Звезда которая не хочет гаснуть

Глава 6: Цена звёзды...

Раннее, промозглое утро медленно вступало в свои права. Густой, туман тяжелыми, холодными клочьями клубился над мутной речной водой, стирая очертания противоположного берега и погружая мир в изоляцию. Тишину нарушал лишь монотонный, плеск воды о поросшие мхом бетонные плиты, редкие, пронзительные крики ранних птиц да отдаленный, приглушенный гул машин с невидимой в тумане скоростной трассы. Сайто Ичиго сидел у самой кромки воды на дешевом брезентовом складном стульчике. Он тяжело ссутулился, спрятав озябшие руки в карманы старой куртки, и глубоко, по самые брови, натянул влажный капюшон. Бывший президент некогда успешного агентства выглядел откровенно помятым. Его лицо заросло густой, неопрятной щетиной с отчетливой проседью, под глазами залегли темные, нездоровые тени. В его сгорбленной фигуре не осталось ничего от того уверенного в себе человека в дорогом костюме, который когда-то вел Ай Хошино к вершинам Токийского Купола. Сейчас это был человек, который полностью сдался. Человек, физически и ментально сбежавший от сверкающего, перемалывающего людей ада шоу-бизнеса, чтобы спрятаться здесь, в этой сырой, безликой пустоте. Позади, нарушая ритм речной волны, раздался резкий хруст гравия. Кто-то спускался по насыпи. Ичиго даже не шелохнулся. Он не стал оборачиваться, продолжая тупо смотреть на неподвижный поплавок, исчезающий в белесой дымке. Он был уверен, что это просто очередной случайный рыбак, ищущий свободное место, или заблудившийся утренний бегун. Шаги приблизились и замерли всего в паре метров от него. — Не слишком ли здесь холодно для рыбалки... президент? Раздался звонкий, до боли знакомый девичий голос. Интонация была легкой, почти повседневной, но этот звук резанул по ушам Ичиго острее любого ножа, заставив его сердце мучительно сжаться и пропустить удар. Это был голос Руби. Ичиго не вздрогнул. Его плечи, обтянутые влажной тканью дешевой ветровки, лишь тяжело, обреченно опустились еще ниже. Он знал, что этот день настанет. Нельзя просто раствориться в воздухе, когда за твоей спиной тянется такой длинный, кроваво-красный след из невыполненных обещаний и разрушенных жизней. Рано или поздно призраки прошлого должны были его нагнать. Тот факт, что за ним пришла именно дочь Ай, казался почти поэтичной, заслуженной карой. — «Как ты меня нашла...» — Устало, надтреснутым от долгого молчания и сырости голосом отозвался он, так и не повернув головы. Его взгляд оставался пустым и прикованным к неподвижному поплавку. Справа от него раздался легкий шорох. — «Это было то еще испытание, честно говоря!» — В её голосе не было ни капли обвинения или злости. Напротив, она звучала с тем самым легким, светлым недовольством, с которым обычные старшеклассницы жалуются на отмененный рейс автобуса или плохую погоду. — «Вы забрались в такую невероятную глушь, президент! Я пока шла от станции по этой тропинке, убила в грязи свои любимые лимитированные кроссовки. Их теперь только сжечь.» Она поравнялась с ним. Краем глаза Ичиго уловил яркое пятно её повседневной, чистой одежды, которое казалось почти инородным сбоем в матрице этого серого, депрессивного утра. — «А вы тут... совсем одичали, да?» — Руби с веселой, беззаботной девичьей интонацией хмыкнула, бесцеремонно разглядывая его профиль. — «Выглядите так, словно не спали месяц и питаетесь исключительно сырой рыбой. И щетина эта вас ужасно старит. Ну как, клюет хоть что-нибудь в этой луже?» Ичиго недовольно поморщился, глубже пряча подбородок в воротник. Эта звенящая, наигранная легкость била по нервам. — «Шла бы ты домой, Руби,» — проворчал он, стараясь звучать как можно более отстраненно и грубо. — «Столичным айдолам, которые трясутся над своими белыми кроссовками, нечего делать на заброшенных берегах в такую рань. Здесь холодно, грязно и воняет тиной. Возвращайся в Токио». Но Руби проигнорировала его ворчание. Вместо того чтобы уйти, она легкомысленно пожала плечами, подошла к поросшему мхом бетонному блоку, валявшемуся в метре от складного стула Ичиго, и опустилась на него. Она ничуть не заботилась о том, что испачкает светлые джинсы. Девушка обхватила колени руками и устремила взгляд на реку, туда же, куда смотрел бывший президент. — «А в Токио сейчас слишком шумно,» — протянула она тем же легким, мечтательным тоном, словно они сидели не на сыром пустыре, а за столиком уютного кафе в Сибуе. Заложив выбившуюся прядь за ухо, она добавила как бы между прочим: — «Знаете, а мы ведь выступаем на @JAM в этом году. Нам официально дали слот на одной из главных сцен. Недавно письмо пришло.» На несколько секунд над рекой повисла абсолютная, тишина. Слышен был только плеск воды. А затем Ичиго издал короткий, хриплый смешок. Это был звук сломанного человека — ржавый, безрадостный и пропитанный едким скепсисом. — «Не неси чушь, ребенок,» — Ичиго наконец-то повернул голову и посмотрел на неё воспаленными, красными глазами. На его губах играла кривая усмешка. — «@JAM? Главная сцена? Ты вообще понимаешь, как устроена эта индустрия? B-Komachi сейчас — это просто любительское трио из крошечного агентства, которое держится на энтузиазме моей жены. Туда попадают титаны с многомиллионными контрактами, а не инди-группы, выступающие по подвалам. Кто вам отдаст главный слот?» Он махнул рукой, отворачиваясь обратно к реке. Ичиго действительно ничего не знал. С того самого дня, как он сбежал, он намеренно отрезал себя от мира. Он удалил все приложения, не читал новости, не смотрел телевизор и не заходил в социальные сети. Он не видел феноменального эфира. Для него шоу-бизнес застыл в той точке, где он его оставил. Руби не обиделась. Напротив, на её лице расцвела широкая, искренняя улыбка. В ней сквозила странная, пугающая для подростка гордость победителя. — «Вы так сильно отстали от жизни, президент,» — мягко, с ноткой снисходительного сочувствия произнесла Руби, продолжая покачиваться на бетонном блоке. — «Мы больше не выступаем по подвалам. Нас обсуждает весь интернет» Она начала рассказывать. С энтузиазмом школьницы, пересказывающей сюжет увлекательного фильма, Руби вывалила на опешившего Ичиго историю последних недель. Она рассказала о том, как Мияко подписала кабальный контракт на участие в «Ice Heart Quiz» — шоу с репутацией кладбища звёзд. О том, как они стояли под ледяными пушками жидкого азота. Руби говорила об этом так буднично, словно это было веселое приключение. С улыбкой на губах она описывала, как они в прямом эфире, на глазах у миллионов зрителей, вскрывали друг другу самые болезненные комплексы. Как она методично давила на Кану, чтобы та выплеснула свою ярость. Как Мем-чо рыдала, признаваясь в страхе перед возрастом. И как сама Руби скормила детекторам лжи свою травму, не выдав при этом ни единого реального факта, тем самым разрушив садистский формат ведущего изнутри. — «Мы просто пережевали их сценарий и выплюнули обратно,» — с довольным вздохом подытожила Руби, глядя на белесый туман. — «Мы не стали играть в идеальных подружек, показали им кровоточащую, жестокую правду. И людям это снесло крышу. Рейтинги пробили максимум, интернет взорвался, а спонсоры оборвали Мияко-сан все телефоны. Так что организаторы @JAM сами к нам приползли. Потому что сейчас B-Komachi — это самое горячее, что есть на рынке.» Ичиго слушал её, и его рука, сжимавшая удилище, медленно леденела. Он смотрел на эту улыбающуюся, сияющую девушку, и внезапно осознал одну страшную вещь: перед ним сидела не та наивная, восторженная девочка, которой он её помнил. Перед ним сидел профессиональный, расчетливый монстр, который прошел через психологическую мясорубку телевизионщиков, использовал её в своих целях и вышел победителем. Слова Руби эхом отдавались в его голове, смешиваясь с монотонным плеском речной воды. Эти девчонки в прямом смысле выпотрошили собственную психику на глазах у всей страны, чтобы пробить себе дорогу на вершину. — «Вы...» — Голос бывшего президента дрогнул и сорвался на хрип. Он сглотнул вязкую слюну. — «Вы продали собственные травмы телевизионщикам. Разорвали свои нервы на потеху толпе. И ты так спокойно об этом говоришь?» — «А как иначе, президент?» — Руби беззаботно пожала плечами, болтая ногами в воздухе. — «Зрителям нужны эмоции. Мы дали им шоу. Разве не этому вы учили маму? Сиять и улыбаться, несмотря ни на что. Это и называется профессионализмом, верно?» Ичиго медленно покачал головой. — «Это называется саморазрушением, Хошино. Вы сгорели ради одного билета». — «Зато какого!» — Звонко парировала Руби. Пока Ичиго пытался осознать масштаб их телевизионного безумия, тональность Руби неуловимо изменилась. Внешняя веселость никуда не исчезла, но из неё разом выкачали всё человеческое тепло. Она приобрела жутковатый, отстраненный, почти кукольный оттенок. Руби запустила руку в карман куртки и вытащила сложенную в несколько раз, помятую фотографию. Изящным, абсолютно непринужденным жестом она опустила её прямо на влажную пластиковую крышку ящика для снастей, стоящего у ног Ичиго. — «Кстати, президент. Я ведь пришла не только похвастаться» — Мягко произнесла она. Ичиго опустил взгляд. С потертой глянцевой бумаги на него смотрела пятнадцатилетняя Ай. Бывший менеджер инстинктивно подался вперед, его брови сошлись на переносице. — «Ай? Откуда у тебя этот снимок? И кто этот...» — Он осекся, вглядываясь в лицо неизвестного парня с пронзительным взглядом, стоящего рядом с её матерью. — «Правда, она здесь милая?» — Руби чуть склонила голову набок, с улыбкой глядя на фото. — «Но меня больше интересует мальчик. Вы ведь знаете Масанори Игараси?» Услышав это имя, Ичиго резко вскинул голову. Сонливость и апатия мгновенно слетели с его лица. — «Игараси? Один из режиссеров "Лалалай"?» — Ичиго нахмурился, и в его голосе зазвучала жесткая, предостерегающая нота. — «Руби, это человек с очень грязной репутацией. Жестокий, циничный ублюдок, который ломает актеров. Его как я помню как раз из-за этого и выпнули из театра со скандалом, Зачем он тебе?» — «Он работал в "Лалалай" бок о бок с мамой в те самые годы» — Руби проигнорировала его предупреждение. В её голосе зазвучал пугающий, искренний энтузиазм. — «А значит, он наверняка видел этого мальчика. И знаете, что самое замечательное?» Она подалась вперед, заглядывая Ичиго в глаза. — «Как участники главной сцены @JAM, мы получим пропуска в вип-зону. Я слышала, Игараси тоже там будет. На закрытом банкете после фестиваля». — «Руби, послушай меня!» — Ичиго повысил голос, перекрывая шум реки. Он даже привстал со своего стульчика. — «Ты лезешь в пасть к стервятникам! Игараси не станет откровенничать с маленькой девочкой-айдолом. Ты для него — кусок мяса. Если ты начнешь задавать ему вопросы про прошлое "Лалалай", он просто сожрет тебя и не подавится!» Руби в ответ лишь звонко, заливисто рассмеялась, прикрыв рот ладошкой. — «Ой, ну что вы такое говорите, президент!» — Она защебетала сладким, сценическим голоском, от которого у Ичиго мороз пробежал по коже. — «Никто меня не сожрет. Я же просто милый, наивный кохай. Я надену красивое платье, подойду к нему с бокалом сока, невинно захлопаю ресничками и скажу: "Игараси-сан, вы такой великий режиссер, вы работали с легендарной Ай можете рассказать больше!". Я уверена, он растает. У нас обязательно найдется масса тем для очень откровенной и продуктивной беседы!» Она рассуждала об этом вслух так, словно предвкушала увлекательный поход в парк аттракционов. И именно этот чудовищный диссонанс между её легкой девичьей интонацией и тем черным, гибельным намерением, что стояло за каждым её словом, вызывал настоящий, физический холод. Туман над рекой казался теплым по сравнению с её голосом. Взгляд бывшего менеджера замер на счастливом лице Ай на старом снимке, а затем медленно, с усилием поднялся на Руби. В её спокойной, лучезарной улыбке больше не было импульсивной подростковой злости или слезливой боли утраты. Там была лишь кристаллизованная, смертоносная одержимость. Ичиго тяжело, прерывисто вздохнул. Этот звук, полный глухой безнадежности, слился с монотонным, холодным шумом речной воды. Медленно, непослушными от утренней сырости пальцами он расстегнул молнию своей пропахшей тиной и дешевым табаком куртки. Запустив руку во внутренний карман, бывший президент извлек на свет старый, затертый до дыр кожаный блокнот. Его края давно обтрепались, а фиксирующая резинка растянулась и висела жалкой, бесполезной петлей. Он не стал протягивать его Руби. Просто положил на колено и накрыл широкой, мозолистой ладонью. — «Знаешь, что это?» — Глухим, надломленным голосом спросил Ичиго. В его тоне больше не было раздражения, только бесконечная усталость человека, который слишком долго нес чужие грехи. Руби чуть склонила голову набок. Её неестественно-бодрая улыбка никуда не делась, но взгляд на секунду зацепился за потрескавшуюся кожу обложки. — «Ваш дневник рыболова?» — В её голосе всё еще скользила наигранная девичья легкость. — «Это теневая изнанка