в предвкушении. Для Руби слова ведущего о закрытых медицинских архивах Миядзаки не были просто неудобным социальным секретом или угрозой карьере. Этот намек пробил её психику насквозь, взломав самые глубокие, запертые наглухо хранилища памяти. Это был сам фундамент её перерождения. В одной фразе ведущего для неё слились воедино металлический запах крови в прихожей, холодеющие руки Ай Хошино и гниющий труп доктора Горо, найденный в темной пещере. Мозг Руби отказал. Она физически не была способна скопировать виртуозный актерский трюк Каны или адаптировать искренность Мем-чо. Её правда была несовместима с телевизионным форматом, несовместима с жизнью. Перед глазами начало стремительно темнеть, по краям зрения поползли серые пятна. Две черные звезды в её расширенных зрачках начали пульсировать, отзываясь резкой, физической болью, словно кто-то методично вгонял под веки длинные иглы. Руби открыла рот, но не смогла сделать вдох. Горло сдавило спазмом. На огромном плазменном экране за спиной Сато красные цифры неслись к пропасти, отбивая бешеный ритм панической атаки: 115... 118... 119. (Мысли Руби) «Мама... Я не знаю что делать» Под решетчатым полом тяжело взвыли компрессоры. Клапаны крио-пушек под её креслом распахнулись до упора, готовые выдать максимальный, сбивающий с ног залп. Руби находилась в одной доле секунды от полного краха, от потери контроля и публичного, неконтролируемого разоблачения наследия своей матери. Выше, в затененной аппаратной на втором ярусе, Мияко Сайто стояла с побелевшими костяшками пальцев. Она видела, как её ребенок ломается пополам под хирургическим светом макрокамер. Продюсер понимала: она не может устроить истерику, не может выбежать на площадку и остановить запись. Это означало бы нарушение контракта и смерть для B-Komachi. Не произнося ни слова, Мияко сделала единственный возможный шаг. Она вышла из спасительной тени режиссерских пультов и вплотную прижалась к толстому, тонированному стеклу, нависающему над студией. Она с силой, наотмашь ударила открытой ладонью по стеклу. Глухой, тяжелый хлопок почти потонул в монотонном гудении серверов и писке кардиомонитора, но обостренные до предела инстинкты Руби сработали. Девушка судорожно вскинула голову, устремив блуждающий, полный животной паники взгляд наверх, во тьму второго яруса. Холодный, синеватый свет технических мониторов выхватил из мрака напряженное лицо Мияко. Продюсер смотрела на неё сверху вниз. В этом взгляде не было ни грамма жалости, ни мягкого материнского утешения.Взгляд свирепой, непреклонной хищницы. Матери стаи, которая видит слабину, но не позволяет своему детенышу сдаться. Мияко стояла неподвижно, прижав ладонь к стеклу, и вся её напряженная фигура безмолвно, но властно била по оголенным нервам Руби. (Мысли Мияко) «Соберись. Возьми себя в руки, Руби. Вспомни, ради чего ты затащила нас всех в этот ад. Вспомни свой план». Этот тяжелый, ледяной зрительный контакт сработал как разряд дефибриллятора, пробившийся сквозь удушающую панику. Этот тяжелый, ледяной зрительный контакт сработал как разряд дефибриллятора. Безмолвный приказ Мияко выдернул Руби из засасывающей воронки ПТСР-травмы. Запах фантомной крови в носу исчез, уступив место запаху нагретого пластика и сухого студийного азота. Руби судорожно, с громким свистом втянула воздух. Спазм, сковавший пересохшее горло, наконец отпустил. Способность мыслить вернулась с болезненной, обжигающей ясностью. (Мысли Руби) «Дыши. Я не могу здесь умереть. Я не позволю этому ублюдку вытащить маму на потеху толпе... Не одна тварь в этом мире, не имеет права поднимать рейтинги на имени моей покойной матери. Им нужна абсолютная, чистая правда. Боль? У меня её столько, что хватит на десятерых». Собрав остатки воли в железный кулак, она заставила себя расслабить сведенные судорогой пальцы. Руби не стала натягивать фальшивую улыбку — сейчас это убило бы её. Она позволила своей внутренней, незаживающей ране приоткрыться ровно настолько, чтобы медицинская аппаратура захлебнулась в её реальном горе. — «Вы правы» — Голос Руби прозвучал пугающе тихо. В этой тишине не было ни телевизионной драмы, ни девичьей звонкости. Только мертвая, парализующая пустота. — «Миядзаки... Там действительно осталась часть меня». Она смотрела сквозь ведущего, сквозь черные линзы макрокамер. Она не упомянула ни мать, ни статус айдола, ни перерождение. Перед её мысленным взором стояла одинокая больничная палата. И темная, холодная пещера в лесу. — «Там я потеряла человека... который так и не успел исполнить свою самую заветную мечту» — По её бледной щеке, прорезая слой сценической пудры, медленно скатилась одна тяжелая слеза. — «Жизнь оборвалась жестоко и бессмысленно. Никто не понес за это наказания. Никто даже не вспомнил». Кенджиро Сато нахмурился, чувствуя, как скандальная фактура, которую он так старательно выкапывал, ускользает сквозь пальцы, превращаясь во что-то слишком мрачное, абстрактное и личное для развлекательного шоу. — «Вы назвали мою жестокость по отношению к девочкам эгоизмом. Вы думаете, это обычная жажда славы?» — Руби чуть наклонилась вперед. Её глаза смотрели с давящей, тяжелой прямотой. — «Это не эгоизм. Это кровная клятва, данная призракам прошлого. Моя одержимость сценой, моя паранойя — это отчаянная попытка доказать, что та оборванная жизнь не была напрасной. И я буду работать до стертых в кровь ног, вынесу любые ваши издевательства, чтобы исполнить эту мечту за нас двоих. Вот моя тайна. Я живу не для себя». В студии повисла оглушительная тишина. Слова Руби были полностью лишены конкретных улик, за которые могли бы ухватиться таблоиды. Но они были пропитаны такой сокрушительной, первобытной болью утраты и комплексом выжившего, что алгоритмы медицинского детектора беспрекословно капитулировали. Писк кардиомонитора, секунду назад зависший на критической отметке в 119 ударов, внезапно дрогнул. Цифры на плазменном экране посыпались вниз с невероятной скоростью. 115... 98... 