Хроники стальных сердец

Он просыпался с этой мыслью и засыпал с ней. Бак пытался отвлекаться — тренировками, уборкой, бесконечными циклами техобслуживания корабля. Он изматывал себя до изнеможения, подолгу зависал в спортзале, выжимая последние силы, пока тело не отказывало. Боль в мышцах была проще, чем боль в сердце. Пот и судороги давали ощущение реальности, позволяли хоть на мгновение заткнуть голос в голове. Но всё было тщетно. Эдди заполнил в нём каждую пустоту. Его лицо, его голос, его смех на тех самых видеозаписях стали неотъемлемой частью жизни Бака. Он жил в двух мирах. В одном — мёртвом, безвременном, глухом. В другом — полном Эдди. Его образ стал настолько реальным, что Бак забывал, что тот спит, что всё это — иллюзия. Он ловил себя на том, что слушает, будто в ответ, или подаёт тарелку за столом — по привычке, по наваждению. И всё чаще — мысль. Разбудить его. Она приходила мягко, издали, как шёпот. Сначала он отмахивался, как от наваждения. Потом — спорил сам с собой. Потом — начал взвешивать, размышлять. «Я знаю, как это сделать. Это не так сложно. Просто сбоить систему. Сбросить таймер. И всё. Он бы даже не понял.» Но в тот же момент — удар в грудь. Ты отнимешь у него будущее. С каждым днём этот конфликт разрывал Бака всё сильнее. Он жил, словно на грани обрыва, балансируя между жгучим желанием и парализующим чувством вины. Иногда он часами сидел перед капсулой, сжав кулаки, пока ногти не врезались в ладони, глядя на неподвижное лицо Эдди и ощущая, как внутри всё выворачивается наизнанку. Он говорил себе, что это неправильно, что он не имеет права. Но сердце вопило иное. Мечта о том, как Эдди откроет глаза, как они будут говорить, смеяться, просто жить — становилась болезненной до изнеможения. Он не мог перестать мечтать. Не мог больше жить с мыслью, что так и останется — в этом полумраке, в этом полубессилии, в этой обречённой тишине. Каждый день был борьбой. Каждый день — испытанием, которое пожирало его изнутри. Он вновь и вновь перечитывал инструкцию по обслуживанию капсул гибернации. Ту самую, которую однажды нашёл, и которая теперь будто манила его, дразнила. Он знал каждую схему, каждый протокол, каждую строчку наизусть. Знал, как обойти системы безопасности, как аккуратно отключить чип таймера, как спрятать следы вмешательства. Он мог бы сделать всё так, что выглядело бы как обычная неполадка — система дала сбой, капсула сработала раньше. Никто бы и не заподозрил. Даже сам Эдди. И всё же внутри Бака бушевал ураган. Он чувствовал, как желание и вина сталкиваются, ломая его изнутри. Он ходил по каюте кругами, зажимая голову руками, сражаясь с самим собой. «Я просто хочу, чтобы ты был рядом. Просто открыть глаза и увидеть тебя живым…» — шептал он, глядя в потолок, будто обращаясь к Эдди. Но за этим желанием шла и боль: это не честно, это эгоизм, ты сломаешь его судьбу, если он проснётся… Он пытался убежать от этого. Однажды, после особенно тяжёлой тренировки, он пришёл в бар, уселся перед Рави. — Налей что угодно. Лишь бы крепко. Рави поднял брови, но подчинился. Бак пил. Молча. Смотрел в одну точку. Потом, уже под действием алкоголя, с опущенными плечами, он задал вопрос, будто вскользь: — Слушай… а если бы у тебя был шанс… обрести кого-то, кто дал тебе смысл жить… ты бы это сделал? Даже если это значит нарушить правила? Рави долго смотрел на него. — Ты хочешь, чтобы я сказал: да? — тихо спросил он. — Чтобы дал тебе разрешение? Бак не ответил. Только сцепил пальцы в замок. — Мы запрограммированы помогать. Давать советы. Поддерживать. Но есть вещи, Бак, в которых никто, кроме тебя, не может принять решение. — Рави наклонился ближе. – Ладно, – сдался Бак, – я знаю, как разбудить Эдди, – выпалил он на одном дыхании. – Это замечательно, – произнес тот без эмоций. – Но я не имею права этого делать! Он