нашего агентства» — Сухо, чеканя слова, отрезал Ичиго, стирая её улыбку. — «То, о чем не пишут в пресс-релизах глянцевых журналов. Здесь собраны контакты тех, с кем нормальные люди на одну улицу нужду справлять не сядут. Шантажисты. Вышибалы. Журналисты без принципов, маргиналы и стервятники, готовые перегрызть кому угодно горло за конверт с наличными». Руби медленно моргнула. Её лицо наконец-то начало терять эту пугающую, кукольную безмятежность. Она протянула было руку к блокноту, но Ичиго с силой прижал его к колену. — «Если ты всерьез собралась лезть к хищникам калибра Игараси, твоя лучезарная улыбка не сработает» — Жестко продолжил бывший менеджер. — «Тебе понадобятся цепные псы из этого списка. Но запомни одну вещь, Руби: как только ты откроешь эту книжку и сделаешь первый звонок, ты навсегда замараешь себя». — «Я не боюсь грязи, президент» — Тихо, но твердо ответила Руби. Темная звезда в её глазу зловеще блеснула. — «Мои руки и так уже по локоть в ней после этого телешоу». — «Ты не понимаешь, о чем говоришь!» — Рявкнул Ичиго. Птицы на ближайшем дереве испуганно сорвались с веток. — «Эта грязь въестся под кожу, и ты уже никогда не отмоешься! Ты станешь частью той самой непроглядной, гниющей тьмы индустрии, которая убила твою мать!» Руби сжала челюсти, но не отвела взгляд. Ичиго с отвращением отвернулся от неё обратно к серой реке. Его раздражала эта обманчивая, инфантильная упертость, которой девочка отгораживалась от реальности. Ему нужно было пробить её броню, заставить её почувствовать настоящий, первобытный животный страх. Ссутуленные плечи бывшего президента расправились. Когда он заговорил снова, его голос утратил старческую хрипотцу, став резким, жестким и аналитически холодным. — «Ты возомнила себя великой охотницей, Руби. Решила, что всё под контролем» — Ичиго смотрел на мутную воду, словно читал по ней невидимый текст. — «Но ответь мне. Если человек на этом фото действительно всё устроил... Если он смог организовать идеальное убийство самого яркого айдола страны, не оставив ни единой улики, и полностью стер себя из истории... Как ты думаешь, кто он такой?» — «Он трус» — С презрением выплюнула Руби. — «Жалкий трус, который спрятался за спиной больного фанатика-сталкера с ножом». — «Ошибка» — Ледяным тоном парировал Ичиго. Раздался громкий хруст гравия — он резко развернулся всем корпусом к девушке. — «Трус бы сбежал, забился в щель и дрожал от каждого шороха. А этот человек хладнокровно всё спланировал. Он — абсолютный нарцисс. Социопат с комплексом бога, который до безумия одержим своим творением. А его творение — это смерть Ай. Его идеальный, кровавый шедевр». Руби замерла. Холодный речной туман внезапно показался ей удушающим. — «К чему вы ведете?» — Её голос впервые за утро предательски дрогнул. Ичиго подался вперед, нависая над ней, и его слова обрушились на Руби тяжелым бетонным блоком: — «А теперь посмотри на себя. Посмотри в зеркало! У тебя её форма волос. Её глаза. Её голос. Ты — её феноменальная, живая копия. А теперь скажи мне: разве сможет маньяк, зацикленный на своем идеальном преступлении, проигнорировать такое?» Глаза Руби расширились от ужасающего понимания. Она инстинктивно вжалась в бетонный блок. — «Сможет ли он спокойно сидеть дома, когда живое наследие его шедевра впервые выходит под свет крупнейших софитов на @JAM?» — Безжалостно добил Ичиго, не давая ей отвести взгляд. — «Он не пропустит это. Твой убийца обязательно будет там, Руби. Он будет стоять в этой многотысячной толпе и смотреть на свою дочь, предвкушая, как повторит свой шедевр». На мгновение веселая, лихорадочная искра в глазах Руби потухла. Зрачки сузились. В её голове с пугающей, ледяной ясностью пронеслась мысль: она сама, по собственной воле, выходит на ярко освещенную сцену крупнейшего фестиваля страны, становясь идеальной, сияющей приманкой для монстра, убившего Ай. Увидев этот мимолетный проблеск ужаса в её глазах и осознав всю чудовищную тяжесть собственных слов, Ичиго не выдержал. Чувство вины, которое он бережно взращивал и которым упивался все эти годы, прорвало плотину, обернувшись паникой за судьбу девочки. Он резко вскочил на ноги. Складной брезентовый стул с грохотом отлетел назад, удочка с жалобным треском покатилась по влажным бетонным плитам, едва не сорвавшись в мутную воду. Отчаянно, трясущимися руками бывший президент схватил Руби за плечи. — «Руби, послушай меня!» — Его голос сорвался на жалкий, надломленный хрип. На покрасневших, воспаленных глазах выступили горячие слезы отчаяния. — «Посмотри на свои руки! Они созданы для того, чтобы держать микрофон, а не для мести! Ты должна стоять на сцене, а не копаться в крови!» Он сжал её плечи так сильно, что его пальцы побелели, словно пытался физически удержать её на краю пропасти. — «Я умоляю тебя, девочка, не делай непоправимого...» — По щеке Ичиго скатилась слеза, путаясь в густой седой щетине. — «Просто... просто узнай имя. Вытяни из Игараси, как зовут этого ублюдка, и отдай эту информацию мне. Лично мне, слышишь?!» — «Президент...» — Тихо начала Руби, но он в истерике перебил её. — «Я сам закончу начатое!» — Закричал Ичиго, срывая связки, не заботясь о том, что его могут услышать. — «Позволь мне взять этот грех на себя! Я всё равно уже мертв внутри, мне нечего терять! Я убью его. Я сяду в тюрьму, я сгнию там до конца своих дней, но я наконец-то искуплю свою вину перед Ай! А ты... ты должна сиять. С чистой совестью, в свете софитов. Прошу тебя, не ломай себе жизнь!» Руби молча смотрела на его трясущиеся руки, вцепившиеся в ткань её куртки. В её взгляде больше не было ни жестокой манипуляции, ни веселой, инфантильной дерзости. Когда она заговорила, её голос изменился радикально. Он стал невероятно глубоким, тихим и пронзительно-печальным. Она не стала давать ему пустых обещаний. Не стала спорить или клясться, что отступит и передаст ему имя убийцы. Вместо этого Руби очень мягко, с пугающей, почти материнской нежностью накрыла его холодную, грубую ладонь своей маленькой рукой. — «Вы совсем продрогли у этой реки, Ичиго-сан...» — Её слова прозвучали тепло и заботливо, словно она убаюкивала плачущего ребенка. — «Пожалуйста, возвращайтесь домой. И берегите себя». В этой простой фразе читалось глубокое, искреннее понимание его боли. И абсолютно железобетонная, фатальная непреклонность её пути. Она не собиралась отдавать ему свою месть. Руби аккуратно разжала его сведенные судорогой пальцы, освобождаясь от хватки. Она наклонилась, забрала старый кожаный блокнот с теневыми контактами и надежно спрятала его во внутренний карман. — «До свидания» — Тихо добавила она. Развернувшись, Руби мерным шагом пошла прочь по влажному гравию. Она не оборачивалась. Её хрупкий силуэт постепенно бледнел, растворяясь в густом, сером утреннем тумане, оставляя сломленного и плачущего Ичиго стоять в полном одиночестве у холодной реки.

[Съёмный павильон. Гримёрка Аканэ]

Светлая, индивидуальная гримерка казалась безопасным, изолированным бункером посреди бушующего хаоса. За плотно закрытой массивной дверью приглушенно гудела съемочная площадка крупной исторической дорамы: эхом разносились резкие команды помощника режиссера по рации, суетливый топот стаффа, перетаскивающего тяжелые кабели, и скрип переставляемых декораций. Но внутри царила, рабочая тишина, прерываемая лишь тихим гудением кондиционера Аканэ Курокава сидела перед огромным зеркалом, обрамленным яркими лампами холодного света. Она находилась на самом пике своей актерской карьеры, и это было видно по каждой детали: от размера личной гримерки до того, как почтительно суетилась вокруг неё личный стилист. Аканэ выглядела измотанной, но предельно сосредоточенной. На её коленях лежал толстый, переплетенный сценарий, который был буквально усеян разноцветными неоновыми закладками, а поля страниц пестрели исчерпывающими рукописными пометками, разборами мотивации персонажа и таймингами дыхания. — «Ваша последняя сцена была просто потрясающей, Курокава-сан» — Искренне, с ноткой восхищения произнесла ассистентка, аккуратно поправляя сложную шпильку в волосах актрисы. — «Я клянусь, я видела, как наш суровый оператор шмыгал носом за камерой, когда вы читали тот монолог про предательство». Аканэ оторвала взгляд от текста и посмотрела на девушку через зеркало. На её лице появилась легкая, вежливая и очень теплая улыбка, несмотря на явные тени недосыпа под глазами. — «Спасибо, Мики-тян. Но, честно говоря, мне кажется, половину драматической работы за меня сделал этот исторический корсет» — Аканэ тихо рассмеялась, осторожно потерев затекшую шею. — «Он затянут настолько туго, что слезы отчаяния наворачиваются сами собой. Я иногда забываю, как нормально дышать полной грудью». Стилист сочувственно покачала головой, распыляя немного лака для фиксации. — «Потерпите еще немного. До обеда отснимем крупные планы в павильоне, а потом можно будет снять тяжелую накидку. Но ваш график...» — Девушка вздохнула. — «Я видела расписание на эту неделю. Две смены подряд, потом интервью для глянца, а потом три дня ночных съемок на открытом воздухе. Курокава-сан, вы вообще спите?» — «Конечно. По тридцать минут в машине, пока еду от одной локации до другой» — Без тени жалобы ответила Аканэ, перелистывая страницу сценария, исписанную красной ручкой. — «Это приятная усталость, Мики-тян. Я слишком долго работала, чтобы позволить себе жаловаться на востребованность. Главное — продержаться до выходных». Она снова опустила глаза в текст, беззвучно проговаривая губами реплики следующей сцены, мгновенно переключаясь из режима вежливой беседы обратно в глубокое погружение в своего персонажа. Стилист в последний раз прошлась мягкой кистью по скулам актрисы, удовлетворенно кивнула своему отражению и тихо отступила на шаг. Сдержанно поклонившись, она собрала свои инструменты и бесшумно выскользнула из гримерки. Тяжелая дверь с щелчком закрылась, оставляя Аканэ в полном одиночестве на заслуженный пятнадцатиминутный перерыв. Тишина комнаты вновь обволокла её. Аканэ выдохнула, расслабляя натянутые мышцы спины под жестким историческим корсетом, и потянулась к смартфону, лежащему на краю стола. Привычным движением пальца она смахнула экран блокировки и открыла новостную ленту развлекательной индустрии. Алгоритмы мгновенно выдали ей самый обсуждаемый тренд этого утра. На главном баннере большими, кричащими буквами висел официальный пресс-релиз: «Скандальные B-Komachi официально приглашены на главную сцену крупнейшего осеннего фестиваля @JAM!» Палец Аканэ замер над экраном. Усталость, накопившаяся за утреннюю смену, испарилась за долю секунды. В её потемневших зрачках, отражая холодный свет гримерных ламп, внезапно и ярко вспыхнули острые, шестиконечные звезды. Режим профайлера, её главный, пугающе точный аналитический инструмент, включился рефлекторно. Мозг Аканэ начал на огромной скорости собирать разрозненные факты, обрывки фраз и наблюдений последних недель в единую, зловещую картину. (Мысли Аканэ) «B-Komachi на главной сцене @JAM. Слишком резкий скачок даже после их вирусного эфира. Слишком много внимания. А теперь... Аква». Она закрыла глаза, мысленно вызывая образ Аквы во время их последних, редких встреч. (Мысли Аканэ) «Его отстраненность. Этот жуткий, ледяной фокус, который появился в нем в последнее время. Он думал, что я не замечаю, но я видела, как он тайком копается в старых списках актеров и театральных архивах "Лалалай". Я знаю, что он ищет. Он ищет своего биологического отца. Убийцу Ай». Аканэ открыла глаза, невидящим взглядом уставившись в стену перед собой. Она начала прокручивать в голове логистическую специфику предстоящего фестиваля. (Мысли Аканэ) «Опен-эйр такого масштаба — это абсолютный кошмар для службы безопасности. Огромная, неконтролируемая, ревущая толпа. Десятки слепых зон камер наблюдения, непрекращающийся хаос в VIP-секторах и темные, запутанные коридоры за кулисами, где каждый второй ходит с техническим бейджем. Идеальное место, чтобы затеряться... или чтобы нанести удар». Пазл в её голове сошелся с пугающим, металлическим щелчком. Звезды в её глазах вспыхнули ярче, приобретая оттенок клинической, почти ледяной ясности. (Мысли Аканэ) «Аква не собирается туда в качестве заботливого старшего брата или помощника менеджера. Он не просто так влезет в этот хаос. Он готовится к войне. Он расценивает этот фестиваль как идеальную ловушку, где прошлое может проявить себя. И прямо сейчас этот идиот планирует встретить неизвестную угрозу в полном одиночестве, спрятавшись в тени за кулисами». Внутри неё тугим, болезненным узлом скрутилась сильная, душащая тревога. Её первым, самым естественным человеческим инстинктом было немедленно набрать номер Аквы, потребовать ответов, накричать на него за то, что он снова пытается нести весь этот крест в одиночку. Но она не притронулась к экрану вызова. Она знала его слишком хорошо. (Мысли Аканэ) «Если я задам ему прямой вопрос, если хоть как-то выдам свое беспокойство — он