Звезда которая не хочет гаснуть

Глава 6 часть 2: Цена звёзды...

Холодный свет люминесцентной лампы заливал ванную комнату. На дисплее смартфона светились цифры: 02:30. Аканэ оперлась ладонями о фаянс раковины и сделала глубокий вдох. — «А теперь поприветствуем наших гостей!» — Аканэ выбросила правую руку вперед, фиксируя жест. Голос прозвучал слишком высоко. Звук плоско ударился о кафельную плитку. Для открытого стадиона этот тембр не годился, огромная толпа требует плотного ритма. Девушка опустила подбородок и сузила глаза. — «Токио, я не слышу вас!» — Выдох пошел с низа живота. Мышцы шеи затекли от статического напряжения. Аканэ сделала глоток воды из стакана и потянулась за планшетом. Экран разблокировался, показывая открытую вкладку видеохостинга. Из динамика полилась поп-музыка промо-ролика группы B-Komachi. В центре кадра танцевала Кана Арима. Аканэ прищурилась, вглядываясь в пластику бывшей соперницы. (Мысли Аканэ) «Почему у неё так неестественно зажат плечевой отдел при идеальном попадании в музыкальный ритм? При повороте правая рука отстает на долю секунды, и этот сбой сразу компенсируется резким рывком. Улыбка держится исключительно на скуловых мышцах, а ткани вокруг глаз остаются неподвижными. Разве это обычная усталость от долгих репетиций? Нет, её тело явно сгруппировано для физической защиты, словно Арима боится происходящего внутри коллектива и подсознательно ждет удара». Палец коснулся дисплея, останавливая воспроизведение. Ползунок таймлайна сдвинулся назад, зафиксировав кадр на Руби Хошино. Младшая участница замерла в позе. (Мысли Аканэ) «Угол наклона головы, изгиб губ и распахнутые глаза скопированы с пугающей точностью. Я потратила месяцы на изучение старых архивов для театральной роли и прекрасно знаю каждый паттерн. Но почему итоговая картинка кажется такой плоской? Движения настоящей Ай всегда транслировали внутренний конфликт, в то время как здесь читается только отточенная техника. Зрачки на экране остаются статичными, словно внутри нет никаких эмоций. Неужели она осознанно стирает свою личность, оставляя лишь эту яркую оболочку?» Холодок пробежал по позвоночнику Аканэ. Пальцы крепче сжали пластиковый корпус устройства. Логическая цепочка начала выстраиваться, вызывая тяжелую тревогу. (Мысли Аканэ) «К чему приведет такая стратегия? Яркая оболочка всегда привлекает максимальное внимание, а Руби намеренно перетягивает на себя фокус всех объективов. Впереди фестиваль на огромной площадке с неконтролируемой толпой и десятками слепых зон для охраны. Что, если она не просто выступает, а превращает себя в мишень? Пытается выманить кого-то из тени, выставляя себя напоказ?» Актриса отложила планшет на край столешницы. Взгляд вернулся к уставшему отражению в зеркале. (Мысли Аканэ) «Аква обязательно пойдет туда. Ослепленный своей паранойей, он будет следить за каждым её словом и вполне может пропустить реальную угрозу. Смогу ли я помочь, если останусь в стороне? Мне просто необходим абсолютный контроль над этим стадионом. Если начнется хаос, я должна быть готова перехватить внимание многотысячной толпы на себя за одну секунду». Аканэ выключила воду. Полотенце коснулось влажной кожи. Девушка вышла из ванной комнаты и опустилась на кухонный стул. Палец снова коснулся дисплея, прокручивая текстовый документ. Знакомый администратор из оргкомитета переслал закрытый файл. Это был список гостей VIP-зоны предстоящего фестиваля. Взгляд скользил по длинным столбцам. Имена спонсоров, телевизионных продюсеров, театральных деятелей. Строчка на двадцатой странице заставила палец остановиться. «Масанори Игараси». (Мысли Аканэ) «Режиссер. Бывший участник труппы "Лалалай" когда я разбирала архивы в поисках Хикару Камики, я натыкалась на его карточку». Аканэ почувствовала сухость во рту. Она взяла стеклянный стакан и сделала мелкий глоток. (Мысли Аканэ) «Ледяное отчуждение Аквы на прошлой неделе и его интерес к архивам театра складываются в четкую картину. Слитый список подтверждает логику. Он вычислил вероятность присутствия нужного человека на стадионе. Аква готовится встретить убийцу в одиночку». Мобильный телефон на столе коротко завибрировал. На дисплее высветилось имя менеджера. — «Слушаю» — Аканэ нажала кнопку приема. — «Курокава-сан, орготдел прислал финальный тайминг» — Голос женщины звучал глухо из-за фоновых помех. — «Твой выход в качестве ведущей ровно в восемнадцать ноль-ноль. Текст загружен в суфлеры. Никаких отклонений от утвержденного сценария, спонсоры очень нервные». — «Я выучила текст. Всё пройдет по протоколу» — Актриса спокойно смотрела на экран планшета. — «Хорошо. На следующей неделе предстоит тяжёлая смена» — Короткие гудки оборвали связь. Экран погас. Девушка провела ладонью по лицу, стирая скопившееся напряжение. (Мысли Аканэ) «Аква оформил пропуск стаффа. Он планирует дежурить за кулисами, перекрывая коридоры. Это логистический просчет. Закулисье стадиона представляет собой слепую зону. Он физически не сможет контролировать многотысячный зал из тени. Толпа поглотит любое движение. Преступнику достаточно затеряться в VIP-секторе». Сцена дает идеальный обзор. Осветительные вышки покрывают весь сектор. Ведущая видит то, что скрыто от технических работников. Пальцы сжали край стола. Девушка прекрасно осознавала цену. (Мысли Аканэ) «Громкий скандал во время прямой трансляции означает потерю контрактов. Агентство выставит многомиллионную неустойку. Карьера актрисы завершится. Но если я замечу угрозу, я сломаю сценарий. Устрою истерику. Начну кричать в микрофон. Операторы мгновенно переведут фокус на сцену. Сто процентов зрительского внимания сфокусируется на мне. Прицел камер лишит преступника анонимности».

Актриса взяла шариковую ручку. На чистом листе появилась черновая схема стадиона. Она начала отмечать точки расположения камер и сектора освещения. Аканэ выстраивала векторы движения зрителей, понимая объем предстоящей работы.

***

Резкий электронный бит оборвался, оставив после себя лишь гулкое эхо в тренировочном зале и звук частого, тяжелого дыхания. — «Всё, я труп. Официально заявляю, можете начинать делить мой мерч» — Мем-чо с глухим стуком повалилась на паркет, раскинув руки в стороны. Влажные от пота светлые пряди прилипли к её лицу. — «Мои старые суставы отказываются функционировать. Вызовите мне реанимацию. И принесите кислородный баллон». Кана стянула с шеи влажное полотенце и с нажимом провела им по блестящему лбу. Её икры неприятно ныли, а легкие горели от нехватки кислорода, но она привычно заставила себя выпрямить спину. — «Прекращай этот цирк, Мем» — Арима уперла руки в бока, глядя на тяжело дышащую напарницу сверху вниз. — «Мы прогнали эту связку всего три раза. На переходе ко второму куплету у нас полный рассинхрон. У тебя правая нога отстает на полтакта, а Хошино забывает держать интервал». — «Ты не человек, Кана-тян, ты менеджер-садист в теле школьницы» — Мем-чо перекатилась на живот, утыкаясь пылающим лицом в прохладное лакированное дерево пола. — «Эта индустрия выжгла в тебе сострадание к пожилым людям. У меня пульс сейчас двести ударов». — «Если мы посыпемся в прямом эфире, режиссерам трансляции будет плевать на твой пульс. Они просто возьмут дальний план, и нас никто не увидит» — сухо парировала Кана, хотя сама незаметно оперлась бедром о стойку с аппаратурой, чтобы дать отдых ногам. — «Поднимайся, пока мышцы не остыли». Руби, сидевшая на корточках возле огромного зеркала и методично разминающая голеностоп, звонко рассмеялась. — «Сэмпай дело говорит, Мем!» — Младшая Хошино с улыбкой посмотрела на девушек, вытирая блестящую от пота шею. — «Если мы будем так умирать после трети сет-листа, на концерте нас придется уносить за кулисы на носилках». — «Отлично, вот пусть и уносят. Это добавит нам зрительского сочувствия. Напишут, что мы выкладываемся на тысячу процентов» — Мем-чо кряхтя поднялась на четвереньки, а затем тяжело встала на ноги. Одернув прилипшую к спине футболку, она выразительно сглотнула. — «Так. Если я прямо сейчас не залью в себя ледяной изотоник, моя карьера закончится прямо в этой студии. У меня горло пересохло до состояния наждачки». — «Пять минут» — Кана строго посмотрела на таймер в телефоне. — «И мы начнем заново, с того самого перехода». — «Я до автомата в коридоре» — Блогерша побрела к своей спортивной сумке, брошенной на подоконник. Металл тихо звякнул в тишине зала, когда она зажала в кулаке несколько монет. — «Если я не вернусь, считайте меня павшей в неравном бою с хореографией». Девушка нарочито тяжело зашаркала кроссовками к выходу. Тяжелая звукоизоляционная дверь с усилием открылась, впустив в зал монотонный гул офисной вентиляции, и с глухим хлопком закрылась. Кана и Руби остались в зале вдвоем. Адреналин, державший Кану на ногах последние три часа непрерывной работы, начал выветриваться, оставляя после себя лишь липкую усталость. Она медленно опустилась на жесткую деревянную скамейку у стены. Пальцы её правой руки машинально потянулись к левому плечу. Кана начала тереть кожу поверх влажной ткани спортивного топа. Сначала медленно, затем всё быстрее и жестче. На бледной коже проступили неровные красные пятна. Желудок скрутило от фантомного приступа тошноты. Память тела оказалась сильнее рациональных доводов: тяжелая, влажная ладонь Масанори Игараси, казалось, всё ещё лежала на её ключице, пропитывая поры запахом табака и перегара. Кана зажмурилась, сглатывая вязкую слюну. В машине, накрытая волной уязвленного эго, она сама себе наговорила много громких слов. Но сейчас, сидя в холодной студии, она отчетливо понимала: она никуда не пойдет. Никакая гениальная роль, никакой артхаусный сценарий не стоил этого омерзительного, парализующего страха — остаться с этим человеком один на один за закрытыми дверями изолированной ложи. Ритмичный скрип кроссовок по лакированному паркету заставил её открыть глаза. Руби приближалась к ней. В её шагах не было привычной, пружинистой айдольской легкости. Она шла медленно, слегка ссутулив плечи, а её пальцы нервно, почти судорожно теребили махровый край небольшого полотенца. — «Кана-сенпай...» — тихо, без малейшего следа своей обычной звонкости произнесла Руби. Она опустилась на край скамейки, оставив между ними безопасную, некомфортную дистанцию. Блондинка не смотрела Кане в глаза, её взгляд был прикован к белым носкам собственных кроссовок. — «Ты... тебе правда не стоит туда ходить» — сбивчиво, с запинками пробормотала Руби. Её пальцы сжали ткань полотенца так сильно, что побелели костяшки. — «Я вчера много думала об этом. Этот режиссер... Игараси. Он мерзкий. Грязный, старый извращенец». Кана замерла, её ладонь так и осталась лежать на покрасневшем плече. Она удивленно повернула голову к младшей участнице. — «То, как он смотрел на тебя на банкете... у меня до сих пор мурашки по коже» — голос Руби дрогнул, она сглотнула, словно в горле пересохло. — «Эта VIP-ложа... там ведь не будет камер. Не будет никого из стаффа. Ни менеджеров, ни охраны. Только он и ты за закрытой дверью. Это слишком опасно, сэмпай». Руби наконец подняла голову. В её глазах плескалась абсолютно искренняя, неприкрытая подростковая растерянность. — «Я знаю, как ты хочешь эту роль. Знаю, что это серьезный проект и всё такое...» — она нервно прикусила нижнюю губу. — «Но это того не стоит. Давай просто забудем. Мы найдем тебе другие кастинги, нормальные. Пожалуйста, Кана-тян, не ходи к нему». Кана молча смотрела на сжавшуюся фигуру подруги. В тусклом свете люминесцентных ламп Руби казалась просто напуганным ребенком, который вдруг осознал реальные, грязные правила взрослого мира и теперь отчаянно пытается отыграть всё назад. Но в стерильной тишине студии повис тяжелый, невысказанный вопрос. Был ли этот сбивчивый монолог искренним раскаянием девчонки, испугавшейся за безопасность своей напарницы? Или же это была ювелирная, выверенная до миллиметра манипуляция — холодный расчет на то, что прямые уговоры отступить лишь подстегнут упрямство Аримы, заставив её из гордости сделать всё ровно наоборот? Никто не знал. Лицо Руби оставалось непроницаемым в своей идеальной, дрожащей уязвимости. Руби замолчала, комкая край махрового полотенца.Кана всё ещё смотрела в стену, её пальцы продолжали механически, досадливо потирать покрасневшую кожу на ключице. В этом монотонном движении читалось почти физическое омерзение. Увидев это глухое сомнение, Руби подалась вперед. Её голос сорвался, зазвучав с какой-то отчаянной, торопливой сбивчивостью: — «Да и к тому же... этот "Стеклянный сад" — тяжелый артхаус» — Руби отвела взгляд, быстро облизнув пересохшие губы. — «Там нужен настоящий надлом. Тебе было бы слишком тяжело это вытянуть, Кана, ты бы просто сломалась на площадке. Игараси всё равно просто найдет какую-нибудь другую актрису, которая вывезет эту грязь. Так что даже не думай об этом». Пальцы Каны замерли. Рука, методично растиравшая плечо, остановилась на полпути. В тишине тренировочного зала стало отчетливо слышно, как у актрисы сбилось дыхание — короткий, резкий вдох, так и не перешедший в выдох. Зрачки Каны расширились. Липкий, фантомный след от чужой ладони на коже никуда не исчез, но сейчас он с размаху столкнулся с чем-то куда более древним и страшным. Страхом оказаться замененной. Страхом быть признанной недостаточно хорошей. «Найдет другую актрису». Эти слова звучали как удар тока для Аримы. Девушка медленно опустила руку. Ссутуленные плечи расправились, позвоночник выпрямился с неестественной, жесткой прямотой. Когда она поднялась со скамейки, в её движениях больше не было ни следа той затравленной, испуганной девчонки, которую трясло в салоне минивэна. — «Сломаюсь?» — Кана посмотрела на Руби сверху вниз. Её голос больше не дрожал. В нем звенел холодный, чистый металл уязвленного высокомерия, за которым она годами прятала свою уязвимость. — «В этой стране нет ни одной роли, которую не вывезла бы Арима Кана». Она сделала шаг к центру зала, отчеканивая каждое слово. — «Если этот старый ублюдок думает, что может просто так бросаться такими сценариями, а потом искать мне замену... он сильно ошибается» — Кана сжала челюсти так, что на скулах проступили желваки. — «Я пойду в эту ложу. Я заберу этот сценарий. И я докажу всем вам, и особенно твоему брату, что никто не смеет сомневаться в моей гениальности». В этот момент тяжелая звукоизоляционная дверь студии с грохотом распахнулась. — «Доставка углеводов и электролитов прибыла!» — Мем-чо ввалилась в зал, с трудом удерживая в руках три запотевшие жестяные банки с изотоником. Ледяной конденсат капал на лакированный паркет. Кана молча подошла к ней, резким движением выхватила одну банку из рук опешившей блогерши и повернулась к стойке с аппаратурой. Холодный алюминий приятно остудил горячую ладонь. — «Мем, на позицию» — ледяным, не терпящим возражений тоном скомандовала Кана, открывая банку с громким шипением газа. — «Руби, включай трек заново. Мы прогоним эту связку столько раз, сколько потребуется, пока не перестанем путаться в собственных ногах». Мем-чо торопливо кивнула, ставя оставшиеся банки на подоконник, и побежала в центр зала. Руби осталась сидеть на скамейке. В огромном зеркале напротив отражалось её лицо. На долю секунды, пока никто не смотрел в её сторону, черты младшей Хошино исказились. В расширенных глазах застыл чистый, парализующий испуг. Её пальцы до побеления вцепились в деревянный край скамьи. Осознание того, что она только что сделала — подтолкнула подругу прямо в ловушку, сыграв на её самых глубоких травмах, — обрушилось на неё с тошнотворной тяжестью. — «Руби? Ты идешь?» — голос Мем-чо раздался откуда-то сбоку. Руби моргнула. Мышцы лица мгновенно перестроились. Животный страх в отражении исчез, стертый безупречной, автоматической улыбкой айдола. Она вскочила на ноги, легкомысленно махнув рукой. — «Уже бегу!» — звонко отозвалась она, пряча свои истинные эмоции на дно сознания, что ни единый человек в этой комнате не смог бы прочитать, что именно скрывается за её сияющим фасадом.