80. Загорелся зеленый, спасительный индикатор. Под креслом Руби раздался громкий щелчок автоматики. Тяжелые заслонки захлопнулись, и подача жидкого азота с агрессивным шипением прекратилась. Ледяной пар медленно оседал и таял на черном глянце пола. Главная тайна наследия Ай Хошино осталась неприкосновенной. Из динамиков ударил резкий, режущий уши зуммер, и искаженный статикой голос режиссера разнесся по павильону: — «Снято. Всем спасибо. Сворачиваемся». В ту же секунду ослепительные, безжалостные макро-софиты с глухим щелчком погасли. На их место включился обычный, тусклый и желтоватый дежурный свет телестудии. Магия прайм-тайма испарилась в одно мгновение. Глянцевая ледяная пещера снова превратилась в груду дешевого, крашеного пенопласта и стекловолокна, выставленную посреди пыльного ангара. Кенджиро Сато стоял на краю площадки. На его лице всё еще держалась фирменная телевизионная улыбка, но она выглядела пластиковой, натянутой до предела. (Мысли Кенджиро) «Выставили себя израненными мученицами на всю страну, заставили всех рыдать, но не отдали ни одной реальной цифры. Ни одного имени. Ни одной даты. Я не дооценил вас». Технически он понимал, что только что записал лучший, самый пронзительный выпуск в сезоне, который гарантированно порвет рейтинги. Но внутренне он был раздавлен. Эго садиста, привыкшего уничтожать карьеры фактами, было уязвлено малолетними айдолами. — «Благодарю за работу» — Сухо, почти сквозь стиснутые зубы бросил ведущий. Он брезгливо сорвал с лацкана петличку и быстрым, нервным шагом покинул площадку, растворившись в темноте за камерами. На сцену тут же выскочили ассистенты в черных футболках. Они суетливо, заученными движениями начали отклеивать липкие пластыри кардиомониторов от ключиц девушек и отстегивать тяжелые передатчики с поясов. Отрыв холодного геля неприятно саднил кожу. Руби слабо покачнулась, когда ассистент забрал её датчик. Адреналин, который удерживал их в сознании последние два часа, стремительно падал, оставляя после себя сосущее, тошнотворное опустошение в груди. Тела всех трех девушек била мелкая, неконтролируемая дрожь. У них просто не осталось сил даже на то, чтобы поднять головы. Получив разрешение уйти, девушки молча спустились с фальшивого подиума и побрели по длинным, полутемным техническим коридорам телецентра в сторону своей гримерки. Вокруг стояла звенящая, давящая на уши тишина. Она нарушалась лишь монотонным гудением вентиляционных шахт и глухим, усталым шарканьем их кроссовок по голому бетону. Между ними висела невысказанная, свинцовая тяжесть. Чтобы выжить и обмануть алгоритмы машины, им пришлось наговорить друг другу ужасных, жестоких вещей. Они вскрыли комплексы неполноценности, ударили по возрастным страхам и растоптали профессиональную гордость. И хотя каждая понимала умом, что это была вынужденная тактика защиты, слова попали точно в цель и оставили рваные, саднящие раны. Никто не спешил извиняться или оправдываться. Конфликт просто был поставлен на тяжелую, удушающую паузу до тех пор, пока к ним не вернется способность нормально дышать. Тяжелая дверь гримерки захлопнулась за их спинами с глухим, отсекающим звуком. Только оказавшись в безопасности четырех стен, они позволили своим телам обмякнуть. Мем-чо сделала неверный шаг и бессильно сползла на дешевый кожаный диван, запрокинув голову к потолку. Кана уперлась обеими руками в край туалетного столика. Её плечи тяжело вздымались, она жадно глотала ртом кондиционированный воздух. Руби замерла у дальней стены, прислонившись к холодным обоям затылком. В комнате повисла густая, давящая тишина. В ней всё еще звенела невысказанная обида, тяжесть тех жестоких, выпотрошенных комплексов, которые они бросили друг другу в лицо под прицелом макрокамер. Дверь с грохотом распахнулась, едва не слетев с петель. В комнату влетела Мияко. Президент агентства выглядела так, словно сама только что перенесла сердечный приступ на ногах. Её лицо было пугающе бледным, волосы растрепались, а грудь тяжело вздымалась. Но в её расширенных глазах горела абсолютная, свирепая, почти животная гордость. Она тяжело выдохнула, опираясь рукой о дверной косяк, и обвела их взглядом. На её губах появилась нервная, дрожащая усмешка облегчения. — «Вы просто сумасшедшие...» — Хрипло, срывающимся голосом произнесла Мияко. — «Вы полные психопатки. Но вы... вы только что разорвали этот чертов канал в клочья. Вы выжили в этом аду и не отдали им ни единого настоящего секрета. Я не знаю, как вы это сделали, но вы их уничтожили». Слова продюсера, пропитанные искренним восторгом, ударили по туго натянутой струне напряжения в комнате. Плотина начала давать трещины. Слушая сбивчивый голос Мияко, Кана медленно опустила голову. Она смотрела на свое бледное, измученное лицо в зеркале, обрамленном яркими лампами. И эта тишина под мерный шум крови в ушах, разрозненный пазл последних недель наконец-то сошелся в единую картину. (Мысли Каны) «Руби не зазналась. Это не была звёздная болезнь как я думала». Перед внутренним взором Каны вспыхнул тот момент в студии. Дикий, полный первобытной паники взгляд как Руби до крови сжимала кулаки, пряча их в складках юбки. И её слова на перекрестном допросе: «Мне нужен был непробиваемый, свирепый зверь во главе группы... Тот, кто сможет вытащить нас на вершину». Она поняла. Вся эта необъяснимая холодность Руби на репетициях, её высокомерные подколы и ледяной тон — это не было эгоизмом. Это был отчаянный, жестокий план. Руби намеренно ломала их уютную, тепличную дружбу, чтобы заставить Кану отрастить броню. Чтобы выковать из неё настоящего, безжалостного Центра, способного принять удар телевизионной машины и не сломаться. — «Президент, я сейчас... я в обморок упаду, если не попью...» — Слабо, почти шепотом протянула с дивана Мем-чо. — «Да, да, конечно, сейчас!» — Мияко мгновенно отмерла, бросившись к пластиковому кулеру в углу комнаты, давая Кане и Руби несколько спасительных секунд приватности. Кана, всё еще опираясь на столик, чуть повернула голову. Боковым зрением она поймала взгляд Руби. Младшая участница всё это время тихо наблюдала за ней от стены, словно ожидая заслуженного приговора за свои манипуляции. Но в этом коротком, пересекающемся взгляде не было ни грамма злости. Кана посмотрела прямо в глаза Руби. Она сдалась своему внутреннему, безмерному облегчению. Мышцы на её лице расслабились, и Кана позволила уголкам своих губ едва заметно дрогнуть. На её уставшем лице появилась легкая, но абсолютно искренняя, теплая улыбка. В ней не было слов, но она читалась яснее любого текста: «Ты психованная, но мы это сделали» Руби увидела эту улыбку. И в это мгновение тяжелый, ледяной панцирь гениального манипулятора, который она заставляла себя носить последние недели, окончательно треснул и осыпался на пол. Плечи Руби слабо опустились. Она ответила Кане такой же слабой, измотанной до предела, но кристально честной и светлой улыбкой. В её глазах снова появилась жизнь, хотя под веками всё еще отчетливо пульсировала колющая, фантомная боль от тех черных звезд, что едва не поглотили её на сцене.