мгновенно возведет между нами непробиваемую ледяную стену. Он солжет, не моргнув глазом, обесценит мои подозрения и отстранит меня так далеко, как только сможет, чтобы защитить. Он не подпустит меня к этой грязи. А обычный зрительский билет на @JAM мне не поможет. В многотысячной толпе фанатов я буду слепа, глуха и абсолютно бесполезна, когда начнется настоящий кошмар. Мне нужен беспрепятственный доступ. Ко всем зонам. К сцене, к VIP-ложам, к техническим коридорам стаффа». Аканэ медленно подняла голову и посмотрела на свое отражение в большом зеркале. Она смотрела на себя не как испуганная, влюбленная девушка, а с холодным, отстраненным прагматизмом продюсера. Она оценивала сидящую перед ней восходящую звезду, лауреатку театральных премий и лицо рейтинговых дорам. Она была мощным медийным ресурсом с колоссальным социальным капиталом. (Мысли Аканэ) «Они не пустят постороннюю актрису за кулисы просто так. Значит, я должна стать частью их шоу». Аканэ решительно разблокировала телефон. Не теряя ни секунды, она нашла в списке контактов номер главного куратора театральной труппы «Лалалай» и нажала кнопку вызова. Она прижала смартфон к уху, слушая длинные гудки, и мысленно настраивала свой голос. Ей нужно было звучать не как импульсивная девчонка, а как уверенная в себе, зрелая актриса, которая точно знает, чего хочет и как развивать свой талант. Раздался щелчок. — «Да, Аканэ?» — В трубке послышался строгий, интеллигентный голос куратора. — «Что-то случилось на съемочной площадке?» — «Доброе утро, сэнсэй. Нет, съемки идут строго по графику» — Спокойно и вежливо ответила Аканэ. — «Я звоню по другому вопросу. У меня есть профессиональное предложение, которое я хотела бы реализовать в ближайшее время». — «Я слушаю». — «Я хочу, чтобы руководство "Лалалай" официально связалось с организаторами фестиваля @JAM» — Аканэ сделала короткую паузу, формулируя мысль. — «И предложило им мою кандидатуру в качестве специального гостя. Я хочу стать MC — приглашенной ведущей для разогрева стадиона на главной сцене». В трубке повисло тяжелое, недоуменное молчание. — «@JAM?» — В голосе куратора зазвучал нескрываемый, типичный театральный скепсис. — «Аканэ, при всем уважении к твоей инициативе... это попсовый молодежный фестиваль. Айдолы, неоновые палочки, кричащая музыка и фестивальная суета. Это слишком далеко от высокого искусства "Лалалай". Зачем тебе, серьезной драматической актрисе, разменивать свой статус на этот балаган?» Аканэ была готова к этому снобизму. У неё был заготовлен идеальный контраргумент. — «Потому что это идеальный полигон» — Твердо, с убедительным профессиональным жаром произнесла она. — «Управление непредсказуемой, многотысячной, ревущей толпой на открытом стадионе — это сложнейший вызов для сценического присутствия. В нашем тихом, темном театральном зале зритель изначально готов слушать, он послушен дисциплине. А вот удержать внимание и подчинить себе безумную толпу фанатов — это требует филигранной, агрессивной импровизации и совершенно иной энергетики. Этот жесткий опыт критически необходим мне для расширения моего актерского диапазона». Она услышала, как куратор на другом конце провода задумчиво хмыкнул. Довод об оттачивании мастерства в экстремальных условиях попал в благодатную почву. Но Аканэ тут же добавила контрольный, прагматичный аргумент: — «Плюс, давайте мыслить стратегически. Если прима "Лалалай" неожиданно появится на таком массовом, трендовом мероприятии, мы привлечем внимание огромной аудитории. Мы приведем в наши залы на будущие серьезные спектакли свежую, молодую кровь, которая иначе никогда бы не купила билет в театр. Это инвестиция в наши сборы». Снова повисла пауза. На этот раз в ней не было скепсиса — куратор обдумывал её слова. — «Твоя амбициозность и расчетливость иногда пугают, Аканэ...» — Наконец с уважением, хоть и неохотно, произнес мужчина. — «Но я не могу отрицать логику в твоих словах. Тренировка контроля над толпой — это действительно ценный навык. Хорошо. Я сегодня же свяжусь с оргкомитетом фестиваля от имени дирекции театра и улажу этот вопрос». — «Огромное спасибо, сэнсэй. Я вас не подведу» — Искренне поблагодарила Аканэ. Она сбросила вызов и отложила телефон на столик. (Мысли Аканэ) «Дело сделано. Для организаторов @JAM заполучить звезду кино и театра на пике популярности в качестве ведущей — это вопрос престижа и роскошный пиар-ход. Они ни за что не откажут "Лалалай". А значит... я гарантированно вписана в райдер. Я получу тот самый бейдж-вездеход, открывающий любые двери». Внезапно из-за плотной двери гримерки раздался громкий голос ассистента режиссера: — «Курокава-сан! Площадка готова! Просим вас на сцену!» — «Иду!» — Громко отозвалась Аканэ. Она встала с кресла, привычным, элегантным жестом одергивая складки своего исторического платья и поправляя осанку. Перед тем как повернуться к двери, Аканэ бросила последний, долгий взгляд в большое зеркало с подсветкой. Вся та липкая, человеческая тревога за Акву, которая душила её десять минут назад, бесследно исчезла. На её уставшем, но невероятно красивом лице закрепилась маска абсолютной, ледяной решимости.

[Некоторое время спустя]

Черный, наглухо тонированный лимузин плавно скользил по эстакадам вечернего Токио. На календаре было начало мая, но воздух в столице уже был по-летнему душным. Разноцветные вспышки неоновых вывесок и уличных фонарей скользили по глянцевому кузову, не проникая внутрь. В просторном салоне, обитом дорогой кожей, царило плотное, почти осязаемое напряжение. Оно давило на барабанные перепонки сильнее, чем перепады давления на скоростной трассе. Экран смартфона отбрасывал резкий, холодный свет на лицо Мем-чо. Она сидела с краю, судорожно, раз за разом открывая фронтальную камеру и проверяя свой макияж. Её пальцы слегка подрагивали, когда она поправляла идеальный контур губ и припудривала щеки. — «Девочки, умоляю, давайте договоримся прямо сейчас...» — Быстро, сбиваясь от нервов, забормотала Мем-чо, не отрывая взгляда от своего цифрового отражения. — «Когда мы выйдем из машины и пойдем по красной дорожке к сцене, держитесь ко мне вплотную. Буквально плечом к плечу, хорошо? Выстроимся живым щитом». В её торопливых, дерганых движениях читался абсолютно реальный, панический страх. — «Ты боишься фанатов в толпе?» — Тихо спросила Руби. — «Я боюсь современных технологий!» — Выпалила Мем-чо, агрессивно пряча пудреницу в сумочку. — «Эти чертовы репортерские объективы с матрицами в 4К и безумной резкостью! Одна яркая вспышка под неправильным углом, одна макро-фотография без фильтров — и они разглядят каждую морщинку. Они уничтожат мой образ милой юной девочки за пару часов! Поэтому мы идем плотно, чтобы вспышки рассеивались о нас троих, ясно?» Кана Арима, сидевшая рядом с ней, ничего не ответила. Она сжалась в комок, насколько это вообще позволяли ремни безопасности, инстинктивно втянув голову в плечи. Белоснежный, невесомый шифон «Белой Лилии» струился по её фигуре, но совершенно не грел. Многослойная юбка выглядела роскошно, но верх платья оставлял её плечи, шею и ключицы абсолютно открытыми и беззащитными. Кана физически страдала от собственной уязвимости. Она рефлекторно скрещивала руки на груди, пытаясь прикрыть обнаженную, покрывшуюся мурашками кожу, и до боли прикусывала внутреннюю сторону щеки. (Мысли Каны) «Я как будто голая. Я сижу здесь абсолютно голая, выставленная напоказ. Какая же я идиотка. Зачем я поддалась на её уговоры? Зачем я надела этот кусок марли?» Она тихо, яростно злилась на саму себя. В её мыслях пульсировало жгучее, токсичное чувство унижения от того, что она так легко сдалась. От того, что она осознанно, своими собственными руками выставила свои самые сокровенные чувства напоказ ради парня, который сейчас сидел прямо рядом с ней. Аква сливался с густой тенью на противоположном сиденье лимузина. Внешне он напоминал бесстрастную, высеченную из мрамора статую. Он был одет не как обычный стафф: на нем был строгий, идеально подогнанный черный костюм, черная рубашка, а глаза скрывали темные очки, делая его похожим скорее на правительственного спецагента, чем на старшего брата. Его холодный, натренированный мозг кричал ему: (Мысли Аквы) «Смотри в окно. Сканируй улицу. Оценивай плотность толпы у въезда на VIP-парковку. Ищи пути отхода. Ищи угрозу!» Но его собственные, искореженные травмой инстинкты безжалостно ломали всю логику профайлера. Его взгляд против воли, словно примагниченный, был намертво прикован к дрожащим, обнаженным плечам Каны. Белоснежная ткань её платья светилась в полумраке лимузина, как сигнальный маяк. Аква видел, как она ежится, как пытается спрятаться, видел эту отчаянную, хрупкую беззащитность. Наживка, которую так виртуозно забросила Руби, сработала идеально и безотказно. Тяжелый, хронический синдром спасателя, выжженный в подсознании Аквы со дня смерти матери, мгновенно ослепил его, сузив весь его фокус, всю его паранойю до одного-единственного человека. В эту секунду за пределами лимузина для него больше не существовало ни фестиваля, ни маньяков. Существовала только Кана, которую нужно было защитить любой ценой. Руби сидела по левую руку от Аримы. — «Ну что ты, Кана-сэмпай, не сжимайся так» — Ласково, с идеальной интонацией заботливого кохая проворковала Руби. Она мягко потянулась к старшей подруге и заботливо поправила выбившуюся прядь её волос, убирая её за ухо. — «Ты выглядишь просто невероятно. Честное слово! Когда мы выйдем, они все ослепнут от твоей красоты. Просто дыши глубоко, хорошо? Я буду прямо за тобой». Руби тепло улыбнулась, погладив Кану по обнаженному плечу. Но за этой трогательной, сестринской заботой её холодный, расчетливый разум праздновал абсолютный триумф. (Мысли Руби) «Он не сводит с неё глаз. Даже не смотрит в окно». Она бросила короткий, невидимый из-за очков, но предельно ясный взгляд на брата. На предстоящем фестивале Аква будет идеальной, безотказной сторожевой собакой для Центральной участницы. А Руби получит ту самую долгожданную свободу действий, чтобы начать свою охоту. Машина плавно затормозила. Дверь автоматически отъехала в сторону, впуская внутрь шум и вспышки. Аква вышел первым. Он не подал руки, как кавалер. Он встал у двери, блокируя собой сектор обстрела фотокамер, и жестом указал на выход. — «На выход. Быстро. Не задерживаем очередь». Его голос был сухим, лишенным эмоций. Кана вышла, щурясь от света. Она инстинктивно искала глазами поддержку, но встретила лишь холодную спину Аквы, который уже говорил что-то в гарнитуру, отсекая от них назойливого репортера. Тяжелые двустворчатые двери из темного дерева плавно разошлись в стороны, пропуская группу внутрь. На них тут же обрушилась волна теплого, золотого света хрустальных люстр, запаха нишевого парфюма и оглушающего, низкого гула десятков голосов. Это был VIP-зал фестиваля @JAM. Закрытая, элитарная экосистема самого высшего эшелона индустрии. Настоящий Олимп, где не было случайных людей. У барных стоек и на кожаных диванах расположились легендарные продюсеры, чьи имена знали даже далекие от шоу-бизнеса люди, именитые режиссеры с ледяными взглядами и седые спонсоры-монополисты, одним звонком решающие судьбы целых телеканалов. — «Девочки, спины ровно. Улыбаемся» — Жестко, одними губами скомандовала Мияко, шагая чуть впереди. — «Здесь каждое рукопожатие стоит миллионы иен. Не подведите меня». Мем-чо сделала шаг на мягкий ковер, и её привычная, гиперактивная и самоуверенная интернет-персона дала мгновенную, болезненную трещину. Её фирменная кошачья улыбка застыла, превратившись в натянутую маску. Мем-чо затравленно осмотрелась по сторонам, и её с головой накрыл жесточайший, парализующий волю синдром самозванца. — «Кана...» — Едва слышно, дрожащим шепотом позвала она, стараясь не шевелить губами. — «Скажи мне, что у меня галлюцинации. Вон тот мужчина с сигарой у окна... это ведь председатель совета директоров "Тохо"?» — «Дыши, Мем. И ради бога, не пялься на него» — Так же тихо, сквозь стиснутые зубы процедила Кана, всё еще рефлекторно прикрывая обнаженные плечи. — «Они чувствуют страх за километр». Мем-чо сглотнула пересохшим горлом. Только сейчас она в полной мере осознала колоссальную, непреодолимую пропасть между её миллионными просмотрами в TikTok и настоящей, монументальной властью людей в этом зале. (Мысли Мем-чо) «Мои подписчики — это просто цифры на экране. А эти люди управляют реальностью. Туда, где я сейчас стою, обычных ютуберов и блогеров не пускают даже в качестве прислуги разносить напитки. Что я здесь делаю? Я же просто фальшивка. Взрослая женщина, которая нацепила рожки и притворяется школьницей. Если они посмотрят на меня чуть внимательнее, они всё поймут. Они растопчут меня и выбросят на улицу». Ей было невыносимо, до тошноты страшно быть разоблаченной под этими оценивающими, рентгеновскими взглядами. И в то же время, где-то глубоко под слоем паники, зарождалось жгучее, до животной дрожи захватывающее чувство абсолютного триумфа от