живой человек, у которого есть свои цели, наверно, мечты. Если я разбужу его, то обреку на жалкое существование на этом корабле вместе со мной. Он не долетит до планеты. Вся его жизнь рухнет. – Плохо, – нахмурился Рави. – Но я с ума схожу, – прикрыл глаза он, выдыхая, – Я был один слишком долго, понимаешь? Мне необходим кто-то рядом. – У вас есть я. – Да, но ты робот. Прости… С тобой можно поговорить. Но ты не чувствуешь. Ты холодный, механический… А мне хочется живую душу, хочется человеческого тепла, я истосковался даже по обычным прикосновениям, не то, что по объятиям. – Тогда спроси себя сам, какое чувство в тебе сильнее: желание не быть одному, или мораль, не позволяющая совершить ошибку. Бак замолчал. Он был в растерянности. Последующие недели стали для него пыткой. Он метался между чувством вины и безысходной тоской. Каждый день начинался с попытки забыть, отвлечься, подавить в себе нарастающее желание разбудить Эдди. Он говорил себе, что это безумие, что так нельзя. Что это — не любовь, а зависимость. Что он разрушит жизнь другого человека ради собственного спасения. Да и Бак до сих пор не знал, был ли Эдди бисексуальным хоть немножко. А если он стопроцентный натурал? Бак умрёт от неразделённых чувств. Хотя… он умрёт и так. Он бил грушу в спортзале до изнеможения, пока не кровоточили костяшки. Кричал в пустую каюту, срывая голос. Бывало — падал на колени, сжимая голову руками, и шептал сквозь слёзы: «Ну же, ну хватит уже… отпусти…» Вспоминал лица. Те, что остались в прошлом. Один. Второй. Пятый. Всё рушилось в его жизни одинаково — он любил, он отдавался, но никто не оставался. Его не выбирали. Его боялись. Ему врали. Однажды парень, с которым Бак жил почти год, сказал ему прямо: Ты слишком. Тебя слишком много. С тобой невозможно дышать. И теперь, каждый раз, глядя на Эдди, Бак слышал этот голос в голове. Ты слишком. Даже для него. Но даже осознавая это, он не мог перестать. Эдди стал его воздухом. Его болью. Его спасением и его гибелью одновременно. Он злился на себя. Яростно, до дрожи в пальцах, до тошноты. За слабость — потому что снова позволил себе чувствовать. За одержимость — потому что Эдди стал не просто идеей, а смыслом его существования. За наивность — потому что в глубине души он поверил, что это может быть настоящим. Он злился за каждый вечер, когда приходил в отсек гибернации, за каждый взгляд, за каждую мысль, в которой Эдди был живым, рядом. Злился за то, что дал надежде вновь поселиться в его груди. Как он мог быть таким глупцом? Позволить себе мечтать в мертвом вакууме космоса? Поверить в свет, когда внутри была только тьма, вязкая, холодная, неотступная? Он ненавидел себя за то, что сломался — снова, как много лет назад, как в те дни, когда потеря оставляла в нём пустоты. И он снова был на дне, только теперь — с лицом Эдди в каждом сне. Он сидел в отсеке гибернации, уже не впервые, держа в руках планшет с раскодированными командами сброса. Экран был тусклым, пальцы дрожали, но команда уже была почти введена. Осталось лишь зажать контакты. Он смотрел на Эдди. На его спокойное, безмятежное лицо за прозрачным куполом. Казалось, тот просто спит — и проснётся, если только Бак захочет. Если только он рискнёт. — Пожалуйста… — прошептал он. — Скажи хоть что-то. Дай мне знак, что это не сумасшествие. Что я не чудовище, которое крадёт твою жизнь ради себя… Он прикоснулся к стеклу, ладонью — туда, где было сердце Эдди. И сразу отдёрнул руку, будто обжёгся. Боль вспыхнула в груди, как будто сам воздух стал огнём. — Это неправильно, — выдохнул. — Господи, это так неправильно… Он вскочил, начал метаться по отсеку. Сердце колотилось, руки тянулись к консоли, а разум кричал: Стой! — Чёрт! — Бак ударил кулаком по стене, и та отозвалась глухим стуком. — Ты бы меня возненавидел. Ты бы никогда не простил. Я