[День фестиваля]

Низкочастотный гул вибрировал под деревянным настилом сцены, отдаваясь в тонкой подошве туфель Аканэ. В полутени кулис звук еще немного рассеивался, но стоило ей сделать шаг вперед, как рев десятков тысяч зрителей ударил по ушам плотной, физически ощутимой стеной. Белые лучи следящих прожекторов ударили в лицо, заставив на секунду прищуриться; перед глазами поплыли слепые пятна. Воздух на главной арене @JAM был спертым, тяжелым, пропитанным запахом нагретой аппаратуры, пыли и сладковатым дымом отработанной пиротехники. — «Проверка связи. Курокава-сан, прием» — сухой голос режиссера трансляции щелкнул в правом ушном мониторе. — «Слышу чисто» — Аканэ чуть наклонила голову, поправляя дужку микрофона. Аканэ сделала короткий выдох, расправила плечи и вышла под свет. — «Токио, добрый вечер! Меня зовут Курокава Аканэ, и сегодня я буду вашим проводником на этой сцене!» — произнесла она, растягивая губы в широкой, профессиональной улыбке. Толпа ответила сплошным неразборчивым гулом, слившимся в единую звуковую волну. — «Я не слышу дальние сектора! Вы готовы сорвать свои голоса сегодня?!» — она сделала несколько шагов вдоль края сцены, привычно вскидывая свободную руку. Звук стал плотнее. Аканэ выдержала выверенную паузу, позволяя шуму достичь пика, а затем плавно опустила ладонь, заставляя зал немного стихнуть. Она отыгрывала роль ведущей на автоматизме, повторяя заученные ночью тайминги, пока её настоящий фокус был направлен в темноту за пределами освещенного круга. Она продолжала улыбаться, напрягая зрение, чтобы рассмотреть первые ряды зрителей. Но глаза слезились от бьющего в лицо контрового света. Десятки тысяч лайтстиков сливались в сплошное, мерцающее полотно. Вспышки стробоскопов дробили движения толпы на резкие, смазанные кадры. Различить в этом месиве отдельные лица было физически невозможно. (Мысли Аканэ) «Я ничего не вижу. Людей слишком много. Человек, которого ищет Аква, может стоять прямо сейчас в пяти метрах от меня, махать светящейся палочкой и сливаться с толпой. Искать кого-то отсюда — бессмысленно». Осознание собственной слепоты вызвало глухое раздражение, которое она тщательно спрятала за фасадом сценической бодрости. Аканэ моргнула, фокусируясь на объективе центральной камеры с горящим красным индикатором. — «Сегодня на этой сцене соберутся лучшие из лучших!» — она повысила тон, добавляя в голос нужную долю восторга. — «Мы ждали этого события целый год. И прямо сейчас...» Стадион замер. — «...фестиваль @JAM объявляется открытым!» Трибуны взорвались криками. По ушам ударили первые жесткие басы музыкальной заставки. Аканэ помахала толпе рукой и, сохраняя ровную осанку, отступила в тень. Как только тяжелая черная ткань кулис скрыла её от зрительного зала, дежурная улыбка исчезла. Мышцы лица неприятно свело от долгого напряжения. Девушка устало потерла переносицу. Попытка визуального контроля со сцены полностью провалилась. Охранять периметр придется иначе. Железные ступени технической лестницы гулко лязгали под подошвами туфель. С каждым шагом вниз оглушающий рев стадиона становился чуть глуше, сменяясь монотонным, ровным гудением серверов и частым треском раций. Как только плотная ткань кулис окончательно отрезала её от света софитов, дежурная, лучезарная улыбка сошла с лица Аканэ. Лицевые мышцы неприятно сводило от длительного напряжения, в ушах стоял легкий звон. Это была просто работа, и её первая часть благополучно закончилась. Девушка остановилась у подножия лестницы, тяжело выдохнув. Подошедшая ассистентка молча протянула бутылку с водой. Аканэ кивнула, принимая её, и сделала несколько мелких глотков, смывая сухость в горле. Сбросив туфли на шпильках, она быстро переобулась в приготовленные заранее мягкие, бесшумные кроссовки. Затем сняла с вешалки объемную черную куртку с логотипом стаффа и накинула её поверх расшитого блестками сценического платья, застегнув молнию до самого подбородка. Её пальцы скользнули в карман и нащупали плотный пластик. Именной бейдж с голограммой «Вездеход» — тот самый, который руководство «Лалалай» заранее выбило для неё у оргкомитета фестиваля. Аканэ повесила ленту на шею. Техническая зона под трибунами напоминала бетонный муравейник. Техники с мотками кабелей, суетящиеся менеджеры, координаторы с планшетами. Аканэ, сливаясь с толпой благодаря неприметной куртке, неспешно направилась к главному столу координаторов стаффа. Трое сотрудников в громоздких наушниках непрерывно что-то печатали, распределяя потоки людей. Аканэ дождалась, пока один из них — уставший мужчина средних лет с красными от недосыпа глазами — снимет гарнитуру, чтобы протереть лицо влажной салфеткой. — «Прошу прощения, вы не уделите мне минуту?» — Мягко, с подчеркнутой вежливостью произнесла она, чуть приспуская воротник куртки, чтобы он мог её узнать. Мужчина моргнул, сфокусировав взгляд на звездной ведущей, и машинально выпрямил спину. — «Курокава-сан? Да, конечно. Что-то не так с микрофоном?» — Спросил он, окидывая взглядом её закутанную фигуру. — «Нет, звук отличный, спасибо» — Аканэ выдала легкую, чуть виноватую улыбку, идеально имитируя неловкость. — «Дело в моем следующем выходе. По сценарию мне нужно будет спуститься с авансцены и пройти к запасному пульту на другом конце арены, но я совершенно не ориентируюсь в планировке этого стадиона. Боюсь, что в темноте могу случайно забрести в VIP-сектора или наткнуться на спонсоров. Мне бы очень не хотелось создавать неудобства уважаемым гостям или путаться под ногами у их личной охраны. Вы не могли бы показать мне подробные поэтажные планы и схемы маршрутов VIP-гостей? Я просто хочу проложить для себя максимально тихий и изолированный путь». Координатор с явным облегчением выдохнул. Вежливая звезда, заботящаяся о чужом комфорте и логистике — огромная редкость на мероприятиях такого масштаба. — «Без проблем, Курокава-сан. Это очень предусмотрительно с вашей стороны, у нас сегодня действительно тяжелая рассадка» — Мужчина развернул к ней один из запасных мониторов и открыл подробные архитектурные схемы стадиона. — «Смотрите. Вот здесь у нас красная зона — это основные коридоры для гостей от агентств и прессы. Сюда вам лучше не заходить, там сейчас плотный поток...» Аканэ склонилась над экраном. Её взгляд быстро скользил по цветным линиям, лестничным пролетам и прямоугольникам помещений. Она вежливо кивала пояснениям координатора, но её мозг фиксировал совершенно другую информацию. Ей не нужны были рабочие камеры или маршруты патрулирования охраны. И нужны были слепые зоны. Как театральная актриса, она с подросткового возраста привыкла изучать изнанку любых сценических площадок. Аканэ знала, как устроены технические лабиринты, как распределяется логистика огромных зданий, и куда стафф заходит реже всего. Её глаза цеплялись за серые, немаркированные участки на схеме. Пожарные лестницы северного крыла, которые не используются для перемещения тяжелого оборудования из-за узких пролетов. Длинные технические коридоры между третьим и четвертым ярусами, предназначенные только для планового обслуживания кабельных трасс. Блок дальних VIP-лож на восточной трибуне, помеченный мелким перечеркнутым крестом — «закрыто на реновацию». Она визуально фотографировала эти участки, выстраивая в уме трехмерную модель стадиона. Там не будет ни фанатов, ни суетливых ассистентов с рациями, ни дежурной охраны. Именно такие тихие, отрезанные от основного потока пустоты, скрытые за неприметными дверями, и нужны тому, кто хочет остаться незамеченным в здании, где находятся тридцать тысяч человек. — «Я всё поняла. Огромное спасибо, вы меня очень выручили» — Аканэ тепло поклонилась координатору, мысленно зафиксировав последний маршрут к восточной трибуне. — «Всегда рады помочь. Удачи на следующем блоке, Курокава-сан» — Мужчина снова надел гарнитуру, возвращаясь к мигающим на экране таблицам. Аканэ отошла от стола, направляясь в сторону затененных коридоров. Лицо под воротником куртки снова стало непроницаемым. Схема была загружена в память. Теперь ей предстояло занять позицию там, куда Аква даже не подумает посмотреть.