[Спустя месяц после эфира. От лица Мем-чо]

Свежий полиуретановый лак. Вот чем пахнет успех. Я лежала на абсолютно новом, еще не успевшем покрыться царапинами паркете и тупо смотрела в высокий белый потолок. Спина приятно ныла после трех часов отработки связок. Холодное дерево приятно остужало разгоряченную кожу сквозь тонкую ткань спортивной майки. «Уже апрель. Прошел целый месяц с того эфира, а меня до сих пор иногда потрясывает, когда я вижу кубики льда в стакане». Выпуск «Ice Heart Quiz» разорвал интернет. Это был даже не скандал, это был какой-то абсолютный, вирусный взрыв. Мы сломали их садистский формат, и алгоритмы сошли с ума. За первые сутки после выхода шоу упоминания B-Komachi в сети выросли втрое. Я сама проверяла метрики. Зрители обсуждали не грязное белье, которое пытался вытащить Сато, а нашу смелость. То, как мы вцепились друг в друга, но при этом выстояли. Я ждала хейта. Ждала, что после моей жалкой истерики и слез на национальном ТВ меня спишут со счетов. Но... реакция оказалась пугающей. В комментариях под моими старыми роликами теперь пишут километровые посты о колоссальном уважении. Люди искренне удивлялись, как я умудрялась всё это время дарить им искреннюю, позитивную кошачью улыбку, таща на своих плечах такой тяжелый груз ответственности за семью. Это смущает. Читать такое неловко, словно кто-то залез в твой личный дневник и оставил там стикеры поддержки. Но тяжеленный камень всё-таки упал с моей шеи. Я перевела взгляд, оглядывая помещение. Гонорары за тот рейтинговый выпуск и хлынувшие следом рекламные контракты наконец-то сделали свое дело. Strawberry Productions переехали. Конечно, это не элитный пентхаус в центре Минато, но у нас теперь есть нормальный, светлый и чистый офис. И самое главное — этот тренировочный зал. Огромные зеркала в пол без трещин и нормальный спортивный инвентарь, а не ржавые гантели с барахолки. В углу зала, прислонившись спиной к зеркалу, сидела Кана. Она агрессивно открутила пластиковую крышку бутылки и начала жадно пить воду, сердито сверля взглядом экран своего телефона, лежащего на коленях. Я невольно усмехнулась про себя. Ох, Кана... Её гениальная исповедь на шоу вызвала настоящую бурю. Она хотела спасти свою гордость, а в итоге запустила национальный квест. Толпы её старых, преданных фанатов и куча новых зрителей теперь играют в интернет-детективов. Они маниакально, по крупицам анализируют каждое интервью, пытаясь вычислить, кто же этот загадочный «слепой идиот», который посмел разбить сердце их королеве. Кану это бесит до зубного скрежета. Наша цундере вынуждена каждый день продираться сквозь эти теории, злясь на то, как грубо фанаты нарушают её личные границы. У неё даже бровь дергается, когда она читает очередную «стопроцентную догадку» в сети. А потом я посмотрела на Руби. Она валялась на фитнес-коврике в метре от меня, задрав ноги на стену, и громко напевала какую-то песню. К ней сейчас приковано больше всего внимания. История о девочке, которая стала айдолом ради несбывшейся мечты умершего человека, покорила нацию. Людям нужна драма, и Руби дала им идеальный образ. Но здесь, в зале, она снова казалась собой. Всё так же дурачится, шумит и ведет себя как типичный, невыносимо энергичный кохай. Но я-то знаю. И Кана знает После того шоу иллюзия разрушена. Иногда, когда Руби вот так искренне и громко смеется над очередной глупой шуткой, я случайно заглядываю ей в глаза. И там я вижу бездну. Я понимаю, что за маской веселой дурочки скрывается нечто пугающе глубокое, расчетливое и темное. Нечто, способное пережевать циничных взрослых продюсеров и не подавиться. Я знаю, какой монстр там прячется. Но я предпочитаю просто улыбаться в ответ и никогда не озвучивать это вслух. Мем-чо издала тихий, старческий кряхтящий звук и нехотя оторвала спину от прохладного паркета. Потянувшись до легкого хруста в плечах, она села, возвращаясь в шумную реальность нового тренировочного зала. — «Я клянусь, я сейчас просто разобью этот кусок пластика об стену» — Мрачно проворчала Кана. Она агрессивно ткнула пальцем в экран своего смартфона, чуть не пробив защитное стекло. — «Они окончательно свихнулись. Какой-то идиот на форуме только что выкатил аналитику моего взгляда на прошлогоднем интервью. Он сделал вывод, что я тайно сохну по осветителю с площадки "Сладкой сегодня"!» Руби, до этого громко напевавшая что-то себе под нос на фитнес-коврике, резко замолчала. Она перекатилась на живот, подперла подбородок руками и хитро прищурилась, мгновенно включая режим невыносимой младшей сестры. — «А что, звучит вполне логично, сэмпай!» — Звонко пропела Руби, болтая ногами в воздухе. — «Осветитель всегда знает твою рабочую сторону