того, что она всё-таки прорвалась. Пробила головой стеклянный потолок и оказалась в этом закрытом клубе. К ним уверенным, хищным шагом направился грузный мужчина в дорогом костюме-тройке. На его губах играла снисходительная улыбка акулы, заметившей свежую кровь. — «Сайто-сан! Рад видеть» — Мужчина вальяжно кивнул Мияко, а затем перевел тяжелый взгляд на девочек. — «А это, полагаю, те самые скандальные птички, что навели шороху на телевидении? Вы выглядите... гораздо безобиднее, чем на экранах». Мем-чо судорожно перехватила с подноса проходящего мимо официанта высокий бокал с апельсиновым соком. Она вцепилась в тонкое стекло обеими руками с такой силой, что костяшки её пальцев побелели. — «Мы просто умеем быть разными, господин директор!» — Звонко, включив свою гиперактивную персону на максимальную мощность, выдала Мем-чо. Она широко и беззаботно улыбнулась, зажмурив один глаз. Мужчина усмехнулся, явно польщенный этой девичьей дерзостью, и отвернулся к Мияко, обсуждая спонсорские контракты. А Мем-чо продолжала стоять, отчаянно цепляясь за свой стакан. Внешне она была идеальным, жизнерадостным айдолом, но внутри неё, заглушая гул голосов в зале, бился бешеный, панический пульс. Пока Мем-чо отчаянно боролась с подступающей паникой, Аква стоял чуть позади группы, словно тень, слившись с полумраком возле массивной декоративной колонны. Внешне он казался абсолютно бесстрастным, но за темными стеклами очков его глаза находились в непрерывном, хищном движении. Он методично, сектор за сектором, сканировал переполненный золотой VIP-зал, вычисляя потенциальные угрозы. Он игнорировал дорогие костюмы, статусы и влияние этих людей. Для его воспаленного мозга они все были лишь переменными в уравнении безопасности. Внезапно его взгляд резко остановился. Фокус намертво зафиксировался на мужчине, стоявшем у длинной барной стойки из красного дерева. Тот вальяжно покачивал в руке тяжелый бокал с виски, лениво и сально улыбаясь какой-то юной старлетке. Масанори Игараси. В голове Аквы, с безжалостной скоростью поисковой машины, моментально развернулось подробное досье на этого человека. (Мысли Аквы) «Игараси. Бывший театральный режиссер. Изгнан из труппы "Лалалай" с оглушительным, грязным скандалом, который едва удалось замять. Причина: злоупотребление служебным положением и принуждение молодой актрисы к половой связи без её согласия». Аква чуть прищурился, вытаскивая из чертогов разума заученные наизусть даты и строчки из театральных архивов, которые он маниакально раскапывал все эти годы. Его холодная, математическая логика начала сопоставлять факты. Изгнание Игараси из "Лалалай" произошло до того, как Ай забеременела двойняшками. Официальная хронология была железобетонной, подтвержденной документами и старыми контрактами. Мозг профайлера сделал быстрый, логичный вывод и отбраковал фигуру у барной стойки. (Мысли Аквы) «Тайминг не совпадает. Он вылетел из театра слишком рано. Для организации такого идеального убийства нужно было находиться внутри системы, иметь доступ к графикам и личной жизни Ай в момент её взлета. Игараси — просто типичный мерзавец. Живое воплощение индустриальной грязи. Он представляет стандартную угрозу домогательств для молодых дурочек, но у него нет ни мотива, ни связей с её смертью. Он не тот кукловод, который слил адрес Рёсукэ». Это холодное, аналитическое исключение лишь еще сильнее укрепило Акву в его главной теории. Если это не Игараси и не кто-то из взрослого руководства, значит, всё еще раз указывает на того самого пятнадцатилетнего парня со старой фотографии. На того, кто был рядом с Ай, кто был её ровесником и кто идеально стер себя из истории, став вероятным отцом. Аква мысленно повесил на режиссера ярлык «бытовая угроза низкого приоритета». Он решил, что просто проследит, чтобы этот сальный ублюдок не подходил близко к Мияко и девочкам, и на этом его интерес к Игараси исчерпал себя. Сделав этот вывод, Аква отвернулся от барной стойки. Его жесткий, сканирующий взгляд скользнул дальше по залу, выискивая в толпе настоящих, скрытых хищников. Опираясь исключительно на сухие документы и ослепленный своей безупречной логикой, гениальный аналитик только что совершил фатальную ошибку. Он самонадеянно отвел взгляд от Игараси — единственного человека в этом зале, который был ключом к личности кукловода. И именно на эту слепоту брата рассчитывала Руби. Хаос переполненного золотого зала неизбежно запустил цепную реакцию. К Мем-чо, чье нервное напряжение уже звенело на пределе человеческих возможностей, тяжелой, неровной походкой направился тучный спонсор. Его лицо лоснилось от пота, а в мутных глазах плескалась изрядная доля дорогого алкоголя. — «О, а вот и наша интернет-звездочка...» — Мужчина сально ухмыльнулся, протягивая пухлую руку с массивным золотым перстнем, намереваясь приобнять девушку за талию. — «Слушай, а давай сделаем селфи для моего племянника? Только подойди поближе...» Мем-чо парализовало. Воздух застрял в легких, а кошачья улыбка превратилась в гримасу ужаса. Аква вступил в игру со скоростью атакующей кобры. Он материализовался из тени словно из ниоткуда. Одним плавным, безупречно выверенным движением он шагнул между Мем-чо и мужчиной, жестко отсекая спонсора своим корпусом. — «Господин Накамура, какая честь» — Голос Аквы звучал предельно вежливо, но его спина была прямой, как стальная балка, образуя непреодолимый барьер. — «Президент Сайто как раз искала вас, чтобы обсудить детали рекламной интеграции. Позвольте, я провожу вас к ней, у нас есть к вам крайне выгодное предложение». (Мысли Аквы) «Увести мусор подальше». Спонсор недовольно моргнул, сбитый с толку внезапно возникшим перед ним парнем в черных очках, но магическое словосочетание «выгодное предложение» заставило его эго переключиться. В ту же секунду образовалась идеальная слепая зона. Кана, не в силах больше выносить этот балаган, резко отвернулась и почти бегом направилась к длинному столу с прохладительными напитками, пытаясь скрыться за спинами официантов. Руби, стоявшая чуть поодаль, мгновенно оценила диспозицию. (Мысли Руби) «Брат увяз. Пора». Убедившись, что Аква полностью поглощен удержанием пьяного спонсора, Руби бесшумно, словно призрак, выскользнула из их круга. Она изящно лавировала между группками беседующих звезд, пока не оказалась у красного дерева барной стойки — прямо рядом с Масанори Игараси. Она не стала бросаться к нему с писком восторженной фанатки и просить автограф. Это было бы слишком дешево. Вместо этого Руби оперлась локтем о стойку и чуть наклонилась к режиссеру, заглядывая ему в глаза с горящим, интеллектуальным энтузиазмом. — «Игараси-сама... Я просто не могу поверить, что стою рядом с вами» — Её голос звучал приглушенно, с придыханием человека, прикоснувшегося к гению. — «Знаете, все обсуждают ваши последние кассовые хиты, но я считаю, что ваш настоящий шедевр — это "Шепот в пустоте". То, как вы выставили контровое освещение в сцене предательства... это же гениальная аллюзия на потерю рассудка героя. Никто сейчас не снимает с такой пугающей глубиной!» Игараси медленно повернул к ней голову. Он лениво отпил виски. Лесть попала точно в цель: его нарциссическое эго было удовлетворено тем, что кто-то вспомнил его старый, малоизвестный артхаус. Он благосклонно усмехнулся. — «Надо же. Айдол, который знает значение слова "аллюзия"» — Протянул Игараси, скользя по ней тяжелым, липким взглядом. — «Похвально, девочка. Приятно видеть, что молодежь еще смотрит настоящее кино, а не только кривляется на камеру». Он принял её похвалу, но... его глаза оставались мертвыми и скучающими. Для этого прожженного циника Руби, несмотря на её слова, оставалась лишь очередной смазливой картонкой. У неё был слишком яркий, слишком жизнерадостный, "глянцевый" типаж, который совершенно не цеплял его извращенные вкусы. — «Что ж, развивай свой вкус дальше. Удачи на сцене» — Снисходительно бросил он, давая понять, что диалог окончен. Он отставил пустой бокал и поправил манжеты, явно собираясь уйти к своим знакомым. (Мысли Руби) «Нет! Стой! Почему это не работает?!» Внутри Руби вспыхнула обжигающая паника. Её руки под столом сжались в кулаки. Жертва уходила прямо у неё из-под носа. Она была в растерянности. Когда она применяла этот же трюк с тонкой профессиональной лестью на режиссере Танаке, тот мгновенно таял. Но Игараси был хищником другого калибра. Ему было абсолютно неинтересно. Тем временем на другом конце зала Кана Арима стояла у столика с напитками. Ей было физически дурно. Каждый сальный, липкий взгляд проходящих мимо мужчин-продюсеров ощущался на её обнаженных плечах как прикосновение грязных рук. Белоснежный шифон «Белой Лилии» не защищал — он кричал о её уязвимости. Кана затравленно оглядывалась по сторонам, ища глазами черный костюм Аквы, ища свою защиту. Но брата близнеца нигде не было видно, он исчез за спинами толпы. (Мысли Каны) «Где он... Пожалуйста, Аква, где ты... Я больше не могу здесь стоять...» Паника подкатила к горлу удушающим комом. И тут она заметила знакомые светлые волосы у барной стойки. Не раздумывая ни секунды, Кана бросилась к Руби. Она подошла к младшей участнице почти вплотную, тяжело, прерывисто дыша. Кана инстинктивно вжалась в её спину, пытаясь укрыться за её плечом от пожирающих взглядов зала. — «Руби...» — Жалобно, едва слышно проскулила Кана, обхватив себя дрожащими руками за открытые плечи. — «Пожалуйста, давай уйдем куда-нибудь... Я не могу... Они все так смотрят...» Она выглядела как загнанный, испуганный зверек, сломленный давлением хищной среды. Масанори Игараси, уже сделавший полшага прочь, внезапно замер. Его равнодушный взгляд, скользнувший по подошедшей девушке, изменился мгновенно, словно по щелчку тумблера. Он увидел Кану Ариму. Увидел её дрожащие, обнаженные ключицы в полупрозрачном шифоне. Увидел затравленный, полный паники взгляд и эту отчаянную, хрупкую попытку спрятаться за чужой спиной. (Мысли Игараси) «Какая... прелесть». Скука на его лице испарилась, уступив место концентрированному, хищному, по-настоящему пугающему интересу. Тот самый инстинкт, который когда-то стоил ему карьеры в "Лалалай", проснулся с новой силой. Он медленно, не отрывая глаз от сломленной Каны, повернулся обратно к стойке. Тяжелый бокал с виски с глухим стуком опустился на полированную поверхность барной стойки. Игараси сделал плавный, но уверенный шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Каны. Расстояние между ними сократилось до некомфортного минимума — девушка инстинктивно вжалась спиной в край столешницы, чувствуя кожей холодное дерево. Его крупная, влажная от конденсата со стакана ладонь по-хозяйски опустилась на её обнаженное плечо. Тонкий шифон платья не дал никакой защиты; Кана физически ощутила жар чужой руки и то, как грубые пальцы слегка сжались на её ключице. — «Арима Кана... надо же. А вблизи ты кажешься еще более... выразительной, чем через объективы телекамер» — Голос Игараси понизился до глухого полушепота, который потонул в общем гуле банкета, оставшись слышимым только для них троих. Он чуть склонился к ней, обдав запахом дорогого табака и крепкого алкоголя. — «Знаешь, я сейчас как раз ищу свежее лицо для главной роли в моем новом фильме. Уверен, мы бы смогли найти... точки соприкосновения. Я слышал, на днях у вас намечается большое выступление на фестивале. Жду тебя после концерта в своей VIP-ложе. Обсудим сценарий в тишине». Кана окаменела. Воздух застрял в пережатом спазмом горле. Её внутренности скрутило от подкатывающей тошноты, а сердце забилось о ребра мелкой, панической дробью. Инстинкт кричал ей сбросить эту тяжелую руку, оттолкнуть его и затеряться в толпе гостей. Но годы жесткой муштры в индустрии, годы выслушивания лекций о субординации и важности связей сковали её тело лучше любых цепей. Устроить скандал одному из самых влиятельных режиссеров на глазах у всей элиты значило навсегда уничтожить не только себя, но и агентство. Превозмогая дрожь в коленях, Кана заставила мышцы лица растянуться. На её побледневшем лице появилась автоматическая, стеклянная улыбка вежливого согласия, пока глаза отчаянно и затравленно смотрели на Руби, моля о помощи. Руби стояла всего в полуметре от них. Когда ладонь режиссера легла на плечо Каны, Руби дернулась. Её правая нога рефлекторно подалась вперед. Внутри неё вспыхнула чистая, искренняя потребность выдернуть подругу из-под этого липкого, сального взгляда, вклиниться между ними и перевести всё в глупую шутку. Но в ту самую секунду резкая, ноющая боль прострелила её зрачки. Темные звезды в глазах пульсировали, отзываясь тупой мигренью. В голове с тошнотворной четкостью вспыхнули слова бывшего президента Ичиго о маньяках, которые прячутся в толпе и улыбаются тебе в лицо. Затем — залитый кровью ковер в прихожей их старой квартиры и истлевший скелет доктора в сырой пещере. Разум Руби сложил факты с пугающей ясностью. Игараси проигнорировал её интеллектуальную лесть. Но он клюнул на настоящую, нескрываемую