***

Тесная подсобка, переоборудованная под зону стаффа, примыкала прямо к основной гримерке «В-Komachi». За тонкой гипсокартонной перегородкой приглушенно переговаривались стилисты и распевалась Кана, а тяжелые басы с главной сцены, где сейчас выступал кто-то из хедлайнеров фестиваля, мерно отдавали в бетонный пол, заставляя мелко вибрировать металлическую вешалку с чехлами. Мияко Сайто тяжело, почти падая, опустилась на жесткий складной стул. — «Господи...» — Женщина сдавленно выдохнула, с силой потянув за ремешок правой туфли. Обувь слетела на пол. Кожа на пятках была стерта, телесные пластыри сбились гармошкой и отклеились от пота. Мияко оперлась локтями о колени, зарылась пальцами в тщательно уложенные волосы и с силой помассировала виски. Вся её выдержка «железного директора», которую она транслировала перед организаторами фестиваля последние часы, сползла, обнажив банальное физическое истощение. Аква стоял у противоположной стены, прислонившись плечом к холодному бетону. Он молча смотрел на её опущенные плечи. — «Они просто издеваются над нами» — Мияко заговорила хрипло, не поднимая головы. — «Тайминги летят к чертям. Девочкам на выход через двадцать минут, а коридор к сцене забит техниками и аппаратурой других групп. Местная охрана игнорирует рации, у них не хватает людей, чтобы выставить нам нормальный проход». Она с силой потерла покрасневшие глаза. — «Я просила выделить стюардов, чтобы хотя бы довести их до фургона после сета, а мне кивают и убегают по своим делам. Это просто неуправляемый хаос». (Мысли Аквы) «Это логично, если агентство слишком маленькое для опен-эйра такого масштаба. Бюджета на собственную логистику нет, поэтому она пытается закрыть дыры в чужой организации своими нервами. Это просто износ материала». — «Пей» — Аква сделал шаг вперед и протянул ей нераспечатанную пластиковую бутылку воды. Мияко подняла на него глаза. Тушь слегка смазалась, в уголках губ залегли резкие морщины усталости. Она взяла бутылку, но её пальцы мелко дрожали, соскальзывая по ребристому пластику крышки. — «Если начнется давка в технических пролетах...» — Продолжила она, с натугой свернув крышку и сделав жадный глоток. — «Там тысячи фанатов за хлипкими ограждениями. Если кто-то прорвется к Руби или Кане, пока мы идем к сцене или обратно... Я физически не смогу их прикрыть. Я смотрю на этот бардак, и у меня внутри всё стягивает от страха». Аква продолжал смотреть на неё без малейшего намека на сочувствие. Его лицо оставалось бесстрастным. — «Подгоняй фургон к третьему техническому гейту» — Сухо констатировал Аква, поправляя на шее ленту с бейджем стаффа. Мияко резко вскинула голову. — «Аква, нет. Я должна встретить их у сцены...» — Слабо запротестовала она, прижимая пальцы к вискам. — «У сцены начнется давка из-за смены оборудования. Ты просто застрянешь в толпе с ключами в руках, и мы потеряем время» — Аква говорил методично, отрезая любые возражения. — «Выводи фургон на позицию и жди там. Руби и Мем-чо пойдут через восточный коридор вместе с общим потоком танцоров, я прослежу, чтобы они сели в салон. Ариму я перехвачу лично и приведу следом». Мияко смотрела на него, тяжело дыша. Её губы приоткрылись, чтобы возразить, но она промолчала. Ноющая боль в ногах и удушающая, накопленная за недели усталость оказались сильнее её продюсерского контроля. Разделение группы казалось нарушением протокола, но уверенность юноши подавляла её сомнения. — «Просто жди в машине. Логистику группы на выходе я беру на себя» — Аква сделал шаг к двери. Он не стал дожидаться ответа. Щелкнула ручка, и Аква вышел в шумный, вибрирующий коридор, плотно закрыв за собой дверь и оставив выжатую Мияко в пыльной тишине подсобки. Шум стадиона докатывался сюда глухим, монотонным гулом, от которого мелко вибрировал дешевый линолеум на полу. Аква остановился в полумраке технической зоны, расположенной между блоками. Здесь пахло жженой изоляцией, лаком для волос и остывшим кофе. Юноша достал из внутреннего кармана пиджака смартфон. Экран тускло осветил его бледное лицо. На дисплее был открыт PDF-файл — подробная поэтажная распечатка стадиона, которую выдавали менеджерам, и таблица таймингов фестиваля. Его большой палец методично увеличивал масштаб схемы, скользя по линиям служебных проходов. План был прост: обеспечить видимость безопасности для Руби и Мем-чо, отправив их по самому людному, патрулируемому маршруту к Мияко, чтобы полностью освободить себе руки для другой задачи. Сет «В-Komachi» идет двадцать минут. График загружен до предела. Сразу после их ухода со сцены сработает цепная реакция: десятки техников ринутся по центральному коридору менять мониторы и коммутацию. Начнется давка, крики режиссеров, лязг металлических кофров. Акве не нужен был доступ к камерам видеонаблюдения, чтобы знать, где именно окажется Кана. Он опирался исключительно на её психологический профиль и особенности индустрии. (Мысли Аквы) «Арима ненавидит терять лицо перед персоналом. После двадцати минут интенсивной хореографии, с горящими мышцами, сбитым дыханием и потекшим от пота гримом, она физически не сможет пойти через центральный или восточный коридор вместе с остальными. Её выводит из себя необходимость фальшиво улыбаться чужому стаффу, когда у неё нет сил даже стоять прямо. Инстинкт заставит её избегать толпы. Она будет искать тишину, чтобы отдышаться и привести себя в порядок». Палец юноши медленно скользнул по экрану, отсекая сектора методом исключения. Восточное крыло — там дежурит местная охрана и курят техники, туда отправятся Руби и Мем-чо. Южный блок — выход для прессы, там слишком много света и объективов. Оставался один маршрут. Глухой технический коридор Северного крыла. Узкий обходной путь вдоль вентиляционных шахт, ведущий в сторону блока индивидуальных VIP-гримерок и лож. Там тусклое освещение, запах сырого бетона и минимум людей из технического персонала. Именно там он её и перехватит. Аква погасил экран. В его сознании Кана Арима сейчас не была живым человеком с амбициями, обидами или чувствами. Она была прогнозируемой переменной на доске. Обычной фигурой, которую необходимо было силой направить в безопасную зону, лишив права выбора. Он понимал, что она воспримет его появление в штыки. Понимал, что его холодность ранит её и вызовет глухую злость. Но для него этот сухой, безжалостный прагматизм был единственным доступным способом защитить её от непредсказуемой грязи за кулисами. Юноша убрал телефон во внутренний карман пиджака. Его лицо оставалось пугающе спокойным, а взгляд — абсолютно холодным. Он шел с железобетонной убежденностью в собственном плане. Аналитик, опирающийся на логику и поведенческие паттерны своей цели. Он был уверен, что контролирует расстановку сил и держит все логистические нити в своих руках. И в этой ледяной самоуверенности крылась его самая фатальная, разрушительная ошибка. Ослепленный собственным интеллектом и полной концентрацией на изоляции Каны, Аква абсолютно не подозревал о том, что настоящая, куда более темная угроза в лице Руби вообще выпала из его расчетов, получив идеальное окно возможностей для ведения своей игры в слепой зоне его плана. В противоположной стороне от коморки, За тонкой перегородкой из гипсокартона скрипели ножки стульев по линолеуму, звякали стеклянные флаконы и шуршали кисти для макияжа. — «Мем, передай фиксатор, у меня тон плывет» — Глухо, искажаясь из-за стенки, донесся голос Каны. В нем слышалась привычная рабочая сосредоточенность. Руби сидела на полу, плотно подтянув колени к груди. Ледяной кафель неприятно холодил кожу сквозь тонкую ткань сценической юбки, но она этого почти не замечала. На её коленях лежал раскрытый старый кожаный блокнот Ичиго Сайто — потертый, с выпадающими желтоватыми страницами, исписанными мелким, торопливым почерком. В правой руке она судорожно сжимала смартфон. Её дыхание было рваным, поверхностным. Грудную клетку стянуло так, словно воздух в гримерке внезапно закончился. Нижняя губа пульсировала от боли — Руби прокусила нежную кожу до крови, напрочь испортив многослойный глянцевый макияж, над которым стилисты колдовали полчаса назад. Солоноватый, железистый привкус смешался на языке со сладким блеском. Ей было абсолютно плевать на то, что до выхода на сцену оставались считанные минуты. Плевать на разрушенный образ и на то, как она будет выглядеть под софитами. Внутри неё всё стянулось в болезненный, пульсирующий узел вины. Картинка из недавнего прошлого — Кана, с пылающим от смущения лицом, выхватывающая эскиз откровенного платья, уверенная, что делает это ради спасения своих чувств и группы — стояла перед глазами. Руби физически мутило от осознания того, что она собственными руками выставила Кану идеальной наживкой для паранойи Аквы и блюдом для Игараси Влажный от ледяного пота большой палец скользнул по стеклу экрана, промахнувшись мимо нужной цифры. Руби судорожно стерла набранный номер, сглотнула вязкую слюну и начала вбивать заново, сверяясь с блокнотом. Контакты теневых посредников, старых букеров и «решал», к которым Ичиго обращался в кризисных ситуациях десять лет назад. Гудки. Синий свет дисплея выхватил из полумрака её бледное лицо. Зрачки расширились в отчаянной, цепляющейся за любую соломинку надежде. Руби прижала телефон к уху. — «Да, слушаю» — Раздался в динамике сухой, скрипучий мужской голос на фоне шума оживленной улицы. — «Ало, это... это касается расписания Масанори Игараси» — Руби заговорила быстро, сбиваясь, стараясь придать голосу взрослую уверенность, которой у нее не было. — «Я знаю, что вы организовывали для него закрытые кастинги три года назад. Мне нужен пропуск стаффа на @JAM в сектор постановщиков. Или прямой контакт с его менеджером. Я готова заплатить». — «Девочка, ты номером ошиблась» — Голос в трубке стал раздраженным. — «Я не продаю билеты для фанаток». — «Нет, подождите!» — Руби подалась вперед, едва не выронив блокнот. — «Я дам вам пятнадцать процентов от моих будущих сольных рекламных контрактов. Я работаю в "Strawberry Productions", мы сейчас растем. Мне нужно всего пять минут разговора с ним без свидетелей. Я подпишу любые бумаги...» — «"Strawberry Productions"? Ичиго давно отошел от дел, а Мияко такие вопросы не решает. Слушай сюда» — В трубке лязгнула зажигалка. — «Даже если бы у тебя были настоящие деньги прямо сейчас, никто не будет подставляться под службу безопасности Игараси ради стажерки из инди-агентства. Не звони сюда больше». Короткий писк. Связь оборвалась. Руби замерла, глядя на погасший экран. Секунда ступора, и она снова начала лихорадочно листать блокнот. Новый номер. Новые длинные гудки. Она прижалась затылком к холодной кафельной стене. Лицо исказила гримаса неподдельной, искренней мольбы. Вторая попытка. — «Алло?» — «Я от Сайто Ичиго. Послушайте, это срочно...» — Руби одними губами выговаривала слова, её свободная рука судорожно сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. — «Мне нужна информация о старых архивах "Лалалай". Кто может продать данные о составе пятнадцатилетней давности? Любые суммы, я достану аванс у агентства...» — «Ичиго? Этот трус должен мне два миллиона йен еще с прошлого десятилетия. Передай ему, чтобы сам звонил» — Сброс. Третий номер вообще оказался недоступен. Четвертый перенаправил на автоответчик какой-то разорившейся фирмы. Пятый ответил женским голосом, который холодно сообщил, что владелец номера сменился три года назад. Раз за разом синее свечение дисплея гасло, отражаясь в её широко распахнутых, покрасневших глазах. Тишина в кабинке становилась невыносимой, нарушаемая только монотонным гулом вытяжки, её собственным тяжелым дыханием и приглушенным смехом Мем-чо за стеной. Руби опустила телефон на колени. Руки бессильно упали вдоль тела. До неё медленно, как холодная вода, проникающая под одежду, доходила сухая, прагматичная реальность индустрии. Люди из этого блокнота — взрослые, циничные дельцы, привыкшие оценивать риски с калькулятором в руках. Масанори Игараси был титаном прайм-тайма. Режиссером, который приносил корпорациям миллиарды йен и стабильно высокие рейтинги. Он был неприкасаем. А кто звонил им сейчас? Шестнадцатилетняя девочка. Айдол-новичок без реальной власти, без наличных денег здесь и сейчас, без поддержки корпоративных юристов. Её истеричные просьбы, её обещания будущих процентов и попытки сыграть во взрослую теневую игру разбились в пыль о бетонную стену банальной выгоды. Никто из этих людей не станет рисковать своей карьерой и переходить дорогу Игараси ради истерики малолетки. Никто не проведет её в VIP-зону фестиваля в обход списков. Никто не продаст ей информацию, способную скомпрометировать элиту шоу-бизнеса. Она не могла купить этот доступ. Она не могла запугать Игараси. У неё не было абсолютно никаких теневых рычагов давления. В стекле Руби увидела свое искаженное лицо со смазанным макияжем и прокушенной губой. (Мысли Руби) «Я никто. Без статуса, без власти, без рейтингов я просто пустое место. Я могу умолять, плакать, предлагать деньги, которых у меня нет — они даже не станут меня слушать. Чтобы эти люди открыли мне двери, они должны зависеть от меня. Они должны нуждаться в "В-Komachi" больше, чем в кислороде». За стеной послышался голос ассистента режиссера, призывающего группу готовиться на выход. Руби бессильно опустила руку. Пальцы разжались, и смартфон тяжело стукнулся о кафельный пол. Спустя пару секунд подсветка экрана мигнула и погасла, погружая тесную кабинку в абсолютно слепой, чернильный мрак. В этой внезапной темноте, под монотонный, давящий гул вентиляции, её воспаленное сознание мгновенно подкинуло образы, от которых она бежала все эти годы. Вспышка. Металлический запах в тесной прихожей. Кровь Ай, липкой лужей растекающаяся по линолеуму, и её холодеющие пальцы на щеке. Вспышка. Запах сырой земли и гнили в темной пещере. Белые, иссушенные временем кости Горо, брошенные во мраке, словно мусор. Дыхание Руби сорвалось на хрип. Эго выжившей, пропитанное десятилетней болью, ударило по нервам, заглушая панику. Она не имеет права отступить. Только не сейчас, когда имя убийцы находится на расстоянии вытянутой руки. И вдруг в этой удушающей темноте её мозг, работающий на грани нервного срыва, выдал кристально ясное, пугающее своей логичностью решение. (Мысли Руби) «Если я не могу купить для Каны щит на стороне... значит, я должна использовать тот, который уже есть». В её голове всплыл образ брата. Аква. Его вечная паранойя, его синдром спасателя и, самое главное, его отношение к Кане. Руби прекрасно видела то, что они оба так отчаянно пытались скрыть за взаимными подколами. У Аквы есть чувства к Ариме. И именно поэтому он, со всей своей больной опекой, ни за что на свете не позволит ей переступить порог ложи Игараси. Руби замерла, прислонившись затылком к стене. В её разуме стремительно, как алгоритм, выстраивалась холодная, безупречная калькуляция. (Мысли Руби) «Ведь точно, режиссер отвлечется на скандал с взбешенным менеджером-подростком, Кана останется в безопасности за спиной Аквы... а я получу то, что мне нужно». Пока брат будет играть в героя у дверей ложи 304, всё внимание охраны и стаффа будет стянуто туда. И в этот самый момент Руби получит идеальную, стопроцентную слепую зону. Окно возможностей, чтобы беспрепятственно прочесать закрытые уровни фестиваля в поисках Камики Хикару. Никто не пострадает. Кана вернется целой, Аква защитит ту, кем дорожит. Заплатить за это придется только одной вещью — её собственной совестью. И Руби была готова вырвать её с корнем. В темноте кабинки, в её расширенных до предела зрачках медленно, пульсирующим ритмом гореди две черные, поглощающие свет звезды. Внезапно раздался резкий щелчок. Свет люминесцентных ламп ударил по глазам, безжалостно вырывая Руби из её мрачного транса. Датчик движения, установленный над дверью, сработал. В ту же секунду по пластику кабинки громко постучали. — «Руби?» — Донесся из-за двери встревоженный голос Мияко. — «У тебя всё хорошо? Почему ты сидишь с выключенным светом? Нам пора на финальную проверку микрофонов». Мрак в глазах младшей Хошино исчез так же быстро, как и появился. Черные звезды растворились, уступив место привычному сиянию. Мышцы лица, только что искаженные тяжелой, взрослой одержимостью, мгновенно перестроились. Она быстро стерла тыльной стороной ладони размазанный блеск с прокушенной губы и подняла с пола телефон. Руби щелкнула замком и распахнула дверь. — «Всё отлично, Мияко-сан!» — Она натянула свою самую безупречную, искрящуюся айдольскую улыбку, от которой в гримерке словно стало светлее. Её голос звенел легкой, беззаботной радостью. — «Просто медитировала перед выходом, чтобы настроить дыхание. Я полностью готова!» Мияко тяжело вздохнула, глядя на сияющую подопечную, но её профессиональный взгляд мгновенно зацепился за деталь, которую Руби не удалось скрыть. — «Твоя медитация обошлась нам в испорченный макияж» — Менеджер скрестила руки на груди, кивнув на нижнюю половину лица девушки. — «У тебя блеск размазан до самого подбородка, а губа кровит. Живо в кресло к стилисту, у нас семь минут до готовности». — «Простите, Мияко-сан! Перенервничала и прикусила!» — Руби виновато хихикнула, приложив ладонь к щеке, и послушно юркнула в основное помещение гримерки. Контраст после глухой, темной кабинки ударил по всем органам чувств. Основная комната заливалась слепящим белым светом от десятков ламп по периметру огромных зеркал. Воздух был густым, почти липким от запаха лака для волос ультрасильной фиксации, цветочного парфюма и разогретой плойки. Стилист тут же усадила Руби в кресло и принялась быстрыми, отточенными движениями стирать испорченный слой косметики мицеллярной водой, чтобы нанести новый. В трех метрах от неё, у соседнего зеркала, сидела Кана. Она уже была переодета в свой сценический костюм. Арима выглядела напряженной, как натянутая тетива. Девушка яростно, до скрипа пластика, расчесывала и без того идеально уложенные волосы. Её взгляд в отражении был жестким, сфокусированным исключительно на самой себе. Она беззвучно артикулировала слова первой песни, разминая связки, и её нога под креслом отбивала нервный, рваный ритм. Мем-чо, напротив, являла собой картину полного физического упадка. Блогерша полулежала на небольшом диванчике в углу, закинув ноги в массивных сценических ботинках на пластиковый кофр. К её лбу была прижата холодная жестяная банка с остатками изотоника. — «Если хореограф впихнул в наш танец еще одно вращение на припеве, я подаю в суд на агентство» — Простонала Мем-чо, не открывая глаз. — «Мой вестибулярный аппарат покинул чат. Клянусь, эти ботинки весят по три килограмма каждый. Это не обувь для айдолов, это инвентарь для пыток». — «Прекрати ныть, Мем» — Кана резко отложила расческу. Стук пластика о столешницу прозвучал как выстрел. — «Мы должны выдать идеальный синхрон. Если ты опять поплывешь на переходе, камеры это выхватят. Соберись, мы не на школьном утреннике». Голос Каны звучал резче обычного. В нем не было привычной ворчливой заботы цундере — только сухой, царапающий холод уязвленного профессионала, которому жизненно необходимо доказать свою ценность всему миру. Руби, сидя в кресле стилиста, поймала взгляд Каны через зеркало. (Мысли Руби) «Она злится, напугана, истощена и готова разорвать любого, кто усомнится в её таланте. Идеально». — «Сэмпай права, Мем-чо!» — Звонко отозвалась Руби, пока визажист аккуратно промакивала её губы салфеткой. — «Сегодня на нас смотрит весь стадион! Мы должны сиять так, чтобы они ослепли! Кстати, Кана, ты просто невероятно выглядишь. Этот наряд сидит на тебе как влитой». Кана фыркнула, поправляя тонкую лямку. Комплимент от младшей Хошино сейчас был ей нужен меньше всего на свете. — «Следи за своим вокалом, Руби, а не за моим платьем» — Арима отвернулась к своему зеркалу, вздернув подбородок. — «Я не собираюсь вытягивать твои партии, если ты опять задохнешься после прыжка». — «Постараюсь не подвести!» — Руби счастливо улыбнулась, закрывая глаза, чтобы стилист могла закрепить макияж финальным спреем. В этот момент дверь гримерки приоткрылась. В щель просунулась голова ассистента в черной бейсболке с рацией на плече. — «B-Komachi, готовность пять минут! Техники просят вас занять позицию у южных кулис. Микрофоны на проверку!» Мияко тут же захлопала в ладоши, разрушая остатки расслабленной атмосферы. — «Всё, девочки, подъем! Проверяем крепления мониторов, воду не пить, только смочить горло. Мем, вставай, твой выход!» Мем-чо с тяжелым вздохом спустила ноги с кофра, поправляя юбку. Кана встала с кресла, одернув ткань платья. Её лицо превратилось в непроницаемую маску. Руби соскочила со стула, чувствуя, как по венам растекается адреналин. Идеально накрашенная, сияющая кукла, внутри которой тикал холодный, безжалостный часовой механизм. Она подошла к напарницам, и они привычно выставили руки вперед, чтобы сложить их в центре. — «Мы покажем им, кто здесь главные звезды!» — Радостно крикнула Руби, накрывая своей ладонью дрожащую, ледяную руку Каны. Обычный предконцертный ритуал. Обычные улыбки. И ни один человек в этой комнате не подозревал, что этот выход на сцену уже расписан как идеальная шахматная партия, в которой они все — лишь пешки.