и следит, чтобы ты не казалась бледной. Это так романтично!» Кана вспыхнула. Её лицо мгновенно залил густой, возмущенный румянец. — «Хотя... знаешь, я читала другую теорию. Фанаты в твиттере уверены, что ты тайно сохнешь по тому хмурому курьеру, который привозит нам рамен по пятницам. Ну признайся, тебя же заводит то, как брутально он молчит, протягивая терминал для оплаты?» — «Заткнись, Хошино!» — Кана вспыхнула так ярко, что её щеки по цвету почти сравнялись с её спортивным топом. Она схватила с пола влажное полотенце и с силой швырнула им в смеющуюся блондинку. Руби ловко увернулась, и мокрая ткань с мокрым шлепком упала на паркет. — «Или, может быть, это какой-то мрачный парень? Который вечно ходит с кислым лицом и смотрит на всех как на мусор?» — Продолжала методично издеваться Руби, виртуозно ходя по краю. Она описывала кого-то пугающе похожего на Акву, но намеренно не называла имен. — «Точно! Тебе же нравятся такие холодные, депрессивные типы, которые тебя игнорируют. Классическая цундере-травма!» — «Я тебя сейчас убью. Я клянусь, я подойду туда и задушу тебя голыми руками!» — Кана вскочила на ноги, воинственно сжав кулаки и сделав шаг в сторону коврика. — «Девочки, брейк!» — Мем-чо громко рассмеялась, поднимаясь с пола и вставая между ними, раскинув руки в стороны. — «Кана, побереги телефон, нам за него еще платить. И не трогай Руби, она нам нужна живой для вечернего стрима». Мем-чо мягко, со смешком оттеснила пыхтящую от возмущения Кану обратно к зеркалу. И хотя Кана продолжала сердито бубнить себе под нос проклятия в адрес интернета и «малолетних психопаток», а Руби довольно хихикала, прячась за спиной старшей напарницы, воздух в зале оставался легким. Тяжелая дверь тренировочного зала резко, с громким хлопком распахнулась, ударившись об ограничитель на плинтусе. На пороге стояла Сайто. Она выглядела так, словно секунду назад голыми руками схватилась за оголенный высоковольтный кабель. Продюсер прерывисто дышала, её лицо побледнело, а пальцы правой руки мертвой хваткой, до побелевших костяшек сжимали рабочий планшет. — «Замолчите. И сядьте» — Её голос прозвучал неестественно глухо, но в нем звенела такая натянутая струна, что смех и возмущения в зале оборвались мгновенно. Кана так и застыла с недопитой пластиковой бутылкой в руке. Мем-чо растерянно опустила руки и медленно осела обратно на паркет. Мияко сделала неуверенный шаг внутрь. Она изо всех сил пыталась сохранить строгое, профессиональное лицо взрослого менеджера, но уголки её губ предательски дрожали, а дыхание сбивалось от неконтролируемого восторга. — «Час назад...» — Она сглотнула, не отрывая взгляда от светящегося экрана планшета. — «На официальную почту агентства пришло письмо. Напрямую от организационного комитета. Девочки... нас официально приглашают выступить на одной из главных сцен крупнейшего весеннего фестиваля @JAM». В первую секунду после этих слов в зале было слышно только монотонное гудение кондиционера под потолком. Пластиковая бутылка выскользнула из ослабевших пальцев Каны. Она с тяжелым стуком ударилась о паркет, брызнув холодной водой на кроссовки актрисы, но та даже не пошевелилась. Кана стояла с приоткрытым ртом, не в силах сделать вдох. А затем тишину разорвал оглушительный, ультразвуковой визг Мем-чо. Она подскочила с пола, едва не поскользнувшись на влажном дереве, и с разбегу бросилась на шею Кане, едва не сбив ту с ног. В следующую секунду она вцепилась в опешившую Мияко, стискивая её в объятиях. Зал мгновенно погрузился в счастливый, оглушительный хаос из смеха, сбивчивых вопросов, слез и топота ног. Фокус внимания сместился на Руби. Внешне она была идеальным воплощением айдольского счастья. Она звонко смеялась, высоко подпрыгивала на месте, громко хлопая в ладоши, и тянулась обнимать своих подруг. Её глаза сияли неподдельным, заразительным восторгом, который так любили фанаты. Но за этим ярким, слепящим фасадом её внутренний монолог был пропитан абсолютно другим чувством. (Мысли Руби) «Сработало. Всё это сработало с идеальной, математической точностью». Продолжая смеяться и сжимать в объятиях плачущую от радости Мем-чо, Руби смотрела куда-то сквозь них холодным, немигающим взглядом. В её груди, вытесняя остатки усталости, медленно растекался тяжелый, ледяной триумф. (Мысли Руби) «Вся та кровь на моих ладонях. Весь этот липкий, выпотрошенный страх на национальном телевидении. Игра в русскую рулетку с детектором лжи, растоптанные чувства Каны, каждая жестокая фраза, которую я вбила им в головы... Это всё окупилось на сто процентов. Фестиваль @JAM. Место, куда невозможно было попасть с улицы. Теперь это реальность. А значит, я доберусь до тебя, Масанори Игараси».