уязвимость Каны. (Мысли Руби) «Если я сейчас шагну вперед... Если я отобью его руку и спасу Кану, он просто усмехнется, развернется и уйдет. Дверь к прошлому мамы захлопнется навсегда. Кана — мой единственный пропуск к нему». К горлу подкатил кислый ком тошноты. До неё вдруг дошел весь масштаб того, что она собиралась сделать. Подвергать Кану риску реального сексуального насилия — это была черта, о которой Руби раньше не могла мыслить. Её руки, опущенные вдоль швов платья, сжались в кулаки с такой силой, что аккуратно подпиленные ногти прорвали кожу на ладонях. Она почувствовала горячую, липкую влагу собственной крови, давясь внутренними слезами и абсолютно искренне, люто ненавидя себя в эту секунду. Дыхание Руби стало прерывистым, но лицо осталось неподвижным. Медленно, преодолевая сопротивление каждой клетки своего тела, она перенесла вес на левую ногу. И сделала один крошечный, почти незаметный шаг назад. Она отступила, оставляя Кану один на один с нависающим над ней хищником. Глаза Каны, поймавшие это движение, расширились от шока. Руби опустила ресницы, не в силах вынести этот взгляд. (Мысли Каны) «Господи, пожалуйста... пусть кто-нибудь это остановит. Меня сейчас стошнит. Его рука такая горячая и липкая... Я не могу дышать...» Внутренний ад Каны достиг своего апогея. Каждая клетка её тела кричала от омерзения, желудок сводило болезненным, дурнотным спазмом. Ей казалось, что запах перегара, дорогого парфюма и чужого пота въедается прямо в её кожу, отравляя её. Но на лице, намертво приколоченная гвоздями многолетней профессиональной выучки, продолжала держаться застывшая, стеклянная, абсолютно мертвая улыбка. Закончив с пьяным спонсором и виртуозно сплавив его Мияко, Аква обернулся. Его натренированный мозг мгновенно, за долю секунды, зафиксировал и проанализировал мизансцену у бара: тяжелая фигура Игараси, его влажная ладонь на голом плече Каны, её мертвый, полный паники взгляд. И Руби... стоящая в стороне, опустившая ресницы. В Акве не вспыхнул истеричный, неконтролируемый гнев. Не было ни криков, ни сжатых кулаков. Его ярость была ледяной, хирургической и абсолютно смертоносной. Он приблизился абсолютно бесшумно, как хищник за секунду до броска. Одним слитным, безжалостно жестким движением Аква вклинился прямо между режиссером и Каной. Он грубо, плечом разорвал их физический контакт, жестко отбрасывая руку Игараси, и полностью закрыл дрожащую девушку своей спиной, как бетонным щитом. — «Что за...» — Возмущенно икнул Игараси, пошатнувшись от неожиданности. — «Какого черта ты творишь?!» Но слова застряли у него в горле, когда он встретился взглядом с Аквой. За темными стеклами очков не было ни капли уважения к статусу или возрасту легендарного режиссера. Там был только мертвый, пронизывающий холод открытого космоса. Аква не стал угрожать расправой или бить ему морду. Его оружием было абсолютное, безупречное знание индустриальных правил. — «Параграф четвертый, пункт второй типового контракта агентства "Strawberry Productions", господин Игараси» — Заговорил Аква. Его голос был монотонным, ровным и лишенным всяких эмоций, но в этой ледяной тишине он резонировал так, что казалось, зазвенели хрустальные бокалы на ближайших столиках. — «Строжайший запрет на любые несанкционированные тактильные контакты со стороны третьих лиц без присутствия официального менеджера». — «Ты кто такой, щенок?» — Прошипел режиссер, пытаясь сохранить лицо, но в его бегающих глазах мелькнула неуверенность. — «Мы просто обсуждали кино. Я делал ей деловое предложение...» Аква сделал шаг вперед, заставляя тучного мужчину инстинктивно отступить. — «А также статья Уголовного кодекса Японии, касающаяся принуждения несовершеннолетних артистов к закрытым встречам вне их официального рабочего расписания» — Холодно, словно забивая гвозди в крышку гроба, продолжил Аква, полностью проигнорировав попытки Игараси оправдаться. — «Приглашение юной актрисы в уединенную VIP-ложу после заката без свидетелей подпадает под классификацию харассмента и прямого злоупотребления властью. Одно мое слово службе безопасности фестиваля, и через пять минут здесь будет полиция. А завтра утром записи с камер наблюдения окажутся на столах всех таблоидов Токио. Ваш прошлый скандал в "Лалалай" покажется вам невинной детской шалостью». Каждое его слово падало как тяжелый, ледяной камень, намертво блокируя Игараси любое пространство для маневра. Режиссер оказался под чудовищным, инфернальным прессингом. Он побледнел, осознав, что этот жуткий парень в черном костюме абсолютно не шутит и готов уничтожить остатки его репутации прямо здесь и сейчас, без малейших колебаний. Скривившись так, словно проглотил кусок грязи, Игараси презрительно сплюнул на дорогой ковер. — «Больной ублюдок...» — Процедил он сквозь зубы, одергивая пиджак. — «Развели тут цепных псов, которые только и умеют, что портить высокое искусство. Подавитесь своей актрисой». Игараси резко развернулся и, стараясь сохранить остатки достоинства, быстро зашагал прочь, скрываясь за барной стойкой в стороне темных технических коридоров для персонала. Как только хищник исчез из поля зрения, Кана за спиной Аквы судорожно, со всхлипом выдохнула. Задержанный в легких воздух вырвался наружу, и её колени предательски подогнулись. ​Она вцепилась обеими руками в плотную ткань черного пиджака Аквы, повиснув на нем, как утопающий хватается за спасательный круг. Её пальцы дрожали. ​Аква мгновенно развернулся к ней. Ледяная маска на его лице треснула. На одну короткую секунду его взгляд стал невероятно теплым и тревожным. Он осторожно положил руки на её вздрагивающие, холодные плечи. ​— «Арима... Ты в порядке? Он ничего не сделал?» — Тихо, почти бережно спросил он, закрывая её от толпы. ​— «Я в порядке... теперь в порядке...» — Прошептала Кана, пряча лицо у него на груди и тщетно пытаясь унять крупную дрожь. — «Спасибо... Спасибо тебе...» ​Но аналитический мозг Аквы, получивший передышку, не остановился. Проверив физическое состояние Каны, он медленно поднял голову. ​Его тяжелый, изучающий взгляд скользнул поверх макушки Аримы и намертво зафиксировался на Руби. ​Младшая сестра всё так же стояла в тени у барной стойки. В голове Аквы с оглушительным воем загорелся красный сигнал тревоги. ​(Мысли Аквы) «Она была в полуметре. Она смотрела прямо на них. Она не слепая и не глухая. Руби видела, как этот ублюдок лапает Кану, и слышала каждое его слово». ​Аква прищурился, сканируя застывшее лицо сестры. ​(Мысли Аквы) «Но она не сделала ничего. Она просто стояла и смотрела, как её Центр, её подруга подвергается насилию. Почему? Испугалась? Нет. На телешоу она вгрызалась ведущему в глотку за меньшее. Значит... она отступила осознанно?» ​Пазл в голове Аквы — внезапный выбор откровенного платья для Каны, настойчивость Руби, её странная лесть режиссеру и это необъяснимое бездействие — начал со скрежетом складываться в жуткую, пока еще не до конца ясную, но пугающе темную картину. Оставив Акву, который словно из-под земли вырос за спиной Игараси и теперь ледяным, непререкаемым тоном менеджера оттеснял режиссера от дрожащей Каны, Руби поняла: её окно возможностей стремительно закрывается. Брат взял ситуацию под контроль, но сам Игараси, раздраженно цокнув языком, развернулся и направился к выходу из зала. (Мысли Руби) «Если я потеряю его сейчас, второго шанса подобраться к нему без свидетелей уже не будет». Она резко развернулась и подошла к Мияко, натянув на лицо безупречно отыгранную, чуть виноватую девичью улыбку. — «Президент, простите, я отлучусь буквально на минутку в дамскую комнату» — Невинно прощебетала Руби, указывая пальцем на свою щеку. — «Нужно срочно поправить пудру, кажется, от этих софитов я начинаю блестеть». Мияко, занятая перепиской со спонсорами в телефоне, лишь коротко, рассеянно кивнула. — «Только быстро, Руби. И будь осторожнее, старайся не попадаться на глаза пьяным гостям» — Бросила женщина, не успевая проанализировать маршрут подопечной. Руби развернулась и быстрым, целеустремленным шагом покинула залитый золотым светом VIP-зал. Она проскользнула мимо охраны и с силой толкнула тяжелые, неприметные серые двери с табличкой «Только для персонала» Захлопнувшаяся дверь отсекла звуки, словно гильотина. Роскошный гул голосов, звон хрустальных бокалов, теплый свет люстр и запахи дорогого парфюма мгновенно исчезли. Руби оказалась в длинных, узких бетонных технических коридорах. Сверху монотонно гудели холодные неоновые лампы, отбрасывая на серые стены мертвенно-бледный свет. Этот резкий переход кинематографично и жестоко символизировал её окончательный спуск с сияющей, фальшивой сцены в грязную, равнодушную изнанку индустрии. (Мысли Руби) «Пути назад нет. Я уже на дне». Она почти бежала по лабиринту коридоров, прислушиваясь к эху собственных шагов. Вскоре бетонную сырость перебил едкий, знакомый запах дорогого сигаретного дыма. Руби свернула за угол и заметила нужную фигуру возле гудящей вентиляционной вытяжки. Масанори Игараси стоял к ней спиной, опершись о стену. Он глубоко, нервно затягивался сигаретой. Режиссер был всё ещё в бешенстве от того публичного унижения, которое ему только что устроил этот «сопляк-менеджер» в черных очках, посмевший диктовать ему, Игараси, правила поведения с актрисами. — «Щенок... Возомнил о себе невесть что...» — Злобно бормотал режиссер себе под нос, стряхивая пепел прямо на бетонный пол. Услышав позади легкий стук каблуков, он раздраженно повернул голову, ожидая увидеть кого-то из стаффа. Но, заметив светлые волосы, тяжело вздохнул и брезгливо поморщился. — «Слушай сюда, девочка. Кажется, я ясно дал понять еще у бара» — Игараси попытался вежливо, но жестко отшить навязчивую фанатку. — «Мне некогда возиться с фарфоровыми айдолами. Ты можешь даже не стараться строить мне глазки и сыпать умными словами. Ты не в моем вкусе. Возвращайся в зал и пей сок со своими подружками, пока взрослые работают». Руби не остановилась. Она сделала еще несколько шагов, подходя к нему почти вплотную. В этот момент она полностью, без остатка сбросила с себя приторную маску жизнерадостного, наивного кохая. Её плечи расправились, девичья легкость испарилась из движений. Лицо Руби стало жестким, превратившись в холодную, высеченную из мрамора маску, а взгляд — острым, темным и пугающе взрослым. — «Мне не нужна ваша роль, Игараси» — Её голос упал на октаву, зазвучав сухо и безжалостно, без привычных уважительных суффиксов. Режиссер замер, сбитый с толку этой внезапной, разительной метаморфозой. Сигарета остановилась на полпути к губам. Руби не стала начинать издалека. Она жестко и прямо ударила в цель. — «Меня интересует период золотой эры театра "Лалалай"» — Чеканя каждое слово, произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — «Тот самый период, когда там блистала Ай Хошино. В труппе был парень. Пятнадцатилетний. Он постоянно находился рядом с ней. Мне нужна личность этого парня. Его имя». Услышав название театра, Игараси физически вздрогнул, словно получил удар током. Его пальцы дрогнули, едва не выронив сигарету. На секунду в его глазах промелькнула растерянность, которая тут же сменилась чем-то куда более темным. Лицо мужчины исказилось от искренней, первобытной ненависти и глубокого презрения. (Мысли Игараси) «Лалалай... Чертово место. Чертовы снобы». Этот период не был для него ностальгической молодостью. Это было время его самого громкого позора. Время его публичного, унизительного изгнания и полного краха его ранних амбиций, после которого ему пришлось годами выкарабкиваться со дна индустрии. И теперь какая-то девчонка смела вскрывать этот нарыв. Услышав название театра, Игараси резко дернулся, словно его ударили хлыстом по лицу. Его высокомерная мина в одно мгновение осыпалась. Лицо исказилось от настолько искренней, ненависти и презрения, что глубокие морщины вокруг рта пролегли уродливыми, резкими тенями. «Лалалай». Для всей страны это было синонимом элитарного искусства. Для него — синонимом краха. Это было время его самого позорного, унизительного изгнания, перечеркнувшего его ранние амбиции. — «"Лалалай"?» — С омерзением выплюнул Игараси, словно само это слово оставляло во рту привкус желчи. Он смерил Руби тяжелым, испепеляющим взглядом снизу вверх. — «Ты в своем уме, девочка? Насмотрелась детективных сериалов и решила поиграть в сыщика, копаясь в чужом грязном белье пятнадцатилетней давности?» — «Мне нужно только одно имя. Вы были там. Вы видели его» — Твердо, не отступая, повторила Руби, хотя её сердце билось о ребра, как сумасшедшее. — «Закрой свой рот!» — Рявкнул режиссер так громко, что эхо отразилось от бетонных стен. — «Какая же ты жалкая... Очередная сумасшедшая фанатка с манией величия. Знаешь что? Возвращайся к своим детским песенкам, танцуй в короткой юбке и не лезь во взрослые дела, пока тебе не сломали шею». Игараси с силой бросил недокуренную сигарету на бетонный пол и яростно раздавил её носком дорогого лакированного туфля, словно это