бы отнял у тебя всё… Он осел на пол. Дышал тяжело. Глаза горели. Минуты текли. Он не мог подняться. Не мог уйти. Не мог сделать ни шага. Только сидел, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и шептал, будто молитву: — Я просто хотел тебя рядом. Просто... просто не быть больше одному. В том отсеке, в той тишине, во всей этой безжизненной стальной утробе космоса, эхом отдавалось только одно — его дыхание и сердце, разбитое вдребезги. Утро наступило не по часам, не по циклам освещения, а когда его тело просто больше не могло лежать на холодном полу. Бак медленно поднялся. Он не чувствовал ног. Не чувствовал ничего — ни голода, ни боли, ни даже злости. Только пустоту. Как будто в нём что-то выгорело до тла. Он вышел из отсека, не оглядываясь. Не потому что не хотел — а потому что не мог. Один взгляд, и он сорвётся снова. Один шаг — и он вернётся, просто сделает это. Нет. Хватит. Он брёл по коридору, как по безжизненной планете. Не глядя по сторонам, не обращая внимания на вибрацию под ногами, на свет, на автоматические приветствия бортовых систем. Он почти не слышал их. В спортзале его движения были медленными, будто вязкими. Он не бил грушу — просто смотрел на неё, сжав бинтованные кулаки, будто искал в себе хоть каплю злости, хоть остатки прежнего жара. Но в груди — только пепел. Он уселся на пол, уставившись в одну точку. — Что со мной не так? — прошептал в пустоту. — Почему всё, к чему я прикасаюсь, я разрушаю? Никто не ответил. Только звуки систем, приглушённые, как в подводной лодке. Ни звука живого дыхания рядом. Ни взгляда. Ни прикосновения. Всё — иллюзия, которая почти убила его. Он не ел. Не пил. Спал несколько часов, урывками, словно организм сам решал, что ему нужно, а что — уже неважно. На второй день он поплелся в бар к единственному существу, с которым можно было поговорить. — Бак? Ты ведь всё-таки не сделал этого, да? – обеспокоенно спросил он. Тишина. Только отрицательное качание головой. — Но ты был близко, — сказал Рави мягко. — Ты дошёл до края. Бак едва заметно кивнул. — Хочешь поговорить? Он снова кивнул. И впервые за много дней, его губы дрогнули. — Я устал, Рави… — голос сломался, стал тише. — Я просто не знаю, как ещё держаться. Всё, что у меня было — это чувство. Оно меня спасло… но оно же и сожрало меня. До костей. Понимаешь? Рави кивнул. Он не говорил, что всё будет хорошо. Не утешал, не лгал. Просто молчал рядом. А Бак впервые за долгое время не чувствовал одиночества. Пусть только на миг. Пусть это ничего не меняло. Но это был шаг — не вперёд и не назад. Просто — в сторону. В сторону жизни, в которой ещё можно было дышать. — Налей, Рави. Только молча. Я просто... не хочу думать. Рави налил. Смотрел, как Бак опустошает стакан одним глотком, потом второй. В его глазах не было ни удивления, ни осуждения — только тревога. Бак смотрел в пустоту. Он ненавидел себя за слабость. За то, что не может отпустить. За то, что снова пришёл за этим уколом боли и тепла — и всё из-за него. Из-за Эдди. Потом вдруг произнёс: — Всё. Я закончил. С ним. — Он ткнул пальцем в сторону, где за несколькими отсеками в тишине дремала капсула. — Ни слова больше. Ни мысли. Всё. Забыть. Отрезать. Стереть к чёрту. Рави кивнул. Но в его глазах не было ни одобрения, ни осуждения. Только понимание. И что-то похожее на грусть. Бак ушёл шатаясь. Упал в койку, проспал почти сутки. А когда проснулся — первым делом его взгляд упал на край стола. Там, где всё это время и лежала инструкция. И именно на нужной странице. Он смотрел на неё долго. Будто она была дверью. К спасению. Или к падению. Он не знал, что из этого страшнее. Но знал точно: у него не осталось сил сопротивляться. Он взял инструкцию. Руки дрожали. — Прости меня, — прошептал он, глядя в пустоту. — Прости, если это ошибка. Но я больше не могу без тебя.