Хроники стальных сердец

Бак не спал всю ночь. Он сидел перед капсулой гибернации, сжав руки в кулаки, и смотрел на Эдди, который даже во сне выглядел спокойно — почти счастливо. Это было невыносимо. Покой, который Баку был недоступен. Жизнь, в которую вмешиваться было запрещено. Но, несмотря на все «не», он уже принял решение. Прошло несколько месяцев с той ночи, когда он впервые всерьёз задумался: «А что, если?..» Мысль, которую он гнал прочь, возвращалась упрямо, как отголосок боли. Он пробовал всё: изматывал себя тренировками в спортзале, нагружал мозг ремонтами и рутиной, пил в баре, клялся, что всё — точка, больше ни слова, ни шагу в сторону капсулы. Но каждый раз что-то — взгляд, запах, звук — возвращало его обратно к нему. К Эдди. Ночь перед тем, как он запустил процесс пробуждения, была как затишье перед бурей. В отсеке гибернации царила та самая холодная, густая тишина, от которой у Бака дрожали пальцы. Он смотрел на панель капсулы Эдди, на биометрические графики, на строку с таймером. В последний раз. Он знал, где и как подать ток, как изменить конфигурацию протокола, чтобы система считала активацию результатом сбоя. Знал, как потом стереть следы. Он репетировал в уме этот момент сотни раз. И всё равно теперь руки дрожали. Он не говорил. Только молча смотрел на Эдди, лежащего в капсуле с закрытыми глазами, безмятежного, как статуя. Инструменты зажали контакты. Щелчок. Писк. Подтверждение. И всё. Обратный отсчёт пошёл. Бак побледнел, словно потерял литры крови. Он отшатнулся, дыхание перехватило. Паника, липкая, давящая, накрыла его с головой. Всё внутри кричало: остановись, что ты творишь?! Но было поздно. Система уже запущена. В течение нескольких минут начнётся реактивация организма, стимуляция сердечного ритма, дыхания, восстановление нейроактивности. Он бросил последний взгляд на Эдди — тот оставался недвижим, но изнутри капсулы уже начали вспыхивать мягкие импульсы света. Жизнь возвращалась. Бак не выдержал. Он собрал инструменты, развернулся и побежал. Просто сбежал, в слепой панике, чтобы не видеть, не слышать, не быть здесь, когда глаза Эдди откроются. Чтобы это было похоже на сбой. На случайность. На ошибку. Он добежал до отсека хранения, упал на пол, сжавшись в комок. Его трясло. Он дышал рывками, дрожал, сердце колотилось в груди, ладони были мокрыми от пота. Он чувствовал, как теряет почву под ногами. Паника сдавила грудь. Это было безумие. Он нарушил главное правило. Он отнял у Эдди право выбора. Бак не знал, сколько прошло времени. Он прятался, избегал камер, не выходил никуда. Он боялся узнать, что уже всё произошло. Что теперь всё будет по-другому. Что он разрушил чью-то судьбу. Что Эдди никогда не простит его, если узнает. Он сидел там, не зная сколько времени прошло. Время стало вязким, липким. Он пытался не думать, но мысли рвали его на части. Когда он, наконец, поднялся и, шатаясь, направился к главному вестибюлю, то был почти уверен, что умрёт от страха. Он даже не знал, зачем идёт туда. Может, хотел убедиться, что всё прошло. Может, хотел увидеть. Может, надеялся, что всё это был сон. Но когда он вошёл в зал, светлый, залитый белым холодным сиянием, сердце его забилось быстрее. С другой стороны, медленно, будто в замедленной съёмке, шёл Эдди. Живой. Настоящий. Настолько настоящий, что мир вокруг будто рассыпался. Бак застыл. Сердце колотилось. Горло пересохло. Он не знал, что делать. Подойти? Броситься? Убежать? Он стоял, не в силах сделать ни шагу, ни вдоха. Эдди шёл, будто немного дезориентированный. Он оглядывался, вглядывался в окружение. Делал осторожные шаги. Бак наблюдал за ним, ощущая, как из груди вырывается нечто слишком огромное, чтобы быть просто чувством. Было слишком много всего: страх, любовь, вина, надежда, отчаяние. Всё это смешалось в один большой плотный