был таракан. Развернувшись, он тяжелым, решительным шагом направился прочь по неоновому коридору, намереваясь навсегда оборвать этот абсурдный разговор. (Мысли Руби) «Нет... Нет-нет-нет! Он уходит! Он сейчас просто уйдет!» Увидев его удаляющуюся спину, Руби охватила первобытная, леденящая паника. Воздух разом вышибло из легких. Этот омерзительный человек был её единственной зацепкой. Её единственной ниточкой во мраке. Единственным живым свидетелем того времени, которого она смогла выследить. В состоянии абсолютного, слепого отчаяния, теряя последние жалкие остатки гордости, собственного достоинства и самоконтроля, Руби бросилась за ним. — «Стой!!» — В голос выкрикнула она ему в спину. Её крик сорвался на отчаянный, болезненный хрип. — «Я готова на всё! На любые условия! Я отдам всё, что вы попросите, слышите?! Ради одного имени!» Шаги в коридоре резко стихли. Слова Руби повисли в воздухе. Внезапно бетонный коридор перестал казаться холодным — воздух в нем стал тяжелым, густым и липким, как перед грозой. Игараси медленно, неестественно плавно повернулся. На его лице больше не было ни злости, ни презрения. Там расцветала широкая, торжествующая ухмылка абсолютного хищника, который только что понял, что жертва сама, добровольно загнала себя в угол и легла на лопатки. — «На любые условия... говоришь?» — Протянул он низким, вибрирующим голосом, пробуя её слова на вкус. Он не спеша, наслаждаясь каждым мгновением своей власти, подошел обратно к Руби. Игараси остановился вплотную, тяжело нависая над хрупкой девушкой, и склонился к её уху. — «Что ж. Это меняет дело. Бизнес есть бизнес» — Вкрадчиво прошептал режиссер, и его глаза маслянисто блеснули. — «Я расскажу тебе всё. Я назову тебе имена, даты, и всё, что происходило за кулисами "Лалалай" в тот чертов год. Я выверну перед тобой всю их подноготную». Он сделал театральную паузу, наслаждаясь тем, как часто и тяжело дышит Руби. — «Но взамен... ты окажешь мне маленькую, профессиональную услугу. Как я уже сказал той милой девушке у бара, я провожу закрытый кастинг на главную роль в моем новом фильме "Стеклянный сад". Это очень... сложная, глубокая роль. Требующая полной самоотдачи». Руби замерла. Кровь отхлынула от её лица. — «Твоя подруга, Арима Кана, кажется мне идеальной кандидаткой» — Продолжил Игараси, и его голос сочился ядом. — «Поэтому мое условие таково. Ты гарантируешь мне, что Арима придет ко мне. В мою личную VIP-ложу. Сразу после того, как вы отыграете свой концерт на @JAM. И она придет туда... абсолютно одна. Никаких менеджеров, никаких сопливых мальчишек-охранников. Только она и я. Сценарий обсудим». Его условие было обернуто в обманчиво профессиональную формулировку кастинга. Но тон его голоса, его тяжелый, липкий взгляд и властная ухмылка не оставляли ни единого шанса для иллюзий. Игараси кристально ясно давал понять, чего именно он хочет. И, что еще хуже, он требовал, чтобы Руби Хошино собственными руками преподнесла ему свою лучшую подругу на серебряном блюде. Время в узком, пропахшем табаком бетонном коридоре для Руби полностью, оглушающе остановилось. Гудение неоновых ламп над головой превратилось в белый шум. Слова Игараси — «она придет абсолютно одна» — забили в её черепе тяжелым, чугунным набатом, дробя рассудок на части. Мы глубоко погружаемся в её личный, кромешный внутренний ад. (Мысли Руби) «Отправить Кану к нему. В закрытую ложу. Своими собственными руками запереть её в клетке с этим чудовищем. Кана... она ведь только-только начала мне открываться. Мы прошли через ту мясорубку на телевидении и стали настоящими товарищами. Она буквально пять минут назад жалась ко мне, ища защиты, её трясло от одного его прикосновения!» Это был акт абсолютного, непростительного, дьявольского предательства. Руби физически затошнило от осознания того, к чему её принуждают. Желчь горьким, обжигающим комом подступила к самому горлу. Её колени ослабли, а руки, сжатые в кулаки, начала бить крупная, неконтролируемая дрожь. Вся её светлая, человеческая сущность вопила, умоляя её плюнуть этому ублюдку в его сальное лицо, развернуться и бежать обратно в светлый зал, к брату, к друзьям. Но затем... чаша весов качнулась. На другой стороне этого проклятого морального выбора лежал залитый густой, темной кровью пол прихожей в их старой квартире. Перед внутренним взором Руби вспыхнуло остывающее тело Ай, её стекленеющие глаза и мокрая от слез улыбка. А рядом — истлевший скелет доктора Горо с проломленным черепом, брошенный гнить в сырой пещере. (Мысли Руби) «Если я откажусь... Если я сейчас сбегу, смерть моих самых любимых людей навсегда останется безнаказанной. Убийца мамы продолжит спокойно жить. Всё было зря». Она стояла перед самым чудовищным выбором, который только можно представить: пожертвовать живой подругой ради мертвой матери. И в эту секунду душа Руби Хошино с оглушительным, невидимым миру треском сломалась пополам. Она медленно подняла лицо. Игараси осекся, увидев её глаза. В них больше не было ни паники, ни слез, ни человеческого света. Это был мертвый, потухший взгляд куклы с непроглядными черными звездами вместо зрачков. Преодолевая удушающую тошноту, Руби деревянным, механическим движением склонила голову. — «Я поняла вас» — Её голос прозвучал так безжизненно, словно принадлежал трупу. — «Арима Кана... придет в вашу ложу. Одна. Сразу после выступления». Игараси довольно, плотоядно усмехнулся. Его план сработал безупречно. — «Умница. Я знал, что мы сможем договориться, как взрослые люди» — Он потянулся во внутренний карман пиджака, достал плотную золотистую визитку и вложил её в ледяную, не сопротивляющуюся руку Руби. — «Это мой личный номер. Жду выполнения твоей части сделки, Хошино. Как только девочка переступит порог моей ложи, я отдам тебе твое прошлое». Он самодовольно похлопал её по плечу и, насвистывая какой-то мотив, развернулся и неспешно удалился по коридору, вскоре скрывшись за поворотом. Как только звук его шагов окончательно стих, ноги Руби подкосились. Она тяжело, как сломанная марионетка, осела на грязный пол, прислонившись спиной к холодной бетонной стене. Визитка выпала из её ослабевших пальцев. Руби согнулась пополам, обхватив себя руками, и её начало мучительно рвать одним лишь воздухом. Её тело сотрясалось от сухих, уродливых, беззвучных рыданий. Это были конвульсии абсолютного отвращения к самой себе. Спустя несколько минут мучительной, уничтожающей борьбы с остатками собственной совести, Руби заставила себя подняться. Опираясь о стену, она на негнущихся ногах доковыляла до ближайшей двери с табличкой технической уборной для персонала. Ворвавшись внутрь, она ударила по крану. Ледяная вода с шумом хлынула в раковину. Руби яростно, остервенело начала умывать лицо, снова и снова плеская воду на щеки, тщетно пытаясь смыть с себя эту невидимую, въевшуюся под кожу грязь и кровь. Задыхаясь, она подняла мокрое лицо и посмотрела в заляпанное зеркало. Оттуда на неё смотрел сломленный, пугающий монстр. Девушка с мертвыми, черными глазами хищника. (Мысли Руби) «Что же я такое...». Она с силой уперлась обеими руками в края фаянсовой раковины. Её пальцы побелели. Глядя прямо в глаза своему чудовищному отражению, Руби начала тренировать улыбку. Сначала это выглядело как жуткий, болезненный оскал психопата — губы дрожали, не желая подчиняться. Но она упорно заставляла мышцы лица вспоминать свою работу. Раз за разом. Выше уголки губ. Мягче взгляд. Спустя минуту дрожь полностью исчезла. Руби натянула на себя сияющую, безупречную, теплую маску идеального айдола. Ни один мускул на её лице больше не выдавал того ада, что творился внутри. Она вытерла лицо бумажным полотенцем, поправила волосы, вышла из уборной и с силой толкнула тяжелые серые двери, возвращаясь обратно. Золотой, шумный VIP-зал вновь обрушился на неё своим великолепием. Руби грациозно лавировала сквозь толпу гостей, пока не заметила Акву и Кану, стоящих у фуршетного стола. Брат всё ещё напряженно сканировал зал, а Арима нервно теребила край своего платья. — «Кана-сэмпай! Брат!» — Звонко, с извиняющейся, легкой улыбкой окликнула их Руби, подбегая к ним. — «Простите, что так долго! Там в женском туалете просто невероятная очередь, какие-то айдолы обсуждали свои платья и заняли все зеркала!» Она ласково взяла Кану под руку, излучая абсолютную сестринскую теплоту и заботу. Сцена плавно затемняется, оставляя в центре кадра лишь лучезарное, ангельское лицо Руби Хошино, под которым теперь билась окончательно сгнившая, мертвая душа. Сияющая, безупречная, эталонная улыбка Руби Хошино залита теплым, золотым светом VIP-зала. К ней непрерывным потоком подходят влиятельные гости. Она грациозно кланяется, звонко смеется над их шутками, а свет ярких софитов идеальными бликами отражается в её глазах, прячая за собой непроглядную тьму. — «Девочки, чуть плотнее друг к другу!» — Звонко командует официальный фотограф фестиваля, выстраивая их на фоне пресс-вола. — «Это пойдет в промо-кампанию вашего предстоящего концерта на главной сцене. Руби, чуть больше энергии! Кана, расслабь плечи!» — «Конечно!» — Звонко щебечет Руби, послушно прижимаясь к Кане и позируя. (Мысли Руби) «Улыбайтесь. Смотрите на меня. Я идеальная кукла. Я блять продала свою подругу, но на фото я буду сиять ярче всех». Внезапно теплое, обволакивающее золото зала сменяется резкими, агрессивными, слепящими вспышками фотокамер папарацци, поджидающих звезд у служебного выхода в холодном ночном Токио. — «Мем-чо! Смотрите сюда!» — «Хошино! Пару слов для прессы!» Хаотичный гул голосов, щелчки затворов и отдаленная музыка фестиваля резко, словно гильотиной, обрываются глухим, тяжелым хлопком закрывающейся сдвижной двери лимузина. Мир снаружи перестает существовать. Спустя час, после короткой, нервной пересадки у здания агентства «Strawberry Productions», роскошный лимузин сменяется обычным, неприметным служебным минивэном. Внутри салона наступает ватная, тяжелая акустическая изоляция. Шум мегаполиса остается где-то за толстыми стеклами, уступая место лишь монотонному шуршанию шин по асфальту. Воздух пахнет дешевой автомобильной кожей, крепким кофе в стаканчиках на вынос и остывающим, сырым ночным воздухом, проникающим через приоткрытые дефлекторы. Освещения нет — только ритмично, словно маятник, скользящие по уставшим лицам оранжевые блики токийских уличных фонарей. За рулем сидит Мияко Сайто. Она смертельно устала. Её плечи ссутулились, а под глазами залегли глубокие тени. — «Господи, наконец-то этот цирк с декорациями закончился...» — Тихо, едва шевеля губами, бормочет президент, не отрывая покрасневших глаз от дороги. — «Еще один такой банкет, и я подам на досрочную пенсию». Мем-чо крепко спит, измотанная панической атакой и синдромом самозванца, прислонившись лбом к мелко дребезжащему боковому стеклу. Её телефон выскользнул из ослабевших пальцев и валяется на коврике. А на заднем сиденье, забившись в самый темный, слепой угол минивэна, сидит Кана Арима. Она не спит. Её состояние выдает мелкая, нервная моторика, граничащая с психозом. Кана с остервенением, жестко растирает правой ладонью свое левое, обнаженное плечо. То самое место, на котором всего час назад лежала тяжелая, влажная рука Масанори Игараси. Кожа на её ключице уже пошла красными, воспаленными пятнами от грубого трения, но она не может остановиться. Кану колотит крупная, неконтролируемая дрожь первобытной брезгливости. Ей физически мерзко. Она царапает собственную кожу короткими ногтями, отчаянно пытаясь стереть, соскрести с себя это липкое, фантомное прикосновение и въевшийся запах чужого парфюма. (Мысли Каны) «Грязь. Какая же грязь. Я хочу в душ. Я хочу содрать с себя это платье и сжечь». Она тяжело, прерывисто дышит, кусая губы до крови, чтобы не расплакаться вслух и не разбудить Мем-чо. Оранжевый свет уличного фонаря на секунду выхватывает из темноты её искаженное от отвращения лицо, прежде чем снова погрузить задний ряд в спасительный мрак. Аква сидел на переднем пассажирском сиденье, застыв в позе безмолвного стража. Он не шевелился, не поправлял очки, даже его дыхание казалось слишком тихим и размеренным. Однако за этой внешней неподвижностью скрывалась лихорадочная работа разума: его взгляд был намертво прикован к узкой рамке салонного зеркала заднего вида. Монотонное гудение шин, шорох кондиционера и едва слышная джазовая мелодия из динамиков радио создавали плотный звуковой барьер. Аква не слышал ни слова из того, что происходило на заднем ряду, но ему это было и не нужно. Как опытный профайлер, он привык работать исключительно с визуальным рядом, считывая микродвижения и жесты как открытую книгу. (Мысли Аквы) «Она не просто напугана. Она в пограничном состоянии. Если я сейчас вмешаюсь, я только усилю её панику. Нужно подождать, пока она сама не заговорит... или пока кто-то не поможет ей». В зеркале, в зыбком полумраке салона, он увидел, как из тени выныривает Руби. Её движение было плавным, почти кошачьим. Она придвинулась к Кане, которая