[Вечер. Квартира Сайто]

Комната тонула во мраке. Только холодный, бледно-синий свет двух широких мониторов выхватывал из темноты заострившиеся, уставшие черты лица Аквы. На часах было уже за полночь Юноша сидел в тяжелых студийных наушниках, методично, раз за разом нажимая на пробел клавиатуры. Он просматривал не тот вылизанный, динамично смонтированный эфир, который за весь месяц взорвал национальные рейтинги. На его экране крутился сырой, исходный материал с телешоу «Ice Heart Quiz». За день до официального релиза Аква через анонимную сеть вышел на одного из внештатных техников-монтажеров канала. Транзакция в криптовалюте, не оставляющая следов, и тяжелый жесткий диск с терабайтами исходников оказался у него на столе. На правом мониторе была выведена рабочая сетка из четырех камер: общий план, два макро-фокуса на лицах и техническая камера со второго крана. Никакой магии прайм-тайма. Никакой тревожной фоновой музыки, вытягивающей эмоции, никаких закадровых вздохов или аккуратных монтажных склеек. В наушниках звучала только сухая, неотредактированная аудиодорожка: глухое гудение серверов в павильоне, шарканье кроссовок по полу, щелчки остывающих софитов и лишенные реверберации голоса. Аква покадрово препарировал поведение сестры. Он видел всё, что осталось за кадром. Видел, как тонко, хирургически точно Руби провоцировала Кану, подбирая слова так, чтобы вскрыть её агрессию. На технической камере, снимавшей чуть сбоку, Аква разглядел то, чего не показали зрителям: как левая рука Руби, скрытая подолом, мертвой хваткой сжимает ладонь задыхающейся Мем-чо, насильно вытаскивая её из панической атаки. А затем Аква перемотал на финал. Вопрос Сато про Миядзаки. На макро-камере было отчетливо видно, как Руби физически ломается. Как расширяются её зрачки, как она перестает дышать, находясь на грани полноценного клинического срыва. И как спустя всего пару секунд, после удара Мияко по стеклу аппаратной, она берет себя в руки и с ледяным спокойствием выдает спасительную полуправду. Аква откинулся на спинку кресла, стянув наушники на шею. Он потер воспаленные, покрасневшие от недосыпа глаза. Внутри него липкой, тяжелой массой смешивались клиническое восхищение и первобытный ужас. (Мысли Аквы) «Руби не просто отбивалась. Она сознательно, своими руками подставила группу под перекрестный огонь телевизионщиков, чтобы выжать из этого эфира максимальный скандальный хайп. Это совершенно не похоже на мою сестру». Аква посмотрел на застывшее на паузе лицо Руби. Его аналитический ум, лишенный полной картины происходящего, быстро выстроил логическую, но фатально ошибочную цепочку. Аква не знал о Камики. Он знал только то, что произошло совсем недавно. (Мысли Аквы) «Пожар. Заброшенная квартира, где убили Ай. Тот сталкер, с которым она столкнулась в переулке. Вот откуда эта внезапная, неконтролируемая жестокость». Аква сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Ему казалось, что он разгадал её безумный план: Руби хотела выманить поджигателя на себя, используя свою растущую популярность как приманку. (Мысли Аквы) «Но то фото 15 летнего мальчика рядом с Ай, она тоже видела его может она узнала в нем того поджигателя квартиры. Но я уверен тут должна быть ошибка. Ты не понимаешь, как работает эта индустрия. На такой яркий, скандальный свет, который ты сейчас излучаешь, из темноты слетятся новые хищники. Продюсеры, инвесторы, маньяки... они сожрут тебя заживо, прежде чем ты вообще увидишь своего поджигателя». Аква с коротким, сухим стуком ударил по пробелу. Изображение на правом мониторе замерло. На стоп-кадре крупным планом застыло лицо Руби — то самое мгновение после панической атаки, когда она стерла с себя остатки человеческой уязвимости, и её взгляд стал пугающе холодным, стеклянным и взрослым. Аква стянул с шеи тяжелые студийные наушники и бросил их на стол. Пластик глухо стукнулся о столешницу. В комнате повисла плотная, давящая на уши тишина ночного Токио, в которой было слышно только гудение системного блока. Юноша тяжело поднялся с кресла, чувствуя, как хрустнули затекшие позвонки, и медленно, шаркая ногами по полу, пошел в ванную. Он нажал на выключатель. Резкий, стерильный свет люминесцентной лампы ударил по уставшей сетчатке, заставив его болезненно прищуриться. Аква открыл хромированный кран, плеснул в лицо несколько пригоршней ледяной воды и тяжело оперся обеими руками о края фаянсовой раковины. Капли медленно стекали по его лбу и подбородку, срываясь вниз и оставляя темные влажные пятна на вороте футболки. Аква поднял голову и посмотрел на свое отражение в зеркале. Бледная кожа, ввалившиеся щеки, глубокие фиолетовые тени от хронического недосыпа. В его памяти с хирургической четкостью всплыл тот самый размытый, зернистый снимок из старых веб-архивов. Пятнадцатилетний парень в неприметной куртке, идущий по улице рядом с юной Ай Хошино. (Мысли Аквы) «Феноменальное совпадение. Форма челюсти, разрез глаз, линия роста волос. С вероятностью в девяносто девять процентов человек на той фотографии — наш биологический отец. И он жив. Он дышит одним воздухом с нами». Пальцы Аквы рефлекторно сжались, побелев на краях раковины. Его холодный, натренированный на медицинских справочниках мозг немедленно выстроил жесткие, прагматичные рамки, отсекая подступающую ярость. (Мысли Аквы) «Нет. Никаких слепых, поспешных действий. Я не сделаю в сторону этого человека ни единого шага. Я не трону его, пока не соберу железобетонные, абсолютно неопровержимые доказательства. Мне нужны не просто сходства на фото, мне нужна четкая связь между ним, сливом адреса и Рёсукэ. Месть не терпит истерик и ошибок. Если я ударю вслепую, я могу всё испортить». Но стоило ему снова вспомнить исходники из телестудии — Руби, до крови разрывающую ногтями собственные ладони, её задыхающийся, сдавленный голос под прицелом макрокамер и то безумное саморазрушение, с которым она бросилась на амбразуру ради рейтингов, — как его прагматизм дал глубокую, резонирующую трещину. Его грудная клетка тяжело дрогнула от резкого вдоха. Аква посмотрел в свое отражение, фокусируясь на собственном левом глазе. Темно-синяя звезда в его зрачке, которая горела цветом глухой одержимости, гниющего чувства вины и слепой, деструктивной ненависти к прошлому, вдруг неуловимо изменилась. В резком свете ванной комнаты её тональность сместилась. Мрак, плотно застилавший взгляд, чуть