Ангелочек

Октябрьский ветер, настоящий древний рассказчик, шептал что-то колдовское в ветвях старых дубов. Его голос был одновременно ласковым и леденящим душу, и каждый порыв заставлял листья, тронутые бронзой и багрянцем, срываться с ветвей и пускаться в мистический танец. Они кружились с тихим шелестящим смехом, цепляясь за подол плаща прохожего, словно пытаясь увлечь его за собой в водоворот осени. Воздух был густым и пьянящим, как сидр; в нем сплетались терпкий аромат влажной земли и опавшей листвы, сладковатый дымок далеких костров и неуловимый, но такой родной запах тыквенного пирога. Этот запах был словно соткан из самых теплых воспоминаний о детстве — о смехе на кухне, о прилипшей к пальцам муке — и щекотал ноздри предвкушением грядущего волшебства, от которого в животе замирали бабочки. Дома, словно пряничные домики из старой сказки, утопали в теплом, медовом свете своих окон. За стеклами, запотевшими от уюта, проглядывали смутные силуэты смеющихся лиц, а на стенах плясали искаженные тени, будто сами стены были живыми и делились своими историями. На крыльце, как страж этого маленького царства, покоилась пузатая оранжевая тыква. Ее вырезанная жутковатая улыбка казалась одновременно и глумливой, и приветливой, а изнутри сочился не просто свет, а жидкий, янтарный поток, словно из глазницы древнего колдуна, подмигивающего всем прохожим. От этого зрелища по коже пробегал смешанный холодок страха и восторга. Старинное кладбище, окутанное молочно-белым туманом, манило не пугающей, а скорее завораживающей таинственностью. Оно дышало покоем и вечностью. Потрескавшиеся надгробья, поросшие бархатистым изумрудным мхом, казалось, не просто стояли, а дремали, и во сне рассказывали безмолвные, полные грусти истории ушедших поколений. Среди них, словно бесплотный призрак, скользила одинокая фигура, укутанная в белую простыню. Но из-под грубой ткани доносился сдержанный смех, а из вырезанных прорезей для глаз сочился не ужас, а чистый, безудержный детский восторг и жгучее желание удивить и напугать так, чтобы запомнилось на весь год. А в том самом доме, где в тяжелых подсвечниках мерцали и извивались язычки пламени, царила своя магия. Гадалка, с лицом, словно вырезанным из старой, пожелтевшей слоновой кости, с сосредоточенным благоговением раскладывала старинные карты. Ее длинные пальцы, украшенные витыми серебряными кольцами с таинственными символами, с едва ощутимой дрожью касались потрепанных краев арканов. Казалось, она не просто переворачивала карты, а мягко стучалась в невидимую дверь, призывая шепот духов из потустороннего мира. В полумраке комнаты, наполненной удушающе-сладким ароматом ладана, карты одна за другой раскрывали свои тайны. От их значений сжималось сердце: вот пронзительный страх от Предзнаменования, вот головокружение от внезапного Восторга, и, наконец, тяжелое, неотвратимое чувство — осознание неизбежности Судьбы. И вот, на мощеной дорожке, среди опавших листьев, словно отполированный уголек ночи, лежал черный кот. Его шерсть была не просто черной, а густой, бездонной, как сама темнота, а глаза — два мерцающих изумруда, видевшие сквозь время. В его грации и абсолютном спокойствии читалась вся тайна надвигающегося Хэллоуина. Он был тем стражем на пороге, когда хрупкая граница между мирами живых и мертвых истончается до шепота, и магия просачивается в нашу реальность, окрашивая ее в свои диковинные цвета. Он, несомненно, знал секреты, недоступные смертным, отчего его полуприкрытые глаза казались полными древней мудрости и терпения. Он лишь ждал, когда наступит его час, чтобы мягкой тенью скользнуть рядом с избранным и стать проводником в мир потустороннего. Ведь эта ночь, вся, от заката до рассвета, по праву