***

Тишина закрытой VIP-ложи на самом верхнем ярусе стадиона. Толстое бронированное стекло превращало вибрирующий, рев толпы внизу в ровный, утробный гул низких частот. В прохладном, кондиционируемом воздухе помещения висел плотный, почти тошнотворно-сладкий запах — тяжелый, въедливый аромат увядающих белых роз. Идеально отглаженный рукав темного пальто, наброшенного на плечи. Длинные, бледные, аристократичные пальцы медленно, с выверенным наслаждением вращают тяжелый хрустальный бокал с виски. Кубики льда внутри тихо, мелодично позвякивают о стекло. Мужчина смотрит вниз, на пока еще темный прямоугольник сцены, в расслабленной позе человека, ожидающего оплаченного зрелища. На полированном столике из черного дерева, рядом с его рукой, лежат два выключенных фанатских лайтстика. Из подвесных портальных колонок стадиона ударили первые, безошибочно узнаваемые аккорды «STAR☆T☆RAIN». Сцена мгновенно взорвалась перекрестной сеткой лазеров, разрезавших тьму огромной арены. Первой в световой круг шагнула Мем-чо. Для неё эта гигантская бетонная чаша, забитая людьми, была лишь многократно увеличенной версией её домашней студии для стримов. Она находилась в своей абсолютной, естественной стихии. Её голос — звонкий, не отягощенный сложными вокальными переходами, но бьющий чистой, концентрированной энергией — легко пробил гул стадиона. Желтые дьявольские рожки мелькали в ритме слепящих стробоскопов. Она не пыталась играть в высокое искусство, она просто работала как живой, безотказный триггер, заставляя тысячи человек синхронно реветь и вскидывать светящиеся палочки. Затем темп немного изменился, и в такт вступила Кана. На фоне бьющей ключом гиперактивности Мем-чо её появление сработало как резкий перепад давления. Струящийся шифон её белоснежного костюма — «Белая Лилия» — взмыл вверх мягким, полупрозрачным облаком под напором скрытых сценических вентиляторов. Тонкие бретельки подчеркивали открытые ключицы, создавая иллюзию абсолютной, почти болезненной хрупкости. Кана выдавала чистую, математически выверенную, пронзительную драму. Каждое её движение — поворот кисти, изгиб шеи, резкая фиксация корпуса на тяжелых долях бита — было отработано до мышечных судорог в пустых тренировочных залах. Она вкладывала в эту хореографию всю свою уязвленную гордость, всю горечь от ледяного игнорирования. Кана гипнотизировала объективы своей физической беззащитностью, за которой скрывалась стальная, упрямая техника ветерана индустрии. Это была отчаянная, выматывающая попытка доказать свою гениальность, направленная в пустоту темного зала, в надежде, что один конкретный человек это увидит. В VIP-ложе пальцы в темном рукаве плавно поднесли хрустальный бокал к губам. Мужчина сделал медленный глоток. Вспышки лазерного шоу снизу на мгновение выхватили из полумрака нижнюю часть его лица и края темных тонированных очков. (Мысли незнакомца) «Какая потрясающая, надломленная фактура. Эта девочка с каре... она танцует так, словно каждое движение причиняет ей боль. В ней столько уязвленного эго, столько отчаянной потребности быть замеченной и спасенной. Она натягивает свои нервы до предела, просто чтобы казаться хрустальной. Прекрасный, чистый материал. Одно неосторожное слово, один правильный взгляд — и она рассыплется на тысячу осколков». Он искренне, с извращенным эстетическим удовольствием гурмана наблюдал за этой скрытой человеческой агонией, упакованной в красивый сценический номер. Но тут музыка сменила тональность, готовясь к бриджу. Прямо под перекрестье белых прожекторов, вышла Руби. Взгляд мужчины за тонированными стеклами медленно сместился, оставляя Кану без внимания. Линия его губ дрогнула, а затем растянулась в широкую, узнающую ухмылку. (Мысли незнакомца) «А вот и ты. Безупречно. Линии лица, угол наклона головы, этот фальшивый, ослепляющий свет в глазах... Ты идеальная, стопроцентная копия своей матери». Он подался чуть вперед, опираясь локтем о кожаный подлокотник кресла. Его взгляд, обостренный многолетним опытом препарирования чужих судеб, пробивал её лучезарную маску насквозь. Он видел то, чего физически не могла заметить ревущая толпа. Он видел спрятанную глубоко внутри гниль. Абсолютную, расчетливую пустоту и черную, поглощающую всё живое ненависть, которая лишь маскировалась под беззаботную улыбку айдола. — «Как же красиво...» — Едва слышно, почти с благоговением прошептал мужчина в тишину ложи. (Мысли незнакомца) «Ай отчаянно пыталась любить этот грязный мир. А ты... ты хочешь его растоптать. Как же пугающе прекрасно моя кровь, моя собственная тьма проросла в тебе, Руби. Ты не просто дочь своей матери. Ты — мое истинное наследие». Лед в его бокале снова тихо звякнул о хрустальные стенки, гармонируя с тяжелыми басами, бьющими из колонок далеко внизу. На полированном столике из черного дерева, рядом с его рукой, лежали два выключенных фанатских лайтстика. Он смотрел вниз, на темный прямоугольник сцены, расслабленно, с легкой скукой человека, ожидающего начала оплаченного спектакля. В ушных мониторах девочек сухо отщелкал метроном. Из подвесных портальных колонок ударили первые, плотные аккорды заглавного трека. Сцена мгновенно взорвалась перекрестной сеткой лазеров, слепящим белым светом разрезавших тьму огромной арены. Жар от осветительных приборов ударил в лица, заставляя кожу покрыться мелкой испариной в первые же секунды. — «♪ До звезд мы домчим! ♪» — Три голоса слились воедино, пробиваясь через плотный звук инструментала. — «♪ У! Хей! Ну же! Ну же! Ну же! Ну же! ♪» — Они синхронно шагнули вперед. Резиновые подошвы кроссовок с характерным, коротким скрипом проехались по гладкому пластику сцены. — «♪ До звезд мы домчим! ♪» Мем-чо двигалась с отработанной, машинной точностью, но её лицо выражало чистый, незамутненный восторг. Она дышала тяжело, через рот, но её широкая улыбка заставляла первые ряды фан-зоны реветь и вскидывать светящиеся палочки. Кана сделала плавный переход, перенося вес на левую ногу. Многослойный шифон её «Белой Лилии» взмыл вверх холодным, полупрозрачным облаком под напором напольных вентиляторов. Тонкие бретельки врезались в кожу. Она чувствовала себя абсолютно голой, выставленной напоказ под этими безжалостными лучами. В горле пересохло от волнения и сценического дыма. — «♪ Скажи, зачем рассуждать о серьезных вещах, ♪» — Кана поднесла микрофон к губам. Её голос не дрогнул. Она конвертировала свое чувство уязвимости и злость на саму себя в чистую, техничную драматическую игру. Каждое её движение было пропитано уязвленной гордостью. Она танцевала так, словно хотела доказать свою ценность одному-единственному человеку в этом огромном зале, даже если он считал её слабой. — «♪ Ведь все, что нужно мне - это сладостные чувства! ♪» — Подхватила Руби, выходя на свою точку. Её интонация была звонкой, идеально копирующей радость. Она улыбалась, но мышцы лица уже начинало сводить от напряжения. Пока её тело на чистых рефлексах выполняло сложную связку шагов, глаза Руби, щурясь от бьющего в лицо света, методично, сектор за сектором, сканировали темные провалы VIP-лож под самой крышей стадиона. Ничего не было видно. Только черные квадраты тонированного стекла. — «♪ Образ обманчив, бывает и так - ♪» — Мем-чо подмигнула в камеру, проезжающую мимо на длинном телескопическом кране. — «♪ Но взрослым кажется, что они не поведутся! ♪» — Девочки сомкнули строй, плечом к плечу. В полумраке ложи мужчина сделал небольшой глоток виски. Отблески лазерного шоу на секунду выхватили нижнюю часть его лица и гладкую оправу темных очков. Он смотрел на центральный плазменный экран, куда транслировался крупный план Каны. Его губы тронула слабая, почти снисходительная полуулыбка. Он с интересом эстета наблюдал за её микромимикой. За тем, как она чуть сильнее нужного сжимает микрофон, как в её взгляде сквозит отчаянная потребность быть замеченной. Она натягивала свои нервы до предела, заставляя себя выглядеть хрустальной и надломленной. Идеальный, хрупкий материал, готовый треснуть от легкого щелчка по стеклу. Музыка сменила тональность. Басы ударили по перепонкам. — «♪ Все путем, позволь судьбе вести тебя вперед! ♪» — Кана сделала резкий взмах рукой, отбрасывая прилипшие к влажному лбу волосы. — «♪ Одно и то же, победа ждет нас! ♪» — Выдохнула Мем-чо, чувствуя, как начинают гореть икры от непрерывных прыжков. — «♪ Все путем! Ответь, что нравится больше! ♪» — Руби выполнила идеальный пируэт. Ткань её юбки хлопнула по бедрам. — «♪ Но нечто бесценное не заметить ♪» — Кана взяла высокую ноту, её голос прорезался чисто, без срывов, демонстрируя годы жесткой вокальной дрессуры. — «♪ Звездный поезд мчит и нам пора в дорогу, ♪» — Они сделали синхронный шаг к самому краю сцены, навстречу гудящей тьме стадиона. — «♪ Он не свернет и не замедлит ход колес. ♪» Внимание мужчины в кресле плавно сместилось. Камеры взяли крупный план Руби. Его ухмылка стала чуть шире. Обычный зритель видел лишь сияющую, жизнерадостную девочку-айдола. Но он смотрел глубже. Он видел крошечное напряжение в уголках её губ, видел этот сфокусированный, расчетливый взгляд, рыскающий по ярусам. Идеальная, безупречная фальшивка. Точная копия Ай, но лишенная её мягкости. В этой девочке была червоточина, гниль, которую она старательно прятала за танцем. Ему нравилось то, что он видел. Тьма, которую он так хорошо знал, проросла в ней красиво и правильно. — «♪ Я рук не вижу! ♪» — Кана выкрикнула это резко, с требовательной, почти агрессивной хрипотцой, бросая вызов трибунам. — «♪ Поднимите выше! ♪» — Звонко подхватила Руби, вскидывая свободную руку вверх. — «♪ Трудности мне нипочём! ♪» — Мем-чо перекрыла их голоса, заводя сектора фан-зоны. Басы снова обрушились на сцену, заставляя пол вибрировать под подошвами кроссовок. — «♪ Звездный поезд мчит, давай кричи со мною, ♪» — «♪ Он не свернет, не остановит ход колес. ♪» Воздух стал горячим и влажным от дыхания тысяч людей. Руби чувствовала, как по спине стекает капля пота. Её взгляд снова скользнул по верхним ярусам. Она ничего не видела за слепящим светом, но методично продолжала улыбаться пустоте, зная, что её лицо сейчас транслируется на все экраны. — «♪ Я рук не вижу! ♪» — Снова бросила Кана в микрофон. — «♪ Поднимите выше! ♪» — Вторила ей Руби. — «♪ Как хочу весельем этим поделиться с тобой! ♪» — Девочки замерли в финальной позе, тяжело, прерывисто дыша. Грудь вздымалась, в ушах стоял белый шум от собственных голосов и гула толпы. В VIP-ложе мужчина медленно допил виски. Лед с сухим стуком опустился на дно бокала. Он продолжал смотреть на застывшую фигуру светловолосой девочки на экране, и его улыбка в полумраке стала абсолютно спокойной. Спектакль определенно стоил потраченного времени. Последний аккорд потонул в оглушительном, вибрирующем гуле стадиона. Тяжелые басы перестали бить по барабанным перепонкам, оставив после себя лишь звенящий белый шум. Девочки замерли в финальной позе, тяжело, прерывисто дыша. Холодный студийный воздух арены не спасал от жара мощных софитов. Капля пота скатилась по виску Каны, щипля глаза, но она не смела моргнуть, пока горел красный индикатор центральной камеры. Спустя ровно три секунды режиссерский пульт переключил освещение. Ослепительно-белые, режущие лучи сменились мягкой, рассеянной заливкой. — «Токио, вы еще живы?!» — Мем-чо первой нарушила паузу, звонко прокричав в микрофон. Она приветственно замахала свободной рукой, одновременно делая несколько быстрых шагов к краю сцены, где в тени мониторных линий стояли черные пластиковые бутылки с водой и свернутые полотенца. Её улыбка была широкой и профессиональной, хотя грудная клетка ходила ходуном от нехватки кислорода после интенсивной хореографической связки. Трибуны ответили сплошным ревом, от которого заложило уши. Море разноцветных лайтстиков превратилось в единую пульсирующую волну. — «Мы только начали, а вы уже кричите так, словно хотите сорвать голоса!» — Кана подошла к стойке с водой следом. Она аккуратно, стараясь не смазать слой тонального крема, промокнула лоб краем серого махрового полотенца. Жесткий корсет костюма «Белая Лилия» безжалостно сдавливал ребра, мешая сделать полноценный, глубокий вдох, а горло саднило от пересушенного искусственного дыма. Кана открутила крышку и сделала маленький, выверенный глоток теплой воды, не сводя глаз с телесуфлера, установленного за камерами операторов. Тайминг разговорного блока — ровно четыре минуты. Им нужно потянуть время, пока техники под сценой перенастраивают оборудование для следующего номера. — «Если они сорвут голоса сейчас, кто будет подпевать мне на припеве?» — Руби легкой трусцой присоединилась к ним, быстро вытирая шею. Её голос звучал всё так же кристально и бодро, словно три минуты непрерывных прыжков никак на ней не сказались. Она наклонилась за своей бутылкой, и на мгновение её лицо скрылось от объективов. В эту секунду с губ младшей Хошино исчезла лучезарная улыбка. Взгляд, лишенный всякого выражения, быстро и методично скользнул по темным провалам дальних трибун и закрытых VIP-лож под самой крышей. Ничего. Только слепящие блики прожекторов на стеклах. Она медленно выдохнула, вновь натягивая на лицо маску беззаботного кохая, и выпрямилась. — «Ох, Руби-тян, ты слишком многого от них требуешь!» — Мем-чо картинно уперла руки в бока, поворачиваясь к залу. — «Наши фанаты готовились к этому дню месяцами. Правда ведь?» Толпа снова взревела, подтверждая её слова. — «Кстати, о подготовке...» — Кана плавно перехватила инициативу, выстраивая заранее прописанный диалог. — «Вы бы знали, сколько Мем-чо жаловалась на эти новые ботинки на репетициях. Я думала, она сотрет ноги до колен еще до генерального прогона». — «Эй! Это коммерческая тайна!» — Мем-чо преувеличенно возмущенно ахнула, прикрывая рот ладонью. Зал отозвался добродушным смехом. — «Я просто забочусь о своем здоровье! Между прочим, танцевать на такой платформе — это отдельный вид искусства!» Кана лишь снисходительно хмыкнула в микрофон, виртуозно отыгрывая свой образ строгой и слегка язвительной старшей коллеги. В реальности её икры горели огнем, а пальцы ног онемели от напряжения, но жаловаться на неудобства перед огромной толпой было бы непрофессионально. Она скользнула взглядом по первым рядам. Сотни лиц, искаженных обожанием, тянущиеся руки, плакаты с её именем. Но её внимание было рассеянным. Где-то там, в этой темноте или за кулисами, должен был находиться Аква с бейджем стаффа. Она не пыталась выискивать его в толпе — это было невозможно физически, — но мысль о том, что он смотрит на неё сейчас, заставляла держать спину идеально ровной. — «Зато посмотрите, как круто они смотрятся!» — Руби выставила ногу вперед, демонстрируя обувь камерам, и весело покрутилась на месте. — «Мне кажется, мы в них кажемся чуточку выше. Особенно Кана-сэмпай!» — «Ещё одно слово про мой рост, и следующую песню ты будешь петь без микрофона» — Кана метнула в неё ледяной взгляд, который на больших экранах выглядел как забавная, привычная перепалка внутри группы. Зал потонул в смехе и криках умиления. Этот бытовой, слегка колючий конфликт между Центром и солисткой был их фирменной фишкой. Люди любили эту динамику, принимая её за чистую монету. Руби лишь виновато хихикнула и примирительно подняла руки. — «Сдаюсь, сдаюсь! Не злись, Кана-сенпай, иначе испортишь такой красивый наряд» — Она отступила на шаг назад, позволяя оператору взять Кану крупным планом. — «Вы только посмотрите на нашу "Белую Лилию". Разве она не прекрасна сегодня?» Кана опустила микрофон. Её грудная клетка судорожно вздымалась, отчаянно пытаясь протолкнуть сухой, пропитанный сценическим дымом и пылью воздух в горящие легкие. Корсет костюма «Белая Лилия» врезался в ребра, ограничивая диафрагму. Тонкая струйка пота скатилась по её виску, но она не смела стереть её рукой, чтобы не размазать плотный слой студийного тонального крема. Краем глаза она взглянула на телесуфлер, установленный в технической зоне за камерами. Красные электронные цифры безжалостно отсчитывали тайминг разговорного блока: «MC: 01:30». Полторы минуты им нужно было просто тянуть время, пока техники под сценой меняют конфигурацию подъемных механизмов для следующего номера. Кана привычным движением поправила передатчик на поясе — от влаги он начал неприятно скользить по ткани юбки. — «На самом деле, за кулисами мы делали ставки, на какой песне вы сорвете голоса» — Ровным, уверенным тоном произнесла Кана в микрофон, виртуозно отыгрывая свой привычный образ немного снисходительного, но заботливого Центра. — «Я ставила на третью. Но, кажется, я вас недооценила». — «Кана-сэмпай всегда во всем сомневается!» — Тут же встряла Руби, театрально надув губы и повернувшись к залу. — «Представляете, она перед самым выходом чуть не выпила мою воду вместо своей, потому что у неё руки дрожали!» Зал одобрительно загудел, принимая эту заготовленную бытовую деталь за чистую монету. Кана лишь чуть прищурилась. Никакого гнева, только холодная