продолжала остервенело тереть плечо. — «Сэмпай... хватит. Ты же сделаешь себе больно», — Руби перехватила руку подруги. Её пальцы мягко, но совершенно непреклонно сжали запястье Каны, останавливая этот ритмичный танец самобичевания. — «Я... я не могу... мне кажется, я всё еще чувствую его...» — Голос Каны был настолько тихим, что даже Руби едва его слышала, но Аква видел по движению её губ: это был крик о помощи. Руби не ответила словами. Она просто притянула Кану к себе, обнимая её за плечи и позволяя старшей девочке уткнуться лбом в её плечо. Внешне это выглядело как акт абсолютной, чистой сестринской поддержки. Это была картина идеального утешения: сияющий айдол, спасающий своего товарища из бездны отчаяния. Дрожь Каны действительно начала утихать под этим теплым, уверенным прикосновением. (Мысли Аквы) «Руби молодец. У неё всегда получалось находить подход к людям в такие моменты. Она дает Кане то, что я сейчас дать не могу — простое человеческое тепло». Но именно в этот момент минивэн проехал под яркой дугой мощного шоссейного фонаря. Резкий свет ворвался в салон, на мгновение залив заднее сиденье безжалостным оранжевым сиянием. Лицо Руби оказалось прямо над плечом Каны, в идеальном фокусе зеркала заднего вида. Аква замер, и его сердце на секунду пропустило удар. Пока Кана всхлипывала, задыхаясь от пережитого унижения, взгляд Руби в полумраке оставался абсолютно, пугающе сухим. Она не моргала. Её глаза, обычно полные жизни и света, превратились в два застывших обсидиановых озера, смотрящих в пустоту перед собой. (Мысли Аквы) «Что это за взгляд?.. Она не сопереживает. Она не грустит. Она... спокойна. Слишком спокойна». Ритмичное, механическое поглаживание руки Руби по спине Каны продолжалось, словно работа отлаженного метронома. В этом жесте больше не виделось тепла — только холодный расчет и контроль. Свет фонаря погас, снова погружая салон во тьму, но Аква продолжал смотреть в зеркало, чувствуя, как по его позвоночнику пробегает ледяной холод. В этой тишине он впервые осознал, что в его идеально выстроенном плане безопасности появилась неизвестная, темная переменная, которую он совершенно не учел. Гудение шин отступает, позволяя нам наконец-то услышать приглушенный, почти сливающийся с шумом дороги шепот девочек. Тон Руби звучит невероятно мягко. Это бархатный, обволакивающий голос, полный искреннего, глубокого сочувствия. — «Какой же он мерзкий, Кана-сэмпай...» — Едва слышно шепчет Руби, убаюкивающе поглаживая Кану по предплечью. — «Мне так жаль, что тебе пришлось это терпеть. Эти старые извращенцы думают, что им всё позволено». — «Я чувствую себя грязной...» — Судорожно выдыхает Кана ей в плечо, всё еще сжимаясь от фантомной тошноты. — «Он смотрел на меня так, будто я уже принадлежу ему. Я ненавижу это место. Ненавижу этот бизнес». Руби продолжает гладить её, но затем делает короткую, идеально выверенную паузу. Она слегка отстраняется — ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо Каны, — и прикусывает губу. В её глазах читается сомнение человека, который раздумывает, стоит ли делиться тяжелым секретом ради блага подруги. — «Знаешь... я не уверена, стоит ли тебе это говорить сейчас...» — Неуверенно начинает Руби, понизив голос до заговорщицкого шепота. — «Что?» — Кана поднимает на неё покрасневшие, влажные глаза. — «Что ты слышала?» — «Когда я возвращалась из уборной, я случайно проходила мимо коридора и услышала, как он говорил по телефону» — Руби смотрит Кане прямо в глаза. — «Он обсуждал свой новый проект. Мрачный, тяжелый артхаус. Называется "Стеклянный сад"». Кана замирает. Слово «артхаус» для неё, застрявшей в амплуа айдола, звучит как запретный плод. — «Он сказал своему продюсеру...» — Голос Руби наполняется неподдельным восхищением, смешанным с легкой грустью. — «Что это самая сложная и амбициозная роль в его карьере. Роль полностью сломленной, потерянной девушки. И он буквально кричал в трубку, что во всей индустрии только Арима Кана способна вытянуть эту глубину. Он сказал, что только в тебе есть этот надлом». Глаза Каны расширяются. Дрожь отвращения на секунду сбивается со своего ритма, уступая место искре профессионального голода. Но Руби не дает ей времени осмыслить этот триумф. Она тяжело, предельно сокрушенно вздыхает. Её рука скользит с предплечья Каны на её затылок, мягко перебирая волосы. — «Жаль только, что этому не суждено сбыться...» — С ноткой горького, сестринского сожаления продолжает Руби. — «Игараси сказал, что наш "сопляк-менеджер" слишком боится за тебя. Что Аква категорически не верит, что ты справишься с таким психологическим давлением. Режиссер смеялся и говорил, что Аква никогда не даст тебе даже прочитать этот сценарий... просто чтобы уберечь свою "хрупкую, слабую принцессу" от взрослой работы». В ту самую секунду, когда Руби произносит последние слова, её тонкие пальцы чуть сильнее, фиксирующе сжимают обнаженное плечо Каны. Словно железные клещи, замыкающие капкан. Слова бьют в цель с разрушительной силой разорвавшегося снаряда. В полумраке салона мы видим, как мгновенно, радикально меняется лицо Каны Аримы. Липкий страх, слезы и первобытная брезгливость начинают яростно бороться с совершенно другой, куда более мощной и всепоглощающей эмоцией. (Мысли Каны) «Он не верит в меня? Аква... человек, ради которого я пожертвовала своей карьерой актрисы, чтобы петь на сцене... считает меня слабой? Он думает, что я сломаюсь от психологического давления? Думает, что меня нужно прятать от настоящих ролей, как хрустальную куклу?!» Дрожь уязвимости, бившая её всё это время, исчезает, словно её выключили рубильником. Спина Каны выпрямляется. Её губы, только что дрожавшие от обиды, сжимаются в жесткую, тонкую линию. Мысль о том, что её гениальный талант наконец-то заметили на высшем уровне, но парень, чьего признания она так отчаянно жаждет, считает её недостаточно сильной, бьет по её гордости цундере в тысячу раз сильнее, чем страх перед сальными руками Игараси. Оранжевый блик фонаря снова скользит по её лицу. Оно искажено от жгучей, парализующей обиды и отчаянного, ослиного упрямства. В её глазах больше нет ни капли слез. Кана Арима больше не выглядит как испуганная жертва индустриальных домогательств. Она выглядит как гениальная, хищная актриса, которой только что бросили самый важный вызов в её жизни. И она намерена доказать Акве, что он фатально ошибается на её счет. Аква, не шевелясь, наблюдал за этой пугающей, неестественно быстрой метаморфозой через узкую рамку салонного зеркала. Из-за гудения шин и тихого бормотания радио он не слышал ни единого слова из их приглушенного шепота. Он работал исключительно с визуальным рядом. И этот ряд бил тревогу. Кана медленно, словно очнувшись от транса, подняла голову от плеча младшей Хошино. В зыбком полумраке минивэна её блестящие глаза безошибочно нашли глаза Аквы в отражении зеркала заднего вида. Аква приготовился увидеть мольбу. Приготовился мысленно пообещать ей, что убьет любого, кто посмеет к ней прикоснуться. Но во взгляде Аримы не было ни поиска защиты, ни слабости, ни тепла. Там была только холодная, колючая обида. Жесткая, отстраненная дистанция и яростный, непримиримый вызов. Она смотрела на него не как на спасителя, а как на препятствие. Как на человека, который посмел усомниться в её гениальности. Зрачки Аквы слегка расширились от неожиданности. Он мгновенно перевел сканирующий взгляд левее — на Руби. Младшая сестра сидела всё так же неподвижно. Она мягко, успокаивающе поглаживала Кану по плечу, а её лицо в полумраке выражало лишь кроткую, ангельскую заботу о пострадавшей подруге. Идеальная картина сострадания. Но Аква был профайлером. Его мозг, натренированный годами поиска убийцы, работал по законам жесткой, безжалостной логики, игнорируя внешнюю мишуру. (Мысли Аквы) «Начальная точка: Кана была сломлена, напугана до животной дрожи и искала моей помощи. Конечная точка: три минуты объятий и шепота Руби — и Кана смотрит на меня с враждебным презрением и упрямством. Утешение не вызывает агрессию. Утешение вызывает слезы облегчения». Аква медленно, чтобы не выдать своего напряжения, отвел взгляд от зеркала. Он уставился прямо перед собой, на убегающую под колеса неоновую ленту ночной токийской трассы. Под кожей на его скулах тяжело, ритмично заходили желваки. Руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки. Он всё понял. (Мысли Аквы) «Вскрыла её. Только что, прямо у меня за спиной, на расстоянии вытянутой руки. Под видом самого нежного, сестринского утешения Руби использовала какую-то психологическую отмычку и возвела между мной и Каной глухую стену.». Аква не знал, зачем Руби это сделала. Он не знал деталей её дьявольского плана, но он отчетливо осознал масштаб угрозы. Его сестра больше не была наивной девочкой, мечтающей о сцене. Она стала виртуозным кукловодом, способным за пару минут перепрограммировать чужую психику. Тишина в машине перестала быть ватной. Она стала звенящей, натянутой до предела, как гитарная струна перед разрывом. Аква откинул голову на подголовник и закрыл глаза, погружаясь в холодный, аналитический транс. Параметры миссии только что радикально изменились. На грядущем фестивале @JAM всё будет гораздо хуже, чем он предполагал. Теперь ему придется защищать Кану не только от безумной толпы и призраков прошлого. Ему придется защищать её от ловушки, в которую она, ослепленная уязвленной гордостью, теперь шагнет абсолютно добровольно. И захлопнет эту ловушку его собственная сестра. Минивэн плавно тормозит у обочины в спальном районе. — «Мем, просыпайся. Приехали» — Хриплым от усталости голосом произносит Мияко, постукивая по рулю. Мем-чо сонно моргает, дезориентированно оглядываясь по сторонам. Она потирает затекшую шею и зевает, прикрывая рот ладошкой. — «А... уже? Спасибо, что подвезли, президент...» — Скомкано и вяло бормочет она, подхватывая свою сумочку и телефон с коврика. — «Пока, девочки. Пока, Аква. Выжили — и слава богу...» Она вываливается из машины на прохладную улицу и, пошатываясь от усталости, медленно растворяется в темноте подъезда. Мем-чо уходит, так и не поняв, какая чудовищная, безмолвная драма только что разыгралась в полуметре от неё на заднем сиденье. Минивэн останавливается у жилого комплекса, где живет Кана. Мотор еще не успевает затихнуть, а Кана уже тянется к ручке двери. Её движения резкие, дерганые. Она с силой, почти до хруста ткани, натягивает на себя плотную повседневную куртку, застегивая молнию под самое горло. Она прячет свою уязвимость, прячет свою обнаженную кожу, снова заковывая себя в броню. — «Хорошо отдохни завтра, Кана» — Говорит Мияко, глядя на неё через зеркало. — «Да. Спасибо за работу, президент» — Сухо, на одной ноте бросает Арима. — «Сладких снов, Кана-сэмпай! Напиши, как проснешься!» — Звонко и заботливо щебечет Руби, помахав ей рукой. Кана коротко, дергано кивает. Она выскальзывает наружу в сырую токийскую ночь. За всё это время она ни разу, даже мельком, не бросает взгляд на переднее пассажирское сиденье, где сидит Аква. (Мысли Каны) «Я докажу тебе. Я сыграю так, что ты задохнешься от осознания собственной ошибки». С тяжелым, глухим хлопком сдвижная дверь захлопывается, отрезая её от салона. Аква, наблюдающий за этим через боковое стекло, видит, как Кана быстро уходит прочь, не оглядываясь. Эта мелкая, казалось бы, незначительная деталь визуально, с бетонной надежностью закрепляет ту самую стену отчуждения, которую виртуозно возвела Руби. Громкий щелчок дверного замка гулом разносится по темной прихожей квартиры Хошино. Измотанная до предела Мияко переступает порог. Она даже не утруждает себя тем, чтобы аккуратно поставить обувь — просто сбрасывает туфли прямо на коврик, оставляя их валяться в хаотичном беспорядке. — «Дети, закройте замок...» — Едва волоча ноги, бормочет женщина, не оборачиваясь к близнецам. Она на ходу стягивает с себя пиджак. — «Я не чувствую ног. Завтра до обеда меня не будить, даже если агентство будет гореть. Спокойной ночи...» Она скрывается в своей спальне. Дверь закрывается, и квартира мгновенно погружается в густую, вязкую ночную тишину. В прихожей остаются только Аква и Руби. Тусклый свет от уличного фонаря пробивается сквозь жалюзи в гостиной, разделяя пространство между ними длинными, острыми тенями. — «Спокойной ночи, брат» — Тихо, абсолютно обыденным голосом произносит Руби. Она снимает легкую ветровку и вешает её на крючок. На её лице — легкая усталость обычного подростка. (Мысли Аквы) «Идеальная маска. Ни единой трещины. Как давно ты научилась так лгать, Руби?» — «Спокойной» — Коротко, не выражая никаких эмоций, отвечает Аква. Они не смотрят друг другу в глаза. Молча, словно два совершенно чужих человека, волею судьбы оказавшихся в одном помещении, они расходятся в разные стороны коридора. Звучат два синхронных, тихих щелчка закрывающихся дверей их спален. Кажется, что этот невыносимый, полный ядовитых интриг и сломанных судеб день наконец-то окончен. Тьма поглощает квартиру.