принадлежала ему, и ветру, и танцующим листьям, и всем, кто не разучился верить в чудеса. *** За толстыми стенами университетского общежития царила непривычная, почти звенящая тишина. Обычно наполненное гулом голосов и музыки, сегодня здание вымерло, отдав дань празднику, раскидав своих обитателей по вечеринкам и барам. В этой внезапной пустоте комната Элисон и Рене стала капсулой, затерянным миром, где время текло иначе. Они не смогли расстаться со своими образами. Желание продлить магию этого вечера, отсрочить возвращение в серую обыденность было слишком ярким, слишком физически ощутимым. И вот они тихо бродили по тесному пространству, их фигуры, столь противоположные, сливались в странном, гармоничном танце. Рене, с ее аккуратно подкрученными радужными прядями в белоснежных волосах, казалась сошедшей с витража ангелом. Ее крылья, пушистые и внушительные, мягко шуршали о дверные косяки, когда она проплывала мимо. Обруч с нимбом отбрасывал на потолок призрачное свечение, озаряя ее лицо неземным сиянием. В полумраке ее глаза, обычно ярко-голубые, отражались холодными, как айсберги, осколками, а крестик на груди, аккуратный и серебряный, временами ловил отсвет свечи и на мгновение вспыхивал ослепительно-холодным огоньком, словно предупреждая о чем-то. Ее гольфы, плотно облегающие ноги, казались доспехами невинности. Элисон была ее тенью и антиподом. Ее черное платье-обтяжка впитывало скудный свет, а длинные белокурые волосы, ниспадавшие волной до поясницы, казались золотым водопадом, низвергающимся в бездну. Ярко-красная накидка лежала на спинке стула, как запекшаяся кровь. Но главным были глаза — не ее собственные, а скрытые за золотыми линзами, горящие неестественным, гипнотическим светом. Броский макияж с прорисованными венами делал ее взгляд пронзительным и пугающим, а алая помада на губах обещала запретные тайны. Невероятно высокие шпильки заставляли ее двигаться с вымученной, хищной грацией, каждый ее шаг отдавался глухим стуком по линолеуму, нарушая тишину, которую хранили мягкие шаги Рене. Они болтали шепотом, их голоса были похожи на шелест опавших листьев за окном. —Ты видела его лицо, когда ты достала ему «Башню»? — прошептала Рене, касаясь пальцем пера своего крыла. Ее голос звенел тихим, счастливым смешком. —Он думал, что это шутка, — голос Элисон был низким, бархатным, и в нем плескалась едва уловимая усмешка. — Пока я не описала ему его же собственный страх перед провалом сессии. Это было... восхитительно. Они переместились на крохотную кухню, где единственным источником света были несколько толстых свечей, зажженных в пузатых стаканах. Пламя трепетало, отбрасывая на стены гигантские, искаженные тени. Тень ангела с огромными крыльями плясала в унисон с тенью демона с рогами, которых на самом деле не было, но которые дорисовывало воображение. Воздух был наполнен сладковатым запахом расплавленного воска и едва уловимым ароматом ее помады. Рене, проходя мимо, нечаянно задела крылом плечо Элисон. Та замерла, и золотые глаза медленно поднялись на нее. Ни слова не было сказано, но в этом мгновенном касании, в этом взгляде, пересекшем залитое свечным светом пространство, висело что-то большее. Это была тихая договоренность, тайный сговор двух существ, которые в эту ночь перестали быть просто студентками. Они стали воплощенными символами, хранителями угасающего волшебства в опустевшей каменной коробке общежития, и эта ночь, казалось, принадлежала только им. *** Дверь в коридор тихо захлопнулась, и на несколько минут комната погрузилась в безмолвие, нарушаемое лишь потрескиванием свечей и шелестом крыльев. Пока Элисон отсутствовала, ангел принялся обустраивать их маленькое святилище. С почти ритуальной точностью она раскладывала