фиксация факта. Руби снова использовала образ глуповатой, искренней девочки, чтобы сыграть на контрастах. Это была часть их новой, выстроенной после телевизионного шоу динамики: постоянные, слегка колючие подколки, которые фанаты воспринимали как милую сестринскую вражду. — «Если ты не прекратишь сочинять на ходу, я правда отключу тебе микрофон с пульта» — Сухо парировала Кана, и толпа радостно рассмеялась — «Лучше расскажи им, кто вчера на генеральном прогоне забыл текст второго куплета и пытался мычать в такт басам». — «Эй! Это была творческая импровизация!» — Руби возмущенно всплеснула руками, вызывая новую волну умиления в фан-зоне. Пока девочки обменивались заученными репликами, заполняя эфирное время, в тени дальних рядов, на периферии света, за их работой наблюдали люди, которым не было никакого дела до фанатских восторгов. В специальном гостевом секторе, отгороженном от основной толпы тяжелыми бархатными лентами, стоял Масанори Игараси. Знаменитый режиссер был здесь не ради удовольствия. Он пришел на этот фестиваль @JAM только из-за жестких обязательств перед организаторами и той самой наглой, пугающей девчонки, которая осмелилась загнать его в угол в коридоре. Игараси ненавидел айдол-индустрию. Он считал её пластиковым, бездарным конвейером по выкачиванию денег из школьников. Он сухо покашлял, скрестив руки на груди. Его профессиональный, хирургический взгляд полностью игнорировал болтовню Руби и Мем-чо. Он неотрывно смотрел на Кану Ариму. Игараси видел, как она тяжело сглатывает. Видел, как напряжены мышцы её шеи. И, самое главное, он прекрасно помнил тот телевизионный эфир «Ice Heart Quiz». Ту самую истерику в прямом эфире, когда её фасад идеального профессионала рухнул, обнажив уязвимость, обиду и страх оказаться ненужной. В её текущей, натянутой до предела позе на сцене он считывал тот же самый надлом. (Мысли Игараси) «Эта девочка хочет играть, а не кривляться. В ней столько запертой боли и уязвленного эго... Идеально. Абсолютно идеально для "Стеклянного сада". Ни одна слащавая актриса из А-листа не выдаст мне такой искренней, животной тоски по признанию. У этой Аримы внутри настоящая, кровоточащая дыра». Далеко наверху, в затемненной VIP-ложе, другой человек тоже не обращал внимания на затянувшуюся паузу. Мужчина в темном пальто медленно перекатывал кубик льда в стакане с нового долитого виски. Его взгляд из-под тонированных очков был прикован к лицу Руби на центральном мониторе. (Мысли незнакомца) «Как виртуозно она лжет толпе. Ни единой запинки. Смеется, жалуется, отыгрывает невинность... а глаза абсолютно мертвые. Холодные, как у куклы. Она выжигает свою собственную душу, чтобы просто казаться ярче». Красные цифры на телесуфлере перед сценой моргнули: «00:10». — «Что ж...» — Голос Каны внезапно изменил тональность, став ниже и серьезнее. Она плавно провела рукой по воздуху, и в зале мгновенно воцарилась тишина, прерываемая лишь гулом системы охлаждения. — «Мы достаточно отдохнули. Надеюсь, вы тоже». Свет на сцене полностью погас. На три секунды стадион погрузился в кромешную, глухую тьму. А затем из напольных мониторов ударил тяжелый, мрачный, перегруженный синтетический бас. Он был вязким, тягучим и почти угрожающим. На сцену сверху упали три узких, кроваво-красных луча прожекторов, высвечивая силуэты девушек. — «♪ Однажды день придёт... ♪» — Голос Руби разрезал темноту. В нем не было ни капли прежнего веселья. Он звучал холодно, звонко и абсолютно отрешенно. Она медленно подняла голову, глядя прямо в черную пустоту зала. — «♪ И моя любовь переполнит тебя до края-а-а-а ♪» — Руби вытянула руку вперед, сжав пальцы так сильно, словно пыталась задушить кого-то невидимого. — «♪ Рожденные под счастливой звездой, ♪» — «♪ Нам суждено сиять ♪» — «♪ Это наш долг, наша судьба ♪» — Синхронно, с жесткой вокальной подачей вступили все трое. Басы стали плотнее, задавая агрессивный, рваный ритм. В гостевом секторе Масанори Игараси чуть подался вперед, оперевшись о металлическое ограждение. — «♪ Стремлюсь озарить весь твой мир ♪» — Мем-чо сделала резкий выпад, её движения потеряли мягкость, став механическими, рубящими. — «♪ Тем блеском, что ты признал ♪» — Кана вступила в свою партию. Она шагнула под красный софит. Жесткий свет подчеркнул резкие тени под её глазами и бледность кожи. В её голосе прозвучала та самая контролируемая, но явная горечь, которую Игараси так искал. — «♪ Самым желанным светом ♪» — Кана с силой стиснула корпус микрофона. Её взгляд исподлобья был направлен прямо в камеру, транслирующую изображение на экраны. (Мысли Игараси) «Да. Именно так. Поет о свете, но её тело кричит о тотальном одиночестве. Эта девочка давно сломалась, просто никто, кроме меня, этого не замечает.». — «♪ Лучи прожекторов слились, и Занавес поднялся ввысь ♪» — Звонко отчеканила Мем-чо, и на сцене вспыхнула перекрестная сетка фиолетовых лазеров. — «♪ Покажи свою любовь мне! ♪» — Руби резко развернулась вокруг своей оси. Белая ткань костюма Каны и темные платья остальных слились в водовороте цветов. — «♪ Вихрь кружит-кружит-кружит ♪» В VIP-ложе мужчина сделал еще один глоток. Его бледные пальцы замерли на кромке бокала. Он слушал текст, и его идеальное, аристократичное лицо оставалось бесстрастным, но в глазах за стеклами очков плясали красные отблески лазеров. — «♪ Точка для контратаки прямо в тылу ♪» — Пропела Мем-чо, делая техничный, сложный шаг назад. — «♪ Никаких капитуляций, только победы я добьюсь! ♪» — Голос Руби сорвался на почти агрессивный крик, не характерный для айдола её амплуа. Она ударила кулаком по воздуху, и этот жест был полон настоящей, не сыгранной ярости. (Мысли незнакомца) «Контратака. Победа... Ты действительно веришь, что сможешь меня найти, Руби? Веришь, что этот жалкий спектакль, эта пыль в глаза поможет тебе подобраться ближе? Какая восхитительная, наивная жестокость. Ты танцуешь на моих правилах». — «♪ Мосты сожжены, ♪» — Кана взяла свою строчку, и её голос на мгновение дрогнул, но она удержала ноту на чистой технике. — «♪ Тропа ведет, зовет только вперед! ♪» (Мысли Каны) «Дышать... просто держать ритм. Корсет давит. Легкие горят. Я не имею права здесь ошибиться.Я должна доказать всем». — «♪ Ухватила шанс за хвост, он только мой ♪» — «♪ Чтобы быть твоим айдолом ♪» — «♪ И путеводной звездой, ♪» — Руби заняла позицию центра, её глаза в свете софитов казались абсолютно черными. — «♪ Однажды ♪» — «♪ Однажды день придёт, ♪» — Кана поддержала её вторым голосом, идеально выдерживая интервал. — «♪ Тысячью огоньков ♪» — «♪ Засветит этот свод ♪» — «♪ И ты бы тоже был им озарен ♪» — Мем-чо сделала широкий жест рукой, указывая на стадион, где тридцать тысяч лайтстиков горели кроваво-красным цветом. — «♪ Если будешь стоять, как будто не при делах ♪» — Кана шагнула вперед. По её лицу струился пот, смывая остатки сценического глянца. Игараси смотрел на этот проступающий сквозь макияж пот с клиническим одобрением. — «♪ Не спасет тебя от слёз на глаза-а-а-ах ♪» — Руби вытянула ноту до предела, её голосовые связки работали на пределе физических возможностей. — «♪ (Хэй!) Словно вспышка ♪» — «♪ Мимолетная звезда ♪» — «♪ (Не насытилась!) ♪» — Кана дышала через рот, её грудная клетка ходила ходуном. — «♪ Я не хочу быть просто паинькой ♪» — Дерзко бросила Мем-чо. — «♪ (Достичь не в силах я?) ♪» — Кана понизила голос до отчаянного, хриплого шепота, который микрофон послушно разнес по всему стадиону. — «♪ Ну-ка все вместе, что ты там сказал? ♪» — Мем-чо поднесла свободную руку к уху. Сцена снова погрузилась в полумрак, оставив лишь один, узкий белый луч, падающий точно на Руби. Она замерла. Её плечи опустились. Она медленно подняла микрофон, и в звенящей тишине стадиона её слова прозвучали не как текст поп-песни, а как констатация неизбежного факта. — «♪ Явь сменила грёзы, время для возмездия ♪» (Мысли незнакомца) «Возмездие...» — Мужчина в ложе медленно, беззвучно рассмеялся. Его длинные пальцы чуть сильнее сжали хрусталь. — «Приходи за мной, моя маленькая, сломанная звезда. Я буду ждать». — «♪ Явь сменила грёзы, ♪» — Подхватила Мем-чо. — «♪ Наступил РЕВАНШ того дня ♪» — Кана поставила жесткую, бескомпромиссную точку в финале. Лазеры погасли. Тяжелые басы стихли, оставив лишь гулкое эхо, метающееся под бетонными сводами стадиона. Девушки замерли в полной темноте, лишь их сбитое, прерывистое дыхание было слышно в микрофоны, пока зал не взорвался очередным оглушительным, животным ревом. В полумраке ложи мужчина небрежно отставил стакан со льдом. Хрустальное дно глухо, почти беззвучно стукнулось о черное дерево столешницы. Длинные, бледные пальцы плавно скользнули по полированной поверхности, нащупывая пластиковые рукоятки двух фанатских лайтстиков. Два коротких, сухих щелчка кнопок. Полимерные трубки мгновенно загорелись ровным, искусственным неоновым светом. Один — розовым. Другой — фиолетовым. Мужчина сделал медленный, нарочито грациозный шаг вперед. Автоматические стеклянные створки ложи беззвучно разъехались, пропуская его на открытый балкончик. Здесь, за пределами кондиционируемой зоны, по лицу сразу ударил спертый, перегретый воздух стадиона, пахнущий дешевым парфюмом толпы и нагретым металлом конструкций. Он не стал подходить к перилам, остановившись в густой, непроницаемой тени под самым бетонным козырьком крыши. Ровно в тот момент, когда из подвесных колонок ударил последний аккорд, а по периметру сцены с оглушительным хлопком взорвались пиротехнические фонтаны, мужчина плавно поднял руки. Невидимый для беснующейся внизу многотысячной толпы, он скрестил розовый и фиолетовый лайтстики, образуя ровную, светящуюся звезду на фоне абсолютной черноты верхнего яруса. Это был его личный, математически выверенный салют. Безмолвная констатация своего присутствия. Внизу, на сцене, плотный сноп ослепительно-белых искр медленно оседал, оставляя после себя едкий, першащий в горле запах сгоревшего пороха и серы. Руби замерла в финальной позе. Жар от остывающих пиротехнических установок неприятно обжигал голые икры. Девушка тяжело, прерывисто хватала ртом пересушенный сценическим дымом воздух, чувствуя, как ткань костюма влажной, холодной пленкой липнет к лопаткам. В её ушных мониторах стоял монотонный технический шум, пробивающийся сквозь оглушительный, физически вибрирующий под ногами рев тысяч человек. Она привычно, на отработанной мышечной памяти, удерживала на лице дежурную, сияющую улыбку, пока её взгляд механически скользил поверх голов первых рядов фан-зоны. Белое, красное, желтое. Стандартная палитра их нынешних выступлений. Сквозь рассеивающийся сизый дым и слепящие блики напольных прожекторов Руби рефлекторно подняла глаза выше. Туда, где ярусы сливались в сплошной темный провал. Человеческий мозг устроен так, чтобы мгновенно цепляться за аномалии в привычном узоре. В кромешной пустоте под самой крышей, там, где не должно было быть обычных зрителей, неподвижно горел неоновый крест. Розовый и фиолетовый. Улыбка на лице Руби не дрогнула — спазмированные от напряжения лицевые мышцы намертво зафиксировали мимику. Но внутри всё рухнуло. Кислород внезапно перестал поступать в легкие, застряв где-то в сжавшемся горле. Шум ревущих трибун в одно мгновение превратился в глухой, отдаленный гул, словно её с головой опустили под толщу ледяной воды. (Мысли Руби) «фиолетого ластика нету в программе». Рациональная, холодная логика сработала на долю секунды быстрее, чем она успела осознать подкатывающий страх. Это не была случайность. Это не был ностальгирующий фанат-ветеран. Скрещенные цвета Ай (цвет волос и розовая палочка которые ) в абсолютно темной VIP-ложе были четким, направленным посланием. Расстояние и густая тень под козырьком крыши делали физически невозможным разглядеть лицо того, кто стоял на балконе. Но Руби это было и не нужно. Кожа на её руках покрылась липкой, колючей испариной. Она всем своим существом осознала, чьи именно пальцы сейчас сжимают этот пластик. Человек, оставивший пепелище на месте их старой квартиры. Мужчина, смотревший на её истерику в пустом переулке. Тот, кто всё это время незримо дергал за ниточки. Она стояла под прицелом десятков камер, скованная жестким таймингом эфира, не имея права даже опустить руки или отвести взгляд. Идеально освещенная, абсолютно беззащитная мишень в центре огромной арены, вынужденная смотреть прямо на своего палача, который только что издевательски помахал ей из темноты. Спустя ещё несколько песнен, Девочки, тяжело дыша, сбегали по металлическим ступеням технического спуска. Грохот стадиона, остался за тяжелыми звукоизоляционными портьерами. В узком коридоре стоял густой, спертый запах нагретой пыли, сценического дыма и пота. Вокруг непрерывным, смазанным потоком носился технический персонал с рациями и мотками кабелей. Их тут же перехватила Мияко Сайто. Женщина выглядела безумно уставшей, с глубокими тенями под глазами, но её спина была прямой. Она поспешно накидывала на влажные плечи девушек махровые полотенца и суетилась, всовывая им в руки открытые пластиковые бутылки с водой. В этой хаотичной, стрессовой обстановке Мияко вела себя как типичный, заботливый менеджер, абсолютно уверенный в том, что самое страшное уже позади, и совершенно не подозревающий о тех мрачных, скрытых сделках, которые тяжелым грузом висели над её подопечными. Мем-чо, не дойдя до гримерки, тяжело осела на жесткий пластиковый кофр для аппаратуры. Она жадно, проливая воду на подбородок, глотала из бутылки. По её раскрасневшимся щекам текли слезы искреннего облегчения и счастья, размывая плотный слой макияжа. Её организм, не привыкший к таким колоссальным нагрузкам, находился на грани физического обморока. Руби стояла рядом, мерно и глубоко втягивая воздух через нос. На её лице застыла ровная, абсолютно непроницаемая маска. Никаких эмоций, только пугающая концентрация. Кана резко стянула с плеч полотенце, болезненно поморщившись. Её кожа была бледной, почти прозрачной, а губы сжаты в тонкую линию. Ей нужно было уйти на встречу с Игараси в VIP-ложу. Она не могла просто так исчезнуть из-под опеки менеджера, поэтому пустила в ход то, что всегда работало безотказно — свою репутацию строгой профессионалки и реальное физическое истощение. — «Мияко-сан, этот корсет "Белой Лилии" режет мне ребра, я задыхаюсь от адреналина» — Кана сглотнула вязкую слюну, её голос дрожал от напряжения. — «Мне нужно немедленно его снять и побыть в тишине пять минут, иначе меня стошнит прямо здесь. Я иду в нашу гримерку, одна». Мияко, слишком хорошо знающая перфекционизм Каны и привыкшая к её резким перепадам настроения после недавних стычек на репетициях, даже не попыталась искать подвох. — «Конечно, иди. Только ради бога, будь осторожнее и не заблудись в этих коридорах» — Обеспокоенно кивнула женщина, поправляя сползающее полотенце на плечах Мем-чо. Кана развернулась и быстрым, деревянным шагом пошла прочь. Но как только она свернула за первый же угол, скрывшись от глаз суетящегося стаффа, траектория её движения изменилась. Вместо ярко освещенного коридора, ведущего к общим гримерным, она свернула в тусклое, пустое Северное крыло. Туда, где начинались лестничные пролеты, ведущие наверх, к закрытым VIP-ложам. Её руки, спрятанные в многослойном шифоне, мелко дрожали. Руби, делая очередной глоток воды, периферийным зрением зафиксировала уход Каны. Времени не было. Ей самой нужно было срочно подняться на самый верхний ярус, к тому темному балкону, пока человек со светящимися лайтстиками не растворился в толпе. Она опустила взгляд на Мем-чо, которая всё еще сидела на кофре, прижимая ладонь к груди и пытаясь выровнять дыхание. Руби мгновенно опустилась перед ней на колени. На её лице, секунду назад не выражавшем ничего, расцвела маска идеальной, трепетной и искренней заботы. — «Мем-чо, ты такая молодец! Тебе нужно попить еще» — Руби ласково коснулась её колена, а затем подняла свою наполовину пустую бутылку и посмотрела на менеджера ясным, участливым взглядом. — «Мияко-сан, у нас почти закончилась вода. Я быстро сбегаю к ближайшему кулеру за углом, чтобы наполнить бутылки, ладно?» — «Да, давай, только не задерживайся» — Мияко, придерживая Мем-чо за плечи, быстро кивнула. Опекунша осталась стоять в коридоре, полностью уверенная, что держит ситуацию под контролем и её группа находится в безопасности. Сжимая в руке пластиковую бутылку, Руби завернула за угол бетонного коридора. Как только она оказалась вне поля зрения Мияко, ангельская забота стекла с её лица, словно смытая ледяной водой. Мышцы расслабились, обнажая холодную, прагматичную пустоту. Руби разжала пальцы, и бутылка с сухим стуком полетела в ближайшую мусорную корзину. В глубине её расширенных зрачков, отражая тусклый свет дежурных ламп, запульсировали две темные звезды. Не теряя ни секунды, Руби толкнула плечом тяжелую, тугую дверь пожарного выхода. Петли тихо скрипнули. Оказавшись на гулкой, неосвещенной лестничной клетке, она начала свой быстрый подъем во мрак.