рассеялся, уступая место более чистому, сине-голубому оттенку. Цвет хирургической, ледяной ясности человека, которому теперь нужно было не только наказать прошлое, но и остановить сестру, пока она не разорвала себя на части в настоящем. Аква выключил воду, бросил влажное полотенце на край раковины и тяжело вышел из ванной. Информационный фон вокруг B-Komachi, гудящий из каждого утюга последние несколько дней, не обошел его стороной. Экран смартфона, брошенного на стол, то и дело загорался от пуш-уведомлений новостных агрегаторов и музыкальных пабликов. Юноша сел на край кровати, сложив руки в замок. Его холодный, аналитический мозг методично просчитывал риски предстоящего мероприятия. (Мысли Аквы) «@JAM. Один из крупнейших весенних фестивалей страны. Абсолютный логистический ад. Десятки тысяч зрителей, сотни людей в стаффе: танцоры, техники, стилисты, менеджеры. Лабиринт из узких коридоров, переполненные гримерки, постоянная суета и бесконечные слепые зоны для камер наблюдения. Система пропусков на таких мероприятиях всегда дает сбой — слишком много посторонних людей с бейджами "вездеходами", которые никто не проверяет из-за спешки. Для профессионала это идеальное место. Если кто-то захочет, чтобы айдол "случайно" исчез, отравился водой из открытой бутылки или пострадал в давке за кулисами — лучшей площадки просто не найти». А Руби собиралась выйти в самый центр этого неконтролируемого хаоса, сияя как маяк, притягивая к себе всё возможное внимание прессы и толпы. Аква понимал: он просто не имеет права отпустить её туда одну с одной лишь вымотанной Мияко. Аква взял телефон и набрал номер президента агентства. Гудки шли долго. Наконец раздался щелчок, и на фоне монотонного стука по клавиатуре послышался глухой, предельно уставший голос. — «Аква? Если ты насчет ужина, то рамен на второй полке в холодильнике, разогрей в микроволновке» — Пробормотала Мияко, сразу предполагая бытовую причину позднего звонка. — «Я сегодня ночую в новом офисе. Из-за этой внезапной популярности после телеэфира на нас свалилась целая гора бумажной работы и новых контрактов, я физически не успеваю всё разгрести...» — «Я звоню не из-за еды, Мияко-сан» — Холодным, деловым тоном отсек Аква, прерывая её жалобы. — «Мне нужна официальная проходка на фестиваль @JAM. Staff-бейдж с доступом в технические зоны. Я буду сопровождать группу в качестве помощника менеджера». Стук клавиш на том конце провода резко оборвался. — «Что?» — Мияко искренне опешила, её голос мгновенно потерял сонливость. — «Аква, ты серьезно? Ты же сам пару месяцев назад говорил, что собираешься с головой уйти в учебу и медицинские справочники, чтобы не отсвечивать в индустрии. У тебя свои актерские кастинги на носу. Зачем тебе этот балаган?» (Мысли Аквы) «Затем, что там может быть тот, кто заказал Ай». — «Это их первый масштабный живой концерт после телевизионного безумия» — Спокойно и аргументированно произнес Аква, выдавая идеально заготовленную легенду. — «К ним сейчас приковано слишком много внимания. Им нужен жесткий контроль, чтобы они не наделали глупостей в закулисье на волне звездной болезни. Ты будешь занята спонсорами и организаторами. Одна за тремя девочками-подростками в толпе ты просто не уследишь». В трубке повисла долгая, гудящая пауза. Аква слышал, как Мияко тяжело и протяжно вздохнула. Она слишком устала, чтобы спорить с его железобетонной логикой, и где-то в глубине души, погребенная под стрессом, вспыхнула искренняя радость от того, что в этот хаос она пойдет не одна. Ей действительно нужна была помощь. — «Господи... ладно» — Смиренно ответила президент агентства. — «Я свяжусь с организаторами фестиваля утром и впишу тебя в технический райдер. Выбью тебе пропуск. Только скинь мне свои паспортные данные». — «Спасибо. Спокойной ночи» — Произнес Аква. Он нажал на сброс вызова и положил телефон экраном вниз на стол.

[На следующий день. Ателье]

Просторное, залитое мягким весенним светом дизайнерское ателье казалось совершенно другим миром. Вокруг безмолвными зрителями стояли портновские манекены, длинные металлические вешалки ломились от пестрых рулонов ткани, а на широких раскроечных столах живописно и хаотично громоздились карандашные наброски, гладкие лоскуты шелка и катушки с атласными лентами. Воздух здесь был пропитан умиротворяющим, теплым ароматом свежесваренного кофе и дорогого, чистейшего текстиля. Эта светлая, звенящая спокойствием повседневность создавала радикальный, почти лечебный контраст с ледяным мраком, запахом азота и удушающей паникой телевизионной студии, которые преследовали их в кошмарах последнюю неделю. — «Эй, смотрите! Если я надену эту гигантскую шляпу с перьями, мои подписчики решат, что я тайно выхожу замуж за аристократа!» — Мем-чо звонко рассмеялась, дурачась перед огромным напольным зеркалом. Она вытянула руку со смартфоном, снимая очередной кружок для сторис, и состроила забавную гримасу. — «Похожа на ощипанного страуса, Мем» — Не отрываясь от толстого каталога, буднично бросила Кана. — «Злая ты, Кана! Моя аудитория любит этот винтажный шик!» — И тут же переключилась на следующий головной убор. Они выглядели расслабленными и по-настоящему сплоченными, словно солдаты, которые выжили в тяжелой мясорубке и теперь с наслаждением делили один паек на троих. — «Мем, умоляю, только следи за фоном. Никаких неанонсированных эскизов в кадре» — Деловито произнесла Мияко, уткнувшись в свой рабочий планшет. Она стояла у окна рядом с седым главным портным. — «Господин Ито, что касается сметы на фурнитуру... если мы заменим французское кружево на качественный местный аналог, мы уложимся в сроки до начала Мая?» Пока в ателье царила эта уютная, классическая рутина закулисной жизни айдолов, Кана с максимально сосредоточенным, почти профессорским видом изучала толстую папку с эскизами сценических костюмов для грядущего опен-эйра на @JAM. Как истинный ветеран индустрии, чье детство прошло под прицелом критикующих камер, Кана инстинктивно тяготела к безопасной, строгой классике. Она не любила рисковать там, где дело касалось её внешнего вида. Перевернув несколько страниц с кричащими, неоновыми нарядами и экстремальными мини-юбками, она с облегчением выдохнула, найдя то, что искала. Её палец остановился на закрытом, элегантном и весьма консервативном варианте. Это был костюм глубокого, благородного темно-синего оттенка. Он подразумевал плотный, жесткий