клубок. И всё, что он знал — назад дороги уже нет. Эдди остановился посреди вестибюля. Его взгляд был расфокусированным, дыхание сбивчивым. Он обхватил себя руками, словно замёрз, хотя температура в помещении была стандартной. Бак не мог двинуться с места. Всё, чего он жаждал последние месяцы, было сейчас перед ним — и он чувствовал так много – смесь радости, боли, ужаса и стыда за свой проступок. Он смотрел, как Эдди озирается по сторонам, напряжённый, растерянный, словно выброшенный из одного мира в другой. И всё же, Бак подошёл. Медленно. Осторожно. Словно приближался к дикому животному, испуганному и способному в любую секунду взорваться паникой. – Привет, – привлёк он его внимание. Взгляд Эдди сфокусировался на Баке. – Привет, – ответил он ему в тон, – вы член экипажа? – Нет. Всего лишь пассажир. Я Эван Бакли. Зови меня Бак. – Эдди Диаз, – представился тот в ответ и протянул руку. Их ладони соприкоснулись. Мгновение — и у Бака всё внутри оборвалось. Он столько месяцев мечтал об этом. Представлял. Надумывал, каково это — почувствовать эту руку, настоящую, живую, тёплую. И вот она — в его. Плотная, чуть шершаво-мягкая, как он себе и воображал. Не механическая иллюзия. Не застывшее тело в капсуле. Жизнь. Настоящая жизнь. Он с трудом удержал себя от того, чтобы не сжать эту ладонь крепче, не запомнить её прикосновение навсегда. Но Эдди смотрел на него с растерянностью, почти страхом, и Бак отпустил. Внутри бушевал ураган. Ты хотел этого. Ты получил это. А теперь смотри, как он страдает. — Прости, — прошептал он едва слышно. И не был уверен, обращается ли он к Эдди… или к себе. Эдди не услышал — он вновь уставился в пространство, словно не понимая, что с ним происходит. И что происходит вокруг. Бак боролся с собственным дыханием, пытаясь не сорваться. Он мечтал об этом моменте, мечтал так, что сгорал. И теперь… он чувствовал себя преступником. Он был тем, кто разрушил покой. Кто выдернул человека из сна ради своей жажды, своей привязанности, своей эгоистичной тоски. Но Эдди оказался настолько красивым в реальной жизни, что восторг заглушал чувство вины. Он улыбнулся слабо. Маска — единственное, что спасало сейчас. – А где все? – в недоумении спросил Эдди. – Спят, – попытался объяснить Бак, – экипаж и пассажиры ещё в состоянии гибернации. – То есть проснулись только мы? – Только мы. Я и ты. – Но… Кто будет сажать корабль? – совсем растерялся Эдди, – мы ведь скоро прибываем, а экипаж должен был проснуться за месяц до нас. Вместо ответа Бак отвел его в обсерваторию. Ту самую, в которой он сам когда-то узнал страшную правду о том, что он проснулся слишком рано. В помещении царил полумрак. Купол над головой был прозрачным, сквозь него мерцали звёзды, как будто кто-то рассыпал драгоценные камни по бездонному полотну космоса. В центре — голографическая проекция. Земля, крошечная и далёкая. Планета назначения — Эпсилон A3V. И между ними — белая стрелка, обозначающая траекторию Альтаира. — До прибытия: 89 лет, — механический голос системы вывел строки данных на голограмму. Эдди молча читал цифры. Затем поднял взгляд на Бака, словно не веря. — Восемьдесят девять лет?.. Это невозможно… Почему мы проснулись так рано? — Сбой в капсулах, — спокойно ответил Бак. — Нас же уверяли, что это исключено. Такие сбои невозможны. — у Эдди в голосе зазвучала паника. Бак только пожал плечами: — Как видишь... Возможно всё. — Где экипаж? Центр управления? Кто-то же должен знать об этом. С кем поговорить? Кому сообщить? — Пойдём, — коротко сказал Бак. Он повёл Эдди по коридору, к запечатанному отсеку, за которым находились спящие члены экипажа и центр управления. Глухая, герметичная дверь. Панель доступа без отклика. За ней — молчание. — Я пытался. Всё. Каждый протокол. Каждый код. Никак. — Голос Бака был глухим. Эдди стоял, не