***

Тусклый свет дежурных ламп Северного крыла едва выхватывал из полумрака двери с золотистыми табличками. Кана шла по мягкому ковролину, прерывисто дыша. Сердце билось в самом горле. Страх перед Игараси парализовывал, но жгучее стремление доказать свою ценность толкало её вперед. Она протянула дрожащую руку к ручке ложи 304. — «Дальше хода нет, Кана» — раздался спокойный голос из слепой зоны коридора. Аква бесшумно шагнул из тени вентиляционной ниши, преграждая ей путь. Его поза была расслабленной, руки в карманах. Он не был удивлен — он ждал её именно здесь. — «Что ты здесь делаешь?» — Кана отшатнулась, её голос дрогнул. — «Предотвращаю твою ошибку» — Аква смотрел на неё холодным, немигающим взглядом. — «Этот приватный вызов — классическая кастинг-ловушка, рассчитанная на изоляцию жертвы. Игараси — хищник с огромным послужным списком грязных скандалов. Если ты переступишь этот порог, пути назад не будет». Он сделал шаг ближе, методично раскладывая факты, ожидая увидеть на её лице облегчение. — «Я беру ситуацию под свой контроль. Разворачивайся и иди в гримерку к Мияко. Я сам зайду к режиссеру, поговорю с ним и закрою этот вопрос. Тебе ничего не угрожает». Но Кана не отступила. Вместо страха или благодарности её взгляд вспыхнул ледяной, взрослой ненавистью. Той самой обидой, которая копилась с тех пор, как он отдалился от неё, предпочитая компанию Аканэ. — «Ты правда думаешь, что спасаешь меня?» — тихо, но с металлом в голосе процедила она. — «Ты не спасаешь меня, Аква. Ты саботируешь мою карьеру». — «Кана, ты на эмоциях и не понимаешь, с кем...» — «Я всё прекрасно понимаю!» — перебила она, выплескивая ему в лицо ядовитые тезисы Руби, ставшие её собственными убеждениями. — «Твоя хваленая "защита" — это просто клетка! Удобный способ держать меня на привязи в айдол-группе. Ты считаешь меня бездарностью. Хрупкой, стеклянной куклой, которая сломается от первого же дубля настоящей драмы!» Аква на секунду потерял равновесие от этого обвинения. Его идеальная логика дала сбой. — «Не неси бред. Это не имеет отношения к твоему таланту» — голос Аквы стал жестче, в нем прорезались властные нотки. — «Речь идет о твоей физической безопасности. И я не позволю тебе рисковать собой ради артхаусного сценария». Он сделал резкий выпад вперед, вытаскивая руку из кармана. Логика не сработала — значит, он физически перехватит её запястье и уведет силой, пусть даже она будет вырываться. Но Кана не отшатнулась. Она вскинула подбородок и бросила слова, которые рухнули на Акву бетонной плитой: — «Тронешь меня сейчас — и я навсегда уйду из профессии.» Рука Аквы замерла в сантиметрах от её плеча. — «Разорву контракты и спрыгну с крыши собственной карьеры» — её глаза были абсолютно пустыми и пугающе серьезными. — «Актриса, за которую всё решает её опекун — уже мертва. Я не твоя кукла. Это моя роль и мой профессиональный риск. Дай. Мне. Пройти». В голове Аквы с бешеной скоростью просчитывались вероятности. Он смотрел в её глаза и понимал: она не блефует. Уведи он её сейчас — и он совершит её ментальное убийство. Она сломается и потеряет смысл жизни. Психологически Кана намертво связала ему руки. Спасая её тело, он уничтожал её душу. — «...Как знаешь» — глухо произнес Аква. С видимым внутренним сопротивлением, стиснув челюсти так, что на скулах заходили желваки, он убрал руку и сделал шаг в сторону. Его идеальный план треснул под давлением её свободы воли. Кана не сказала ни слова. Не удостоив его даже взглядом, она с достоинством прошла мимо, обхватила ручку, шагнула в ложу 304 и с тяжелым щелчком закрыла за собой дверь. Аква остался один в полумраке. Он отступил назад и встал вплотную к стене рядом с дверью, превратившись в цепного пса. Каждая его мышца была напряжена, он прислушивался к любому шороху внутри, готовый выбить дверь плечом при первом крике. Он проиграл этот раунд. Но, стоя в темноте, Аква был уверен, что контролирует хотя бы этот периметр. Ослепленный своим эго и фиксацией на Кане, гениальный аналитик даже не подозревал, что настоящая угроза — Руби — прямо сейчас беспрепятственно поднимается во мрак. Все её мышцы были напряжены до предела. В крови бурлил адреналин, она была готова кричать, кусаться, царапаться и отбиваться насмерть. В её воображении VIP-ложа 304 рисовалась мрачным логовом хищника, где всё подготовлено для идеального преступления. Но реальность с размаху ударила её по тормозам. В просторной ложе горел яркий, абсолютно неромантичный, почти стерильный верхний свет. Масанори Игараси сидел на широком кожаном диване, небрежно закинув ноги в дорогих туфлях на стеклянный столик. Он флегматично жевал остывшую фестивальную якисобу из дешевого пластикового контейнера и прижимал телефон к уху. — «Да слышу я, слышу» — уставшим, донельзя раздраженным голосом тянул режиссер в трубку, массируя переносицу. — «Декларацию я подписал. И корм купи с лососем, я же говорил, от куриного у него опять аллергия начнется... Да переведу я деньги на карту, не начинай, у меня сейчас встреча... Всё, давай». Он выглядел помятым, старым и абсолютно жалким в этой бытовой перепалке. Хищник, которого Кана ожидала увидеть, оказался обычным уставшим мужиком, получающим нагоняй из дома из-за собачьего корма и неоплаченных счетов. Этот нелепый контраст мгновенно сбил Кану с толку. Её первоначальный боевой запал, на котором она прорвалась мимо Аквы, с шипением погас, сменившись растерянностью. Игараси сбросил вызов, бросил телефон на стол и наконец обернулся. Его лицо тут же преобразилось — он приветливо и устало улыбнулся, словно был искренне рад её приходу. — «Арима! Проходи, не стой в дверях» — вежливо, размеренным и тихим голосом произнес он. В его тоне не было ни капли агрессии или сального подтекста. Он просто указал рукой на свободное место на диване, прямо перед огромным панорамным окном, за которым, как на ладони, сияла сцена фестиваля. Кана неуверенно сделала несколько шагов и опустилась на самый край кожаного сиденья, держа спину неестественно прямо. Как только она села, Игараси поднялся и неспешно подошел к встроенному мини-бару. Он не стал спрашивать, что она предпочитает. В тишине ложи громко звякнул лед, и режиссер плеснул в два тяжелых хрустальных рокса дорогой янтарный виски. Вернувшись, он сел рядом с ней. Слишком рядом. Диван был огромным, но Игараси сократил дистанцию так, что Кана почувствовала запах алкоголя, табака и остывшей лапши. Он протянул ей один бокал. — «Игараси-сан, я... мне еще нет восемнадцати» — Кана попыталась вежливо отказаться, инстинктивно вжимаясь в подлокотник и не поднимая рук. — «Я не пью алкоголь». Режиссер не стал повышать голос спорить. Он просто мягко, но с безапелляционной, давящей уверенностью вложил ледяной стакан в её дрожащие пальцы. — «Взрослые, глубокие роли требуют умения расслабляться в обществе взрослых людей, Арима» — спокойно произнес он, делая глоток из своего бокала. — «Ты ведь пришла сюда за взрослой ролью, верно? Просто держи его». Кана судорожно сжала холодный хрусталь. Они сидели в полумраке, освещаемые лишь всполохами лазеров с трибун. Игараси смотрел вниз, на выступающую группу, и начал говорить. Его голос был тихим, вкрадчивым. Он хвалил её талант, вспоминал её старые роли, но делал это так, что каждое его слово ощущалось как липкая, душная паутина, оседающая на коже. — «Тебе тесно в этом пластиковом мире» — Игараси кивнул на сцену за стеклом. — «Эти глупые танцы, заученные улыбки... Это оскорбление для твоего дара. Ты создана для чего-то гораздо более интимного. Более сложного и глубокого, чем то, что могут предложить тебе в этом агентстве». Говоря это, он медленно, словно совершенно случайно, вытянул руку и положил её на спинку дивана, прямо за спиной Каны. Его пальцы едва ощутимо коснулись её волос. Басы со стадиона глухо били в стекло, и под предлогом того, что им нужно перекричать этот шум, Игараси наклонился к её уху. Слишком близко. Горячее дыхание обожгло ей шею. Его поза и рука за спиной намертво отрезали ей пути к отступлению в сторону. Кана оцепенела. Всё её тело кричало об опасности. Инстинкты вопили, требуя немедленно вскочить, швырнуть этот стакан ему в лицо и выбежать в коридор, где всё еще стоял Аква. Но мозг, отравленный чужими манипуляциями, приказывал терпеть. Она до зубного скрежета нуждалась в этой роли. Голос Руби снова и снова бил набатом в висках: «Аква в тебя не верит. Он держит тебя в клетке. Ты не вывезешь».тРади того, чтобы доказать свою независимость, ради того, чтобы утереть нос Акве, который посмел усомниться в её гениальности, Кана Арима вонзила ногти в ладонь. Она заставила себя натянуть на лицо искусственную, дрожащую улыбку. Она кивала его словам, глядя на сцену, и изо всех сил делала вид, что абсолютно не замечает, как тяжелая, потная рука режиссера медленно соскальзывает со спинки дивана Воздух казался спертым. Смесь запахов дорогого виски, застарелого табачного дыма и остывшей лапши вызывала легкую тошноту. Рука Игараси, до этого тяжело лежавшая на спинке кожаного дивана, пришла в движение. Он не стал делать резких, пугающих жестов. Мужчина просто чуть сдвинулся, и подушечки его пальцев скользнули вниз, задевая тончайшую бретельку костюма «Белая Лилия». Ткань не давала никакой защиты. Грубая, теплая кожа режиссера коснулась обнаженной ключицы Каны, медленно, с хозяйской уверенностью очерчивая линию кости. — «В нашем деле талант — это, конечно, важно. Но одной лишь игры перед камерой недостаточно, Арима» — негромко произнес Игараси. Его тон был обволакивающим, лишенным агрессии, словно он делился с ней скучной профессиональной мудростью. — «Главная роль в моем новом проекте — это не просто контракт. Это билет в вечность. Ты выйдешь из амплуа бывшей девочки-актрисы и станешь лицом серьезного кинематографа. Но такие решения никогда не принимаются в сухих переговорных или на официальных прослушиваниях под свет софитов. Настоящие звезды зажигаются вот так. В узком кругу. В доверительной обстановке, где режиссер и актриса могут по-настоящему... понять друг друга». Кана перестала дышать. Её плечо под его пальцами окаменело. (Мысли Каны) «Нет. Только не это. Пожалуйста, пусть это будет просто проверка на стрессоустойчивость. Он просто старик, у них другие личные границы. Нужно перевести разговор. Вернуться к работе. Если я покажу, что готова пахать, он отстанет». Толстое стекло рокса в её руке предательски звякнуло — лед ударился о стенки из-за крупной, нервной дрожи, пробившей пальцы. Кана изо всех сил попыталась отодвинуться, но мягкая спинка дивана не давала маневра. — «Игараси-сан... я... я невероятно ценю ваше доверие» — её голос сорвался, прозвучав жалко и заискивающе. Она судорожно облизала пересохшие губы, отчаянно цепляясь за спасительную профессиональную терминологию. — «Если у вас... если у вас с собой есть хотя бы синопсис или черновик сценария... Я могу прочитать его прямо сейчас. Дайте мне сцену, любую, самую сложную сцену. Я выучу текст за десять минут и покажу вам, как я могу отыграть этот надлом...» Она тараторила, глядя не на него, а куда-то в район его галстука. В её словах сквозила голая, унизительная паника актрисы, готовой на любую работу, лишь бы избежать того, к чему всё шло. Игараси тяжело вздохнул, словно столкнулся с непонятливым ребенком. Его пальцы перестали поглаживать её ключицу. Он плавно потянулся вперед и мягко, но с ощутимым физическим превосходством забрал из её побелевших пальцев стакан с виски. Кана не сопротивлялась. Режиссер поставил рокс на стеклянный столик — на поверхности остался влажный круг от конденсата. Освободившейся рукой Игараси взял Кану за подбородок. Его хватка не была грубой, он не причинял боли, но пальцы плотно впились в её щеки, физически заставляя повернуть голову и посмотреть ему прямо в глаза. — «Прочитать текст с листа с правильной интонацией может любая выпускница актерских курсов, Арима-кун. Это ремесло. Ремесленников у меня полные коридоры» — спокойно, почти по-отечески произнес режиссер, заглядывая в её расширенные от страха зрачки. От него отчетливо пахло алкоголем. — «Мне не нужна твоя зубрежка. Мне нужно знать, насколько далеко ты готова зайти ради искусства. Чем ты готова пожертвовать, чтобы доказать мне свою преданность проекту. Понимаешь?» В этот момент, под тяжелым, маслянистым взглядом стареющего режиссера, последние, хрупкие предохранители в голове Каны сгорели. Иллюзия того, что это просто «странный кастинг», рассыпалась в пыль. Индустрия, в которой она выросла, обнажила свою самую