корсет, держащий идеальную осанку, и изящные длинные рукава из полупрозрачной ткани. (Мысли Каны) «Вот оно. То, что нужно. Никакой лишней открытости, никаких дешевых провокаций. Этот костюм кричит о статусе». Для Каны этот наряд был не просто куском ткани. Это было визуальное воплощение её характера, её защитная оболочка. Одежда, которая будет буквально транслировать многотысячной толпе зрителей на фестивале четкое послание: «Я — непревзойденный профессионал. Я сильна, я абсолютно неуязвима, и я держу эту сцену под полным контролем». — «Ску-у-ука!» — Раздался над её ухом разочарованный, протяжный вздох. Руби, двигаясь абсолютно бесшумно, мягко вторглась в личное пространство Каны. С лучезарной, чуть снисходительной улыбкой она оперлась руками о спинку её кресла и бесцеремонно, одним движением захлопнула тяжелый каталог прямо перед носом актрисы. — «Эй! Я вообще-то выбираю!» — Возмутилась Кана, попытавшись перехватить папку. — «Ты выбираешь наряд для похорон эстетики, Кана-сэмпай» — Руби сочувственно покачала головой, откладывая строгий синий костюм подальше на стол. — «Мы едем на крупнейший летний фестиваль, а не на заседание совета директоров. Нам нужно сиять, а не прятаться в футляр». Не давая Кане времени на едкий ответ, Руби извлекла из другой, тонкой картонной папки совершенно иной концепт-арт и положила его перед Каной. В правом нижнем углу листа бумаги изящным, размашистым шрифтом дизайнера было выведено название: «Белая Лилия». Это был белоснежный, почти невесомый наряд, созданный из многослойного полупрозрачного шифона. У костюма были тончайшие, едва заметные бретельки, которые оставляли полностью открытыми ключицы, шею и линию плеч. Струящаяся, невероятно легкая многоярусная юбка была спроектирована так, чтобы взмывать вверх мягким облаком от малейшего дуновения сценического вентилятора. Наряд не был пошлым или вульгарным — в нем не было агрессивной сексуальности. Но он маниакально, почти гипнотически акцентировал внимание на хрупкости, девичьей нежности и абсолютной физической беззащитности той, кто его наденет. — «Та-дам! Концепт "Белая Лилия"!» — Руби мгновенно включила режим восторженного, брызжущего энергией кохая, всплеснув руками. — «Только посмотри, Кана-сэмпай! Это же просто шедевр!» — «Ты издеваешься надо мной!?» — Почти с криком возмутилась Кана Она начала активно убеждать опешившую актрису, виртуозно апеллируя к жесткой логике шоу-бизнеса. — «Давай мыслить объективно. @JAM — это колоссальный опен-эйр. Огромная сцена, ночь, темные декорации. Если наш драгоценный Центр выйдет туда в строгом, темно-синем футляре, ты попросту сольешься с черным фоном! Тебя будет видно только на экранах крупного плана» — Руби ткнула пальцем в белоснежный эскиз. — «А "Лилия" в перекрестных лучах прожекторов заставит тебя сиять, как эфемерное, неземное создание. Ты будешь светиться изнутри!» Не давая Кане вставить ни слова, Руби нанесла второй удар, целясь прямо в маркетинговую психологию: — «И самое главное — эффект! Вспомни, что было на телеэфире. Ты разнесла нас в пух и прах. За тобой теперь железобетонно закрепилась репутация дерзкой, острой на язык, неприступной и высокомерной дивы. А теперь представь: многотысячная толпа ждет появления этой стервозной королевы, а на сцену выходишь ты... В таком невинном, хрупком и уязвимом образе. Этот разрыв шаблона, этот "гэп-моэ" ударит по ним так сильно, что фанаты просто потеряют рассудок! Это будет разрыв твиттера!» Лицо Каны мгновенно, до самых кончиков ушей, вспыхнуло от возмущения. Она инстинктивно скрестила руки на груди, словно этот кусок бумаги уже пытался раздеть её прилюдно. — «Ты в своем уме, Руби?!» — Кана яростно, с фирменным презрением сдула упавшую на глаза челку. — «Это не костюм для Центра, это дешевая ночнушка! Кусок марли! Он совершенно не соответствует моему статусу в группе. Я — профессиональная актриса, а не кукла на витрине. Я категорически отказываюсь продавать себя через этот откровенный, эксплуатирующий женскую слабость образ!» Она упрямо, по-детски насупилась и потянулась рукой обратно, пытаясь вытащить свой безопасный, консервативный эскиз из-под папки Руби. Руби сделала короткий шаг вперед, вплотную приближаясь к Кане и грубо вторгаясь в её интимную зону. На её губах всё еще играла легкая, дружелюбная улыбка для Мияко и Мем-чо, которые находились на другой стороне ателье. Но голос Руби резко упал — до низкого, опасного, заговорщицкого шепота, предназначенного исключительно для ушей Аримы. — «А теперь послушай меня внимательно, сэмпай...» — Вкрадчиво прошептала Руби, безжалостно распарывая самую скрытую, кровоточащую рану подруги. — «Вспомни свою исповедь на шоу. Ту самую истерику про упрямого идиота-коллегу, который упорно смотрит сквозь тебя, как бы ты ни старалась». Кана замерла. Её пальцы, сжимавшие край стола, предательски дрогнули. Руби не произнесла ни единого имени. Но она начала препарировать психологический портрет этого «таинственного незнакомца» с такой хирургической точностью, словно читала дневник Каны. — «Дай угадаю. Этот парень всегда ходит с мрачным лицом, да? Излучает цинизм на десять метров вокруг себя. Отгородился от всего мира высоченной стеной отчуждения и тащит на своих плечах груз каких-то тяжелых, невыносимо мрачных мыслей, к которым никого не подпускает». Кана перестала дышать. Её широко распахнутые глаза уставились на Руби в немом ужасе от того, насколько пугающе точным было это описание. Руби чуть склонила голову, приблизив губы к самому уху Каны, и сделала контрольный выстрел: — «Знаешь, в чем проблема? У людей подобного склада есть одна фатальная слабость. Фундаментальный излом психики. Это терминальная стадия синдрома спасателя. Таким парням физически, жизненно необходимо вытаскивать кого-то из беды. Их искореженное подсознание запрограммировано реагировать исключительно на трагедию и уязвимость». Руби отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в ошарашенные глаза Каны. — «И именно поэтому вся твоя хваленая броня не работает» — Жестко констатировала младшая участница. — «Пока ты строишь из себя неприступную, идеальную крепость, пока ты кричишь всему миру о своей силе, независимости и контроле над ситуацией — он будет тебя игнорировать. Ты для него — слепое пятно. Потому что его травмированному мозгу не нужна сильная девушка, Кана. Сильная девушка прекрасно справится сама». Руби безжалостно