двигаясь, глядя на неподдающуюся дверь. До него начинало доходить. Он отшатнулся. Паника вспыхнула в нём, как пламя. Он бросился бежать обратно в отсек гибернации. — Нет. Нет-нет. Нужно просто лечь обратно в капсулу. Запустить её, — в ужасе он искал свою капсулу. Его шатало из стороны в сторону, видимо, он еще страдал от постгибернационного синдрома. — Эдди, стой! — Бак подскочил к нему и схватил за плечи. — Эй! Послушай меня! — Они обещали! Обещали, что капсулы безопасны! Что мы доберемся до пункта назначения! — Эдди почти кричал. Его руки дрожали, лицо было белым, как мел. — Эдди, послушай, — Бак держал его крепко, стараясь говорить спокойно, несмотря на то, как внутри всё сжималось. — Нас вводили в гибернацию на Земле. Это была сложнейшая процедура с использованием стационарных комплексов. А капсулы здесь — они только поддерживают состояние, пока мы летим. Они могут только выводить… но не вводить обратно. Понимаешь? Эдди остолбенел. Он смотрел на раскрытую капсулу, как на приговор. Дыхание вырвалось коротким, рваным. Он пошатнулся, и Бак едва успел его подхватить. — Нет… — прошептал Эдди. — Ты хочешь сказать… Я застрял? Здесь? Навсегда? — Прости, — прошептал Бак. — Я сам не могу в это поверить. Но это так. Позже, когда они шли по главному вестибюлю, Эдди еле передвигал ноги. Его пошатывало, взгляд был расфокусированным. Свет приглушился, переходя в тёплые сумерки. — Это что? — спросил Эдди, кивая на потолок. – «Ночь». На корабле настроен суточный ритм. Чтобы пассажиры не теряли ощущение времени, — объяснил Бак, следя, как Эдди тяжело опирается о стену. — У тебя постгибернационный синдром. Тебе нужен сон и восстановление. Просто… отдохни. — Спасибо… — Эдди посмотрел на него и слабо кивнул. Перед тем как уйти, он задержал взгляд на Баке: — А ты… давно уже проснулся? Бак кивнул: — Больше года назад. Глаза Эдди расширились: — Год? Один? Здесь? Это… должно быть адски тяжело. — Ещё как тяжело, – отозвался тот с болью в голосе. И на мгновение между ними повисла тишина. Настоящая. Глубокая. Наполненная чем-то не сказанным. — Доброй ночи, Бак, — сказал Эдди, прежде чем скрыться за дверью отсека. Бак остался стоять. Его сердце всё ещё гулко стучало в груди. Он сделал это. Теперь он не один. Но в этот момент одиночество не исчезло. Оно только стало сложнее. И больнее. Он плёлся к бару, как призрак. Ноги едва слушались, в голове гудело. Увидев Рави, Бак выдохнул, будто только сейчас вспомнил, как дышать. — Что-нибудь покрепче, – просипел он глухим голосом. Тот молча пододвинул стакан и налил тёмную жидкость. Бак опрокинул его, не ощущая вкуса. Рави с интересом посмотрел на него: — Ты выглядишь так, будто совершил нечто грандиозное. Или катастрофическое. А может, и то, и другое? Бак не сразу ответил. Просто опустил голову, устало выдохнув. — Я… я разбудил его, — прошептал он наконец. — Эдди. Я всё-таки сделал это. — Поздравляю, — Рави налил ему еще бурбона, – ты ведь этого так долго хотел. Но почему ты выглядишь так, будто похоронил себя заживо? Бак медленно поднял на него глаза. В них было слишком много всего — усталость, страх, вина… — Потому что я сделал то, что не должен был. Я забрал у него выбор. Я — причина, по которой он теперь здесь. Один. В ловушке. Вместо жизни, которую он выбрал. Бак замолчал, стиснув зубы. Он провёл ладонью по лицу, будто стирая что-то невидимое. — Обещай мне одно. Не говори ему о том, что это я его разбудил. Пусть он думает, что это был сбой. Я сам... когда-нибудь... расскажу. Когда смогу. Рави кивнул медленно, без лишних вопросов. — Даю слово. Но ты должен перестать винить себя. Или он увидит в тебе не друга, а палача. Бак выдавил кривую улыбку: — А если я и есть и то, и другое? Рави ничего не ответил. Только снова налил. Впервые за много месяцев Бак почувствовал, что может немного выдохнуть.