банальную, самую грязную и тошнотворную изнанку. Никто не собирался оценивать её гениальность, её десятилетний опыт или её слезы, пролитые на репетициях. В этой роскошной VIP-ложе, под шум фестиваля, от неё требовалось расплатиться за статус телом. (Мысли Каны) «Руби была права. Аква был прав. Я сама, своими ногами пришла в эту клетку в этом чертовом прозрачном платье, потому что поверила, что кому-то нужен мой талант. Какая же я жалкая идиотка». Холод, сковавший её тело, внезапно начал отступать. Тошнотворная беспомощность, заставлявшая её заикаться секунду назад, сменилась другим чувством. Кана Арима не была трепетной дебютанткой, впервые столкнувшейся с грязью. Она выживала в этом бизнесе с пеленок. Она глотала отказы, терпела унижения и выгрызала свое место под софитами. И осознание того, что её пятнадцатилетний труд прямо сейчас пытаются купить за дешевое домогательство на кожаном диване, ударило по её колоссальному, многострадальному эго. Дыхание Каны, до этого прерывистое и поверхностное, вдруг выровнялось. Фальшивая, испуганная улыбка покорного айдола сползла с её лица. Губы сжались в жесткую, бескровную линию. Первобытный ужас в её глазах стремительно выгорал, уступая место чистой, концентрированной ярости загнанного в угол, но крайне агрессивного животного. Она не стала кричать или звать на помощь. Кана медленно подняла свою руку и с брезгливой, бьющей наотмашь резкостью вцепилась в запястье Игараси, всё еще державшего её за подбородок. Её короткие ногти с силой впились в его дряблую кожу. В этот момент натянутая струна её терпения лопнула. Инстинкт самосохранения оказался сильнее карьерного страха. Кана крепко, до хруста в суставах, держала его запястье своей ледяной, дрожащей рукой, останавливая движение. Игараси не отшатнулся. Он медленно перевел взгляд на её побелевшие пальцы, впившиеся в ткань его пиджака, а затем посмотрел ей прямо в лицо. — «Твоя игра никому не нужна, Арима. Индустрии нужно только свежее мясо. Расслабься и будь послушной» — произнес он скучающим, будничным тоном, даже не пытаясь высвободить свою руку. Эти слова упали в тишину ложи, как капли кислоты. В голове Каны с оглушительным треском лопнула последняя струна самоконтроля. Все установки Мияко о важности связей, вся её отчаянная потребность доказать Акве свою взрослость, весь страх перед индустрией — всё это выгорело в долю секунды. На их место хлынула чистая, первобытная, слепящая ярость оскорбленной гордости. Кана резко дернулась. Стакан выскользнул из её рук, с глухим стуком ударившись о стеклянный столик. Золотистый виски расплескался по поверхности, заливая пластиковый контейнер с остывшей лапшой. Она вскочила с дивана, с силой отшвырнув его тяжелую руку от своего подбородка — «Я не буду с вами трахаться!» — крикнула Кана. Её голос сорвался, эхом ударившись о звукоизоляционные панели на стенах. Грудную клетку сдавило так, что не хватало воздуха. В уголках глаз скопились горячие, злые слезы унижения, но она упрямо вздернула подбородок, глядя на сидящего мужчину с нескрываемым омерзением. — «Я — актриса, а не дешевый эскорт!» — Кана тяжело дышала, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — «Слышите меня?! Я лучше уйду в полное забвение. Я лучше буду мыть полы в дешевых забегаловках до конца жизни, но я никогда, ни за какие контракты не лягу под такого ублюдка ради роли! Подавитесь своим фильмом!» Она ждала удара. Ждала, что Игараси сейчас вскочит, начнет орать, угрожать судами, перекроет ей кислород в агентствах или попытается удержать её силой. Она вся сжалась, готовая защищаться. Но Игараси не двинулся с места. Он не разозлился. Лицо режиссера не исказила гримаса уязвленного эго. Сальная, липкая аура стареющего извращенца, которая всё это время душила Кану, испарилась в одну миллисекунду, словно её выключили рубильником. Мужчина медленно поднялся с дивана. В его глазах не было ни капли агрессии или похоти. Там стоял клинический, мертвенный холод. Он молча, не глядя на Кану, вытащил из нагрудного кармана шелковый платок, тщательно вытер ладонь, которой только что касался её плеча, и одернул манжеты рубашки. Затем он подошел к стене и нажал на выключатель. Ложу залило резким, бескомпромиссным, белым светом флуоресцентных ламп. Полумрак исчез, обнажив дешевую обивку дивана, пятно разлитого алкоголя и пыль на плинтусах. Игараси подошел к своему кожаному портфелю, оставленному у двери, щелкнул замками и достал оттуда толстую стопку скрепленных листов. Он бросил сценарий на залитый виски стеклянный стол. Бумага глухо шлепнулась о поверхность. — «Страница семьдесят четыре. Третий абзац сверху» — сухо, абсолютно бесстрастным тоном скомандовал Игараси. — «Читай». Кана стояла, оглушенная этим переходом. Адреналин всё еще кипел в крови, грудь судорожно вздымалась, а слезы обиды жгли веки. Она неверяще переводила взгляд с лица режиссера на стопку бумаги. — «Читай, Арима» — повторил он, скрестив руки на груди. — «Или ты умеешь только кричать о своей гениальности?» Дрожащими, непослушными пальцами Кана потянулась к столу. Она взяла сценарий, едва не испачкав листы в пролитом алкоголе. Нашла нужную страницу. Строчки расплывались перед глазами из-за подступающих слез. — «Я думала... думала, что если буду стараться...» — Кана начала читать. Её голос сорвался на первом же слове, прозвучав жалко и надломленно. Она попыталась откашляться. — «Продолжай» — холодно бросил Игараси. Кана втянула сухой воздух. Текст перед глазами был монологом сломленной, загнанной в угол девушки, которая осознает, что все её жертвы были напрасны. С каждым произнесенным словом черные буквы на белой бумаге переставали быть просто сценарием. Мозг Каны, находящийся на грани нервного истощения после недель издевательств Руби, ледяного игнорирования Аквы и только что пережитого унижения, рефлекторно зацепился за текст. — «Вы все смотрели на меня... но никто не видел. Никто даже не попытался» — голос Каны начал набирать силу, но это была не сценическая поставка. Это была скорее сырая, пульсирующая боль. Актриса проецировала в эти строчки всё: тупой, сосущий страх перед забвением, отчаяние от того, что Аква считает её слабой, ярость на саму себя за то, что позволила Руби вытереть об себя ноги. По её щеке скатилась слеза, оставляя мокрую дорожку на пудре, но Кана даже не попыталась её смахнуть. Она кровоточила эмоциями прямо здесь, в этой душной ложе, цепляясь за листы сценария, как за спасательный круг. Игараси не сидел в кресле. Он начал медленно, почти бесшумно ходить вокруг неё. Как хищник, изучающий пойманную добычу. Как механик, проверяющий работу сложного двигателя. Он подходил близко, вглядываясь в её побелевшее лицо, отслеживая спазмы лицевых мышц, слушал, как она берет дыхание между репликами, оценивал, как меняется тембр её голоса на высоких нотах, когда боль переходит в отчаяние. Его взгляд был абсолютно стерильным, лишенным человеческого сочувствия. Он препарировал её нервный срыв, оценивая его пригодность для пленки. — «Я отдала вам всё, а вы просто выставили счет...» — Кана дочитала последнюю строчку, судорожно всхлипнув, и опустила сценарий. Её руки тряслись. Она подняла на него мокрые, покрасневшие глаза, ожидая вердикта. Игараси остановился прямо перед ней. Он долго, не мигая смотрел на её растрепанные волосы, размазанный макияж и вздымающуюся грудь. Игараси медленно опустил свернутый в трубку сценарий на стеклянную поверхность столика. Сухой хлопок бумаги о стекло прозвучал неожиданно громко в замкнутом пространстве ложи. Кана стояла перед ним, тяжело втягивая воздух. Её легкие горели, грудная клетка прерывисто вздымалась под тонким шифоном. Во рту пересохло до металлического привкуса, а пальцы всё еще мелко подрагивали от переизбытка адреналина. — «На третьей строчке ты проглотила окончание» — Игараси откинулся на спинку дивана, деловито потирая переносицу. Его ленивый взгляд лишился всякой эмоциональной окраски, став ровным и сухим. — «На переходе к кульминации — пережала с дыханием. Выдала лишний, фальшивый пафос там, где нужна была глухая статика. Техника грязная, Арима». Кана сжала влажные ладони в кулаки, готовясь защищаться. — «Но нерв...» — Режиссер цинично усмехнулся, потянувшись к своему бокалу. — «Нужный, уродливый и голый нерв ты поймала безупречно. Именно та грязь, которая мне нужна». Он поставил стакан обратно на стол. Вся та липкая аура стареющего извращенца, которая заполняла комнату последние десять минут, испарилась за долю секунды, оставив после себя лишь холодного, расчетливого прагматика. — «Что? Ты думаешь, мне доставляет удовольствие лапать перепуганных малолеток?» — Игараси достал из кармана бумажную салфетку и брезгливо вытер ладонь. — «Это мой личный, аморальный фильтр. Я презираю пустых старлеток, которые готовы покорно раздвинуть ноги еще до начала кастинга. И меня до тошноты раздражают слабачки, которые рыдают и убегают к своим менеджерам от первого же грубого слова. Моя съемочная площадка — это ад, Арима. Там не бывает комфортно. Мне нужны актрисы, которые способны вытащить свою ярость и превратить её в искусство, даже когда их смешивают с дерьмом». Кана слушала его, чувствуя, как колотящееся в горле сердце медленно возвращается к нормальному ритму. Паника уступала место тяжелому, изматывающему непониманию. — «К тому же...» — Мужчина скомкал салфетку и бросил её на стол. — «Если бы я действительно переспал хоть с одной актрисой, юристы моей жены оставили бы меня гнить на улице без гроша в кармане. Вся моя страсть — это исключительно кино». Кана невольно моргнула. Напряжение в её теле слегка ослабло. — «У вас... есть жена?» — Её голос всё еще немного сипел после монолога. — «Есть. Мы скрываем наш брак еще с тех самых пор, как меня вышвырнули из "Лалалай" со скандалом за... вполне реальные домогательства» — Игараси равнодушно пожал плечами, не отводя взгляда от фестивальных огней за окном. Он повернулся к ней. В его глазах больше не было ни угрозы, ни насмешки. Только сухая, профессиональная констатация факта. — «Ты утверждена на главную роль, Арима» — Произнес он, поднимаясь с дивана. Кана застыла. Слова доходили до её уставшего мозга с секундной задержкой. Арима Кана не сломалась, не сдалась, забрала свою роль. Игараси подошел к двери. Его тон внезапно изменился, став подчеркнуто вежливым, почти джентльменским, словно они только что закончили обычную, рядовую читку в стенах студии. — «Здесь слишком душно, да и басы со стадиона бьют по ушам» — Буднично заметил режиссер. — «Тут неподалеку есть тихое круглосуточное кафе. Предлагаю спуститься, попить чаю, успокоить нервы и нормально, как профессионалы, обсудить арку твоего персонажа. Что скажешь?» Кана медленно выдохнула. Она была вымотана до предела, её мышцы ныли, но внутри разгорался чистый, абсолютный триумф. Она посмотрела на этого стареющего, циничного человека, который только что пропустил её через психологическую мясорубку, и кивнула. — «Зеленый чай меня вполне устроит, Игараси-сан» — Ровно ответила она, делая шаг к двери. Тяжелый латунный замок щелкнул. Дверь VIP-ложи плавно открылась, впуская в душное помещение прохладный воздух коридора. Кана и Игараси вышли наружу, спокойно переговариваясь о деталях сценария В густой тени коридора, в нескольких метрах от входа, неподвижно стоял Аква. Его мышцы были напряжены до предела, костяшки пальцев, сжатых в кулаки, побелели. Он находился ровно в одной секунде от того, чтобы выломать эту проклятую дверь плечом и разбить режиссеру лицо в кровь. Но до него донеслись обрывки их фраз и абсолютно спокойный, рабочий выход. Внутри Аквы с оглушительным, беззвучным грохотом рушилась его картина мира и укоренившийся синдром спасателя. Он смотрел им вслед, слушая уверенный, профессиональный тон Каны, в котором не было ни слез, ни истерики, ни надлома жертвы. Он понимал: она не нуждалась в его защите. Она в одиночку отбилась от монстра, не сломалась и вырвала свою победу собственными руками. Её внутренняя сила прямо сейчас, с каждым её ровным шагом по коридору, вдребезги разбивала ту стену ледяного отчуждения, которую он так старательно выстраивал, чтобы оттолкнуть её. Аква медленно разжал кулаки. Пальцы мелко дрожали от резкого оттока адреналина. Он сделал глубокий, вдох, пытаясь переварить собственное поражение, как вдруг его мозг прошило ледяной мыслью. Кана была в безопасности. Но в своих идеальных, зацикленных на ней расчетах он упустил кое-что критически важное. — «Руби...» — Едва слышно прошептал глядя в пустоту коридора.