[Поздняя ночь]

«Всё. Этот бесконечный, проклятый день закончен. Я дома. Я в безопасности» Но тошнотворное послевкусие от сделки с Игараси никуда не делось. Оно кислотным комом стояло в горле. Я продала Кану-сэмпай. Я добровольно открыла клетку с монстром и толкнула её туда. Тихо, на цыпочках, пошла на кухню. Мне просто нужна была ледяная вода. Большой стакан ледяной воды, чтобы смыть с себя эту метафорическую слизь, остудить горящую голову и попытаться уснуть, не видя во сне её преданных, доверчивых глаз. Квартира была погружена в абсолютный, густой мрак. Сквозь плотные шторы не пробивался даже свет уличных фонарей. Тишину нарушал лишь мерный, низкий гул мотора старенького холодильника. Протяв руку в темноту. Пальцы нащупали холодный металл ручки. Я потянула тяжелую дверцу на себя. Резкий, мертвенно-бледный неоновый свет из нутра холодильника безжалостно разрезал кромешную тьму кухни. И в этом клиническом, холодном свете я увидела его Аква сидел за кухонным столом. В полной темноте. Он не читал сценарий, не смотрел в телефон. Он просто сидел, положив локти на столешницу и сцепив пальцы в глухой замок перед лицом. Он не двигался, напоминая застывшую мраморную статую. Его правый глаз, поймавший бледный отблеск от холодильника, смотрел прямо на меня. Не моргая. Тяжело. Пронзительно. Мое сердце в ту же секунду сбилось с ритма, с оглушительным стуком пропустило удар и рухнуло куда-то в район желудка. Кровь в венах мгновенно заледенела. Воздух застрял в легких, горло перехватило спазмом. «Он всё понял. Он видел меня в зеркале в машине. Он прочитал меня от и до. Мой план уничтожен». Паника, липкая и первобытная, едва не заставила меня захлопнуть дверцу и попятиться назад в коридор. Но инстинкт самосохранения — тот самый инстинкт гениального лжеца, который я унаследовала от мамы — сработал в тысячу раз быстрее животного страха. За долю секунды, на чистом рефлексе, я заставила каждую напряженную мышцу на своем задеревенелом лице расслабиться. Я насильно, как ластиком, стерла из своих глаз парализующий ужас разоблачения. Маска глупой, наивной и сонной сестренки легла на лицо идеально, без единого шва. — «Господи, Аква!» — Я нарочито громко, по-детски обиженно вскрикнула, прижав свободную руку к груди и сонно щурясь от света. — «Ты чего тут сидишь в полной темноте, как маньяк из ужастика? Я чуть инфаркт не получила!» Я достала стеклянную бутылку с водой, захлопнула дверцу холодильника, погружая нас обратно в полумрак, и недовольно шаркнула босыми ногами к стене. Щелчок выключателя. Кухню залило теплым, домашним светом лампы. — «Мог бы хоть свет включить» — Беззаботно проворчала я, наливая воду в стакан и поворачиваясь к нему спиной, чтобы он не видел, как дрожат мои руки. — «У тебя бессонница от стресса после банкета? Выглядишь так, будто призрака увидел». Я сделала большой глоток ледяной воды, внутренне сжимаясь в комок и готовясь к его допросу. Тишина пустой квартиры казалась тяжелой и вязкой после непрерывного неонового шума и суеты ночного Токио. На кухне не горел верхний свет, лишь бледное, равнодушное сияние уличных фонарей пробивалось сквозь неплотно закрытые жалюзи, расчерчивая линолеум на ровные, строгие серые полосы. — «Ты нарушила базовый протокол безопасности на массовом мероприятии» — Произнес Аква. Он говорил тихо, сухо и абсолютно монотонно, словно уставший следователь на ночном допросе, монотонно зачитывающий сухой рапорт. Никаких эмоций, никаких интонаций старшего брата. Только констатация фактов. Руби замерла, так и не сняв пластиковую крышку с графина. Её пальцы лишь чуть плотнее обхватили прозрачную ручку. — «Ты намеренно покинула Центральную участницу группы в слепой зоне зала» — Продолжил Аква, методично вбивая каждое слово в густую тишину кухни. — «Ты позволила Масанори Игараси, человеку с задокументированной, предельно грязной репутацией хищника в индустрии, подойти к Кане вплотную. И ты оставила её одну в состоянии панической атаки». Он скрестил руки на груди, и в его ледяном тоне зазвучал жесткий, бескомпромиссный менеджерский металл: — «Я требую объяснений, Руби. Почему ты это сделала? Это не просто ошибка новичка. Это непростительная халатность. Твоя беспечность напрямую поставила под угрозу психическое здоровье Центра и безопасность всей группы "B-Komachi". Я слушаю». Руби стояла спиной к брату. В первые доли секунды её плечи рефлекторно напряглись, но разум мгновенно, с хирургической точностью проанализировал ситуацию. (Мысли Руби) «Проанализировал расстановку гостей и вычислил слепую зону. Но он бьет исключительно сухой хронологией. У него есть визуальные факты — он зафиксировал мое отсутствие и фигуру Игараси рядом с Каной. Но физически не мог слышать наш разговор в коридоре. Не знает ни про сделку, ни про мою визитку. У него есть тайминги, но нет ни единого мотива». Осознав расстановку сил, Руби сделала гениальный в своей простоте ход, полностью обесценивая всю его детективную серьезность и сбивая прицел. Она спокойно сняла крышку, налила воду в высокий стакан, сделала медленный глоток, смачивая пересохшее горло, и плавно повернулась к брату. В ту же секунду она театрально, с шумным, подчеркнуто усталым вздохом закатила глаза. На её лице появилось идеальное, хрестоматийное выражение глубокого раздражения подростка, которого до смерти достал гиперопекающий, душный родственник. — «Господи, Аква, ты можешь хоть дома выключать своего внутреннего полицейского?» — Легкомысленно, с ехидной, звенящей интонацией отмахнулась Руби, вальяжно прислонившись бедром к кухонной тумбе. — «Какой еще протокол безопасности? Мы были на элитном закрытом банкете с кучей прессы и камер, а не в подворотне Кабуки-чо!» — «Игараси опасен. Ты должна была увести её» — Сухо парировал Аква, не меняя позы в темноте. — «Игараси? Этот чудаковатый дед от искусства, который снимает какое-то занудное артхаусное кино?» — Руби пренебрежительно фыркнула, сделав еще один глоток воды. — «У тебя уже старческая паранойя начинается, братик. Он просто подошел поздороваться с новыми айдолами, а ты раздуваешь из этого криминальную драму, словно он на неё с ножом бросился». — «Ты исчезла на тринадцать минут» — Непреклонно напомнил Аква. — «Потому что я девочка, Аква!» — Возмущенно, с ноткой капризной, сугубо бытовой стервозности воскликнула Руби, раздраженно всплеснув свободной рукой. — «Представь себе, под этими чертовыми галогеновыми софитами в зале у меня просто потекла пудра! А в женской уборной была огромная очередь из айдолов, которым тоже нужно было припудрить носики. Или мне нужно было стоять рядом с Каной с блестящим от пота лицом и портить репутацию группы перед потенциальными спонсорами?» Аква молчал. Его сканирующий взгляд, натренированный препарировать чужую ложь, пытался пробиться сквозь её возмущение, найти микроскопические сбои в дыхании или моторике. Но Руби играла свою роль безукоризненно. Её раздражение выглядело абсолютно естественным и искренним — классическая реакция вымотанной старшеклассницы на необоснованные придирки менеджера. Не дав ему времени на перегруппировку и новый аналитический выпад, Руби резко отставила недопитый стакан. Тонкое стекло со звонким, резким стуком ударилось о столешницу, поставив в разговоре грубую точку. — «Знаешь что? Я слишком стерла ноги на этих каблуках для твоих ночных допросов» — Руби скрестила руки на груди, свысока посмотрев на темный силуэт брата. — «Спокойной ночи, господин параноик. Попробуй сегодня нормально поспать, а не строить теории заговора из-за очереди в туалет и потекшего макияжа». Она резко развернулась на пятках и быстрым, тяжелым шагом вышла из кухни. Спустя несколько секунд в конце темного коридора раздался глухой, сухой щелчок закрывшейся двери её спальни. Аква остался сидеть в полном одиночестве, окруженный холодными полосами света, монотонным гудением холодильника и вопросами, на которые у него так и не появилось ответов. Кухня снова погружается во мрак. Глухой, сухой щелчок дверного замка в конце коридора звучит как финальная точка. Аква остается один. Очертания мебели сливаются в сплошные серые пятна. Монотонное гудение компрессора старого холодильника — единственный звук, нарушающий вязкую тишину. Аква медленно опускает взгляд на стеклянный графин, к которому только что прикасалась Руби. На его холодных стенках остались едва заметные, смазанные отпечатки её пальцев. (Мысли Аквы) «Потекшая пудра. Очередь в туалет на закрытом VIP-банкете» Его пальцы методично, беззвучно отстукивают ритм по пластику столешницы. Аква слишком хорошо знает техническую изнанку индустрии. На мероприятиях подобного уровня для артистов всегда предусмотрены отдельные зоны с дежурными гримерами, готовыми поправить макияж за тридцать секунд. Отговорка Руби была не просто ложью — она была наглой, слепленной на скорую руку фальшивкой, рассчитанной лишь на то, чтобы отмахнуться от его вопросов. Она оставила Ариму в слепой зоне абсолютно осознанно. Но зачем? Мозг профайлера, привыкший искать логику в чужих поступках, начинает выстраивать цепочку, цепляясь за прошлый опыт. Перед глазами Аквы вспыхивает холодный мартовский вечер. Обугленный фасад их старой квартиры. Руби, срывающая голос в истерике, мертвой хваткой вцепившаяся в пальто случайного зеваки, искренне убежденная, что поймала поджигателя. Затем — её резкая трансформация, вызывающее, провокационное поведение на телешоу Танаки, где она раз за разом добровольно выставляла себя под удар. В голове Аквы эти разрозненные, болезненные эпизоды со скрипом встают на свои места, формируя логичную для него картину. Систему, построенную на ложных вводных. (Мысли Аквы) « Её ПТСР приобрело форму агрессивной паранойи. Она уверена, что человек, погубивший мать и спаливший нашу квартиру, всё еще крутится где-то рядом. И превращает себя в живую мишень. Её скандалы на телевидении, её гипертрофированная, дерзкая улыбка — это неосознанная попытка выманить его из тени. Спровоцировать маньяка на ошибку». Он смотрит на пустой стакан, оставленный сестрой. (Мысли Аквы) «Сегодня на банкете Кана была просто отвлекающим маневром. Руби бросила её под Игараси, зная, что это мгновенно вызовет переполох. Пока старый режиссер распускал руки, а Арима паниковала, внимание секьюрити и менеджеров сместилось на них. А сама Руби в это время стояла в темноте. Она сканировала толпу влиятельных гостей, спонсоров и политиков. Искала среди них того самого "призрака", которого видела у сгоревшего дома». Аква тяжело, с легким хрипом втягивает сухой воздух. Его гениальный аналитический ум, способный препарировать чужие мотивы, сейчас фатально спотыкается о собственную гиперопеку. Он даже не допускает мысли, что шестнадцатилетняя девочка может вести свою собственную, холодную и расчетливую игру на уничтожение. Для него она — травмированный подросток, который вслепую бросается на амбразуру, не понимая последствий. Юноша медленно поворачивает голову к темному кухонному окну. В грязном стекле тускло отражается его бледный, заострившийся профиль. В самой глубине левого зрачка ровным, холодным светом сверкает сине-голубая звезда. (Мысли Аквы) «Я не могу сказать ей правду. Если я сообщу, что наш отец действительно жив, и что это бывший актер из театральных архивов — её психика рухнет окончательно. Она кинется искать его с голыми руками и просто погибнет в этой грязи». Он опирается локтями о стол, плотно сцепляя пальцы в замок. Желваки на его скулах напрягаются. (Мысли Аквы) «Пусть считает меня душным параноиком. Если она решила стать сияющей приманкой-камикадзе на грядущем фестивале @JAM, если хочет привлечь к себе всё внимание телевизионной элиты — я не смогу её остановить. Я позволю ей стоять под софитами. Но я стану её абсолютным, невидимым щитом. Я буду стоять в тени кулис и ломать карьеру и жизнь любому, кто попытается подойти к ней слишком близко». Свет уличного фонаря за окном мигает и гаснет, окончательно погружая кухню в непроглядную черноту. Аква продолжает сидеть неподвижно, глядя в пустоту, не подозревая, что объект его защиты уже давно расставил собственные капканы. Сухой щелчок дверного замка прозвучал в тишине комнаты, как выстрел. Как только язычок механизма встал на место, отрезая её от брата и остального мира, маска раздраженного, капризного подростка стекла с лица Руби, словно расплавленный воск. Её плечи, которые она так высокомерно расправляла на кухне, мгновенно ссутулились под невыносимой тяжестью. Ноги перестали её держать. Руби прислонилась спиной к холодной деревянной двери и медленно сползла по ней на пол, обхватив колени руками. Комната была погружена в полумрак, лишь тусклый лунный свет пробивался сквозь шторы. В этой спасительной темноте больше не нужно было играть. Не нужно было держать спину ровно и контролировать интонации. И именно сейчас, когда адреналин схватки с Аквой начал отступать, её с головой накрыло ледяное, парализующее осознание реальности. Она сунула дрожащую руку в карман пижамных штанов, и вытащила плотную золотистую визитку Игараси. В полумраке блестящий картон казался грязным, запятнанным. (Мысли Руби) «Что я наделала... Боже мой, что я творю?» В её памяти, сменяя друг друга, как кадры кинопленки, начали вспыхивать события сегодняшнего вечера. Вот Кана, дрожащая, сломленная, ищущая спасения за её спиной. Вот тяжелая рука режиссера на её обнаженном плече. И вот — салон минивэна, где она, Руби, собственным голосом, полным фальшивой заботы, вложила в голову Каны мысль пойти прямо в пасть к хищнику. Она вспомнила, как доверчиво Кана уткнулась лбом в её плечо, ища утешения. Желудок Руби скрутило спазмом. Она выронила визитку на пол, словно та была раскаленным куском угля, и с силой вцепилась пальцами в свои волосы, до боли оттягивая корни. (Мысли Руби) «Я не хочу этого делать. Я не хочу её предавать!» Её дыхание сорвалось на прерывистые, жалкие всхлипы. — «Она же моя подруга...» — Сдавленно, едва слышно прошептала Руби в пустоту комнаты, раскачиваясь из стороны в сторону. — «Кана-сэмпай... она пришла в группу ради нас. Она отказалась от своей гордости, она терпела мои издевки на тренировках, она защищала меня... А я продала её за одно имя». Внутри неё шла чудовищная, разрывающая на куски война. Светлая сторона Руби — та девочка, которая искренне любила сцену, которая восхищалась талантом Каны и мечтала сиять вместе с ней на куполе Tokyo Dome — кричала в агонии. Эта часть её души умоляла прямо сейчас взять телефон, написать Игараси, что сделка отменяется, послать его к черту и на коленях вымаливать прощение у Каны. Умоляла рассказать всё Акве и попросить помощи. Но стоило ей только подумать об отступлении, как перед внутренним взором из темноты комнаты проступили контуры старой прихожей. В нос ударил фантомный, тошнотворный запах железа и застоявшейся крови. Звезды в её глазах, скрытые слезами, снова болезненно запульсировали. (Мысли Руби) «Если я отступлю... убийца мамы победит. Он останется безнаказанным. Игараси — мой единственный шанс. Мой единственный ключ. Если я упущу его сейчас, я предам маму. Я предам доктора». Она оказалась заперта в неразрешимом моральном тупике. Выбор между живой подругой и мертвой матерью рвал её рассудок на части. Руби подтянула колени к груди и уткнулась в них лицом, пытаясь заглушить собственные рыдания. Её трясло. Отчаянно, искренне, по-детски она не хотела становиться тем монстром, которым себя сделала. Она хотела найти третий путь, найти лазейку, при которой Кана осталась бы в безопасности, а Игараси отдал бы информацию. Но жестокая реальность индустрии, которую она только что постигла, шептала ей, что третьих путей не бывает. Хищники не отдают ничего просто так. (Мысли Руби) «Не могу её предать... но я не могу отпустить убийцу... Что мне делать? Пожалуйста, кто-нибудь, скажите мне, что делать...» Она продолжала сидеть на полу в темной комнате, свернувшись в клубок, оплакивая остатки собственной человечности. Золотая визитка с номером режиссера тускло поблескивала на ковре всего в нескольких сантиметрах от неё — как безмолвный, неотвратимый приговор, срок исполнения которого был назначен на вечер фестиваля @JAM.