подвела итог, жестоко, но с хирургической точностью давя на самое больное. — «У тебя есть выбор, Кана-сэмпай» — Её шепот обволакивал, не оставляя путей к отступлению. — «Ты можешь продолжать носить свои строгие, закрытые костюмы. Можешь и дальше строить из себя железную леди и навсегда остаться для него невидимкой. Либо... ты можешь осознанно стать слабой». Руби выразительно кивнула на белый эскиз. — «Надень "Белую Лилию". Предстань перед тысячами глаз хрустальной, абсолютно беззащитной куклой, которая может разбиться вдребезги от малейшего неосторожного шага. Сделай так, чтобы его искореженные инстинкты буквально взвыли от первобытной потребности броситься к тебе, защитить, закрыть собой от этой толпы». Слова младшей Хошино ударили точно в оголенный нерв. Лицо Каны мгновенно залил густой, обжигающий пунцовый румянец, стремительно расползающийся от шеи до самых кончиков ушей. Её глаза предательски заблестели от влаги. Ей стало невыносимо стыдно от осознания того, насколько унизительно прозрачны её чувства, и насколько пугающе, дьявольски права сейчас была эта девчонка. Каждое слово Руби описывало Акву с такой идеальной точностью, словно она залезла в его голову и прочитала все его мысли. Будучи физически неспособной вслух признать свою уязвимость и согласиться с тем, что она собирается перекроить свой сценический образ ради парня, Кана сработала в своих лучших, доведенных до автоматизма традициях цундере. Она резко, почти агрессивно выхватила эскиз шифонового платья из рук ухмыляющейся Руби. Развернувшись на каблуках, Кана начала громко, с отчаянно наигранным раздражением чеканить слова, обращаясь уже к ничего не подозревающим Мияко и главному портному на другом конце зала. — «Президент! Господин Ито!» — Рявкнула Кана, яростно размахивая листком бумаги так, словно это был судебный приговор. — «Я согласна на эту нелепую "Лилию"! Но исключительно ради маркетингового эффекта гэп-моэ и повышения наших фанатских рейтингов, вы меня поняли?!» Мияко удивленно оторвалась от планшета, а седой портной растерянно поправил очки на переносице. — «И если хоть кто-нибудь в этом агентстве...» — Кана обвела присутствующих полыхающим, угрожающим взглядом, хотя её голос на высоких нотах предательски дрожал. — «Посмеет подумать, что я надеваю этот кусок марли по каким-то иным, личным причинам... я лично устрою ему ад на земле!» Не дожидаясь ответа от ошарашенных взрослых и откровенно посмеивающейся в стороне Мем-чо, Кана пулей сорвалась с места. Она стремительно скрылась за плотной бархатной ширмой примерочной, задвинув её за собой с такой силой, что зазвенели металлические кольца карниза, надежно пряча от чужих глаз свое пылающее лицо и бешено колотящееся сердце. Оставшись в одиночестве у длинной стойки с рулонами шелка, Руби медленно, не моргая, проводила взглядом скрывшуюся за бархатной шторой Кану. Как только металлические кольца карниза со звоном сомкнулись, лучезарная, заботливая маска мгновенно сползла с лица младшей Хошино. Теплая улыбка исчезла, уступив место холодному, тяжелому и абсолютно взрослому расчету. Только сейчас, в этой короткой паузе, стал кристально ясен истинный, пугающий масштаб её манипуляции. Руби была прекрасно осведомлена о том, что Аква выбил себе официальный бейдж стаффа на @JAM. И она знала своего брата слишком хорошо, чтобы хоть на секунду поверить в сказки про «помощь уставшему менеджеру». Аква был контрол-фриком и параноиком. Он придет на этот фестиваль с единственной целью — тотально контролировать каждое её движение. Он встанет у сцены, заблокирует собой все теневые коридоры и не даст ей ни единого шанса незаметно скрыться за кулисами. Умный, расчетливый брат был главной угрозой её миссии. Если он будет непрерывно следить за ней, она никогда не сможет проскользнуть в вип-зону, добраться до Масанори Игараси и выбить из этого ублюдка правду о пятнадцатилетнем парне с той старой фотографии. (Мысли Руби) «Обхитрить Акву в лоб невозможно. Он просчитывает всё на десять шагов вперед. Но любую, даже самую совершенную систему можно взломать, если ослепить её сенсоры». Наряд «Белая Лилия» для Аримы Каны никогда не был жестом заботы об её личной жизни или искренней попыткой помочь подруге наладить отношения. Это была идеальная, математически выверенная наживка для брата. Руби знала, что гиперопека и глубоко запрятанные, но сильные чувства Аквы к Кане неизбежно сыграют против него самого. Когда Кана выйдет на гигантскую открытую сцену, окруженная ревущей, неуправляемой ночной толпой, в этом до боли беззащитном, открытом и хрупком платье — мозг Аквы просто переклинит. Весь его фокус внимания, вся его болезненная паранойя и все инстинкты спасателя мгновенно и намертво зафиксируются на Центральной участнице. Он физически не сможет отвести от неё взгляд, маниакально сканируя толпу и опасаясь за её безопасность. И именно в эту искусственно созданную слепую зону, пока её гениальный брат будет заворожен хрупкостью Каны, Руби беспрепятственно растворится в тенях технического лабиринта фестиваля, чтобы начать свою охоту на Игараси. Руби оперлась о раскроечный стол. Её пальцы вцепились в деревянный край с такой силой, что костяшки побелели. Глубоко внутри неё болезненно, до физической тошноты сжался тугой узел. Ей стало по-настоящему, невыносимо стыдно. После того чудовищного стресса на телешоу, после их взаимной исповеди Кана наконец-то открылась ей. Они стали настоящими боевыми товарищами, между ними возродилось хрупкое, но абсолютно искреннее доверие. А она только что, не моргнув глазом, со сладкой улыбкой на губах использовала самую сокровенную, самую трепетную сердечную боль своей подруги как дешевую отмычку для своего плана. Руби опустила глаза на гладкий шелк, лежащий на столе, чувствуя во рту мерзкий, металлический привкус собственных интриг. (Мысли Руби) «Прости меня, Кана-сэмпай. Мне правда жаль, что я превратила твои чувства в инструмент». Она сделала глубокий вдох и медленно подняла тяжелый взгляд на свое отражение в высоком студийном зеркале. В Глазах горели непроглядные, поглощающие любой свет черные звезды. Мимолетный стыд, разъедающий грудную клетку, мгновенно выгорел дотла, оставив после себя лишь ледяной пепел решимости. Моральные терзания были роскошью, которую она больше не могла себе позволить. Месть была первична. Фигуры расставлены, и на предстоящем фестивале @JAM пути назад уже не будет.