***

Руби с силой толкнула тяжелую, обитую темным дерматином дверь. Створка с глухим стуком ударилась о стеновую панель, и девушка влетела внутрь, рефлекторно сжимая кулаки. Мышцы были напряжены до предела, грудная клетка ходила ходуном, загоняя в легкие сухой кондиционированный воздух. Она готовилась к столкновению. Готовилась увидеть лицо того, чья тень отравляла её жизнь. Но ложа 211 встретила её абсолютной, стерильной пустотой. Вибрирующий гул многотысячного стадиона остался где-то за толстым панорамным стеклом. В помещении было тихо. Слишком тихо. Руби сделала неуверенный шаг вперед, и в этот момент её обоняние резанул запах. Это был не привычный для таких мест аромат дорогого алкоголя или тяжелого парфюма. Воздух был густым и удушливым — так пахнет в ритуальных залах. На низком стеклянном столике лежал свежий, идеально собранный букет белых роз. В хрустальной пепельнице рядом медленно угасали две надломленные химические палочки — красная и фиолетовая. Их тусклый, предсмертный свет отражался в полированной поверхности стола. Горло свело судорогой. Пальцы Руби дрогнули. Слева, там, где находился скрытый выход в технические коридоры, тихо скрипнула петля. Руби резко повернула голову. Тяжелая серая дверь с доводчиком плавно, неумолимо закрывалась. В сужающуюся щель девушка успела уловить лишь смазанное движение: край черного худи и короткую прядь светлых волос. — Стой! Не смей убегать! — её голос, резкий и надломленный, ударился о звуконепроницаемые стены, не вызвав ни малейшей реакции. Но страшнее всего был звук шагов по ту сторону. Они не были торопливыми. Тот, кто находился за дверью, не бежал в панике, спасаясь от преследования. Шаги были размеренными, четкими и издевательски спокойными. Он уходил так, словно прогуливался по парку, прекрасно зная, что она стоит в ложе и смотрит ему вслед. Это ледяное высокомерие сработало как детонатор. Остатки самоконтроля, которые Руби выстраивала последние часы, выгорели за долю секунды. Она сорвалась с места, едва не опрокинув стеклянный столик, и бросилась к служебному выходу. Рванув ручку на себя, Руби выскочила на бетонную лестничную клетку. Начался спуск. С каждым пролетом вниз звуки концерта становились всё глуше, пока не растворились в монотонном, низком гудении промышленных вытяжек и труб охлаждения. Здесь, на нижних, необитаемых ярусах стадиона, пахло сырым бетоном и машинным маслом. Старые люминесцентные лампы под потолком раздражающе мерцали, издавая электрический треск. Руби перепрыгивала через ступеньки, её кроссовки громко били по бетону. Она дышала ртом, чувствуя привкус пыли. — Ты думаешь, я отступлю?! — с ненавистью бросила она в гулкую пустоту лестничной шахты, но ответом ей был лишь мерный гул вентиляции. Впереди, этажом ниже, всё так же размеренно и неторопливо звучали чужие шаги, эхом отражаясь от голых стен. Он не ускорялся, но дистанция почему-то не сокращалась. Лестница закончилась узким, длинным коридором, перекрытым в самом конце. Тупик. Только одна массивная металлическая дверь справа была приоткрыта. На выцветшей пластиковой табличке значилось: «Архив / Склад инвентаря». Из щели тянуло застоявшейся сыростью и запахом гниющего картона. Руби замерла в метре от входа. Изнутри донесся отчетливый шорох подошвы по пыльному полу. Она шагнула внутрь. Помещение оказалось просторным, заставленным рядами металлических стеллажей с пыльными коробками. Под потолком горела лишь одна голая лампа, отбрасывая резкие, косые тени. В самом центре комнаты, прямо под источником тусклого света, стоял предмет, которому здесь явно было не место — огромное, старинное ростовое зеркало в тяжелой резной раме. Руби подошла ближе, её грудь прерывисто вздымалась. За раму зеркала, на уровне глаз, была аккуратно заложена одна белая роза. Девушка посмотрела прямо перед собой. Она ожидала увидеть в полумраке склада убийцу, но вместо этого смотрела в собственное отражение. В тусклом свете лампы она видела растрепанные светлые волосы, прилипшие к взмокшему лбу. Бледную, покрытую испариной кожу. Искореженную, тяжелую линию плотно сжатых губ. Но главное — глаза. Из-за отсутствия нормального освещения её зрачки расширились, поглотив радужку. В отражении на неё смотрел загнанный, обезумевший человек с двумя абсолютно черными, бездонными провалами вместо глаз. Смысл этой инсталляции дошел до её сознания не сразу. Позади неё, в коридоре, раздался легкий шорох одежды. Руби резко обернулась. В темном прямоугольнике дверного проема стоял мужской силуэт. Тусклый свет выхватил лишь нижнюю часть лица и блеск стекол очков. Никакой ухмылки. Никаких слов. — Чего ты от меня хочешь?! Зачем всё это?! — в отчаянии выкрикнула она, и в её тоне впервые за этот вечер отчетливо прозвучали нотки паники. Рука в черном рукаве медленно поднялась к металлическому рычагу доводчика на косяке. Пальцы разжались. — Нет! — Руби сорвалась с места, бросившись к проему. Тяжелая металлическая дверь, подчиняясь механике, начала медленно, неотвратимо ползти к раме. Руби тянула руки вперед, её кроссовки скользили по пыльному бетону. Она не успела. Толстый слой металла с глухим стуком ударился о косяк. В ту же секунду над дверью громко, как оружейный выстрел, лязгнул электромагнитный замок, намертво герметизируя помещение. Руби со всего размаху влетела в холодную сталь. Она ударила по двери обеими ладонями, оставляя на пыльной поверхности влажные следы, и замерла, тяжело опираясь лбом о ледяной металл. Вокруг стояла только тишина архива и гул вытяжки. (Мысли Руби) «Это ловушка...» Глухой удар ладоней о металл не оставил эха. Вентиляционные трубы под потолком продолжали издавать ровный, монотонный гул. Руби тяжело прижалась лбом к холодной стальной двери, судорожно втягивая носом пыльный, застоявшийся воздух архива. В кармане спортивных штанов резко, ритмично завибрировал телефон. Этот звук в абсолютной тишине складского помещения заставил её вздрогнуть. Негнущимися, перепачканными в технической пыли пальцами она достала аппарат. Экран светился в полумраке ровным белым светом. Неизвестный номер. Она сглотнула вязкую слюну, прогоняя сухость в горле, и провела большим пальцем по зеленой иконке. — «Что тебе нужно?» — Её голос прозвучал надтреснуто, срываясь на хрип. — «Здравствуй, Руби» — Раздался из динамика спокойный, бархатистый баритон. Интонация была ровной, с пугающе естественной, почти отцовской нежностью. Никакой насмешки или одышки после спуска по лестнице. Динамик дешевого смартфона слегка искажал звук, но этот голос невозможно было спутать ни с чем. Руби перестала дышать. Пальцы сжались на пластиковом корпусе с такой силой, что пластик тихо скрипнул. — «Зачем ты запер меня?» — Процедила она сквозь зубы, стараясь унять дрожь в коленях. — «Боишься подойти ближе и посмотреть мне в глаза?» — «Обернись. Посмотри в зеркало» — Мягко, словно обращаясь к капризному ребенку, проигнорировал её выпад мужчина. Она медленно, подчиняясь странному оцепенению, оторвалась от двери. Кроссовки шаркнули по бетону. Руби сделала несколько шагов обратно к центру комнаты, остановившись перед старым ростовым зеркалом. Тусклая лампа под потолком выхватывала из мрака её бледное лицо и приколотую к деревянной раме белую розу. — «Она была удивительной, правда?» — Голос в трубке зазвучал чуть тише, в нем скользнула искренняя, почти ностальгическая нота. — «Истинная звезда. Твоя мать сгорала без остатка, пытаясь дарить этот свет и тепло всем вокруг. Она продолжала улыбаться даже тогда, когда её убивали. Знаешь почему? Потому что она была соткана из глупой, абсолютно слепой любви. Она умела прощать». — «Замолчи!» — Выкрикнула Руби, ударив свободной рукой по деревянной раме зеркала. В воздух поднялось облачко серой пыли. — «Ты не смеешь произносить её имя! Ты убил её, ты убил сенсея! Я найду способ заставить тебя...» — «А теперь посмотри на себя, Руби» — Перебил её Хикару. Его тон стал суше, обретая хирургическую, препарирующую точность. — «Где ты сейчас находишься? Ты добровольно покинула сцену. Предала свою подругу, оставив её одну в толпе. Наплевала на зрителей на менеджера, и на брата, на группу. И всё это — только ради того, чтобы спуститься в этот сырой, гниющий подвал ради чужой крови». Руби приоткрыла рот, пытаясь сделать вдох. Слова били точно в цель, безжалостно сдирая с неё защитные слои. — «Я делаю это ради них!» — Её дыхание окончательно сбилось, она уставилась на свое отражение, словно пытаясь убедить саму себя. — «Кто-то должен восстановить справедливость! Я просто возвращаю долг!» — «Справедливость?» — Мужчина издал тихий, снисходительный смешок. — «Какая дешевая, жалкая ложь. Ты используешь труп собственной матери как удобную ширму. Как предлог, чтобы выпустить наружу свою гнилую натуру. Тебе плевать на прощение, из которого состояла Ай. Тебе просто нравится причинять боль. Ты наслаждаешься тем, как ломаются люди вокруг тебя, и прячешь своего внутреннего садиста за белым пальто скорбящей дочери». В архиве повисла тяжелая тишина. Лишь тихо потрескивала лампа под потолком. Руби смотрела на свое отражение. На растрепанные светлые волосы, впалые щеки и расширенные зрачки. Идеальная моральная конструкция, которую она выстраивала месяцами, рухнула. В памяти всплыло лицо плачущей Каны, растерянная Мем-чо, сломанные карьеры конкурентов. Он был прав. Ей нравилось доминировать. Нравилось видеть чужой страх. — «Это... неправда» — Едва слышно прошептала она, но голос предательски дрогнул. — «Не играй во взрослые игры, Руби, ты к ним еще не готова» — Бархатно произнес Хикару, ставя точку. — «Возвращайся наверх. Выходи на сцену и продолжай свою игру в айдола. А когда придет время, я сам приду за твоим светом». Раздался короткий электронный писк. Вызов завершился. Руби осталась стоять посреди пыльного склада. Гудение вытяжки казалось невыносимо громким. Она медленно опустила руку с заблокированным телефоном вдоль бедра. Взгляд вернулся к зеркалу. К белой розе на раме. К собственному бледному лицу в тусклом свете лампы. Паника, бившая её крупной дрожью последние десять минут, начала отступать. Удушающая обида на жестокие слова испарилась, оставив после себя странную, звенящую пустоту. Когнитивный диссонанс исчез. Ей больше не нужно было искать компромиссы между светлой памятью Ай и своими грязными методами. Дыхание выровнялось. Напряженные мышцы шеи и плеч медленно расслабились. Руби смотрела прямо в свои глаза. Черные звезды в её зрачках, раньше пульсировавшие от боли и страха, теперь застыли, наливаясь густым, ровным мраком. Тьма стала плотной и абсолютно естественной. — «Хорошо» — Тихо, лишенным каких-либо эмоций голосом произнесла она своему отражению. — «Я принимаю правила».