на двух тарелках печенье: тыковки с апельсиновой глазурью и румяные яблочки с корицей. Затем принялась за чай – в высокую стеклянную кружку посыпались лепестки календулы, кусочки сушеного персика и палочка корицы, а в другую, фарфоровую, – шиповник, ягоды боярышника и звездочка бадьяна. Залила их горячей водой, и яркие, пёстрые ароматы цветов и сухофруктов поднялись в воздух, смешиваясь с воском и создавая новый, уникальный наркотик – аромат их личного праздника. В этот момент в дверном проеме вновь появилась Элисон. Она стояла неподвижно, ее высокая, подчеркнуто строгая фигура была обрамлена темнотой коридора, а золотые глаза мерцали в полумраке, как глаза настоящего хищника. Взгляд был прикован к Рене. Медленно, с той самой хищной грацией, она приблизилась, и в руке, которую она протянула между ними, лежала небольшая, но выразительная коробочка из темного, почти черного бархата. На крышке, вытисненная серебряной фольгой, сияла надпись: «КАРТЫ ТАРО». – Нашла у себя, – голос Элисон прозвучал тише обычного, почти интимно. – Подумала... сейчас самое время. Рене замерла, ее пальцы, только что перебирающие сахарные кубики, застыли в воздухе. Ее ледяные глаза широко раскрылись, отражая трепещущее пламя свечи и темную коробку. В них вспыхнул не детский восторг, а нечто более глубокое – благоговение и любопытство. Воздух в комнате сгустился, наполнившись новой, электрической энергией. Праздник окончился. Начиналось нечто иное. Нечто, что хранилось в этой бархатной шкатулке, обещая приоткрыть завесу не над будущим, а над тем, что таилось в самой глубине этой ночи и их тихой, странной компании. *** Девушка не убирала протянутую руку с бархатной шкатулкой. Ее золотые глаза, лишенные привычной насмешливости, были серьезны и внимательны. Она видела мелькнувшую в ледяной синеве глаз Рене тень сомнения. – Я помню, про твою веру, – тихо, почти шепотом, проговорила Элисон, ее слова висели в воздухе между ними, словно дым от свечей. – Для тебя это... не грех? Не преступление? Я не хочу переступать. Рене замерла. Ее пальцы непроизвольно потянулись к серебряному крестику на груди, коснулись холодного металла. Внутри нее что-то сжалось – старый, детский интерес к тайному и неведомому столкнулся с новым, еще хрупким, но глубоким чувством веры. Она посмотрела на коробку, затем на печенье в виде яблок – библейский символ искушения и познания, – и на свой нимб, который отбрасывал мягкое свечение на стену. – Я... я думаю, что Бог смотрит в сердце, – наконец выдохнула она, и ее голос прозвучал чисто и ясно, как колокольчик. Внутренняя борьба стихла, уступив место решению. – Если мы ищем не власти над судьбой, а... понимания. Совета. Как притчи. Это же просто символы, картинки. Они могут быть... еще одним языком, на котором ангелы говорят с нами. Девушка медленно подняла руку и кончиками пальцев, трепеща от легкого волнения, коснулась бархатной поверхности шкатулки. Прикосновение было будто электрическим. – Можно, – увереннее сказала Рене, и в ее глазах, уже без тени сомнения, вспыхнул тот самый детский восторг, смешанный с благоговением. – Давай попробуем прочитать притчу, написанную для нас. Уголки губ Элисон тронула едва заметная, теплая улыбка. Она положила шкатулку на стол между чашками с цветочным чаем, в светлое пятно, отбрасываемое нимбом подруги. Бархат поглотил свет, а серебряные буквы засияли еще ярче. Теперь гадание было не просто игрой. Оно стало диалогом – с судьбой, с друг с другом, и, возможно, с чем-то большим, что благосклонно взирало на них с высоты, не осуждая, а лишь наблюдая за танцем двух душ на хрупкой грани миров. *** Словно по негласному уговору, они переместились вглубь комнаты, в ее самое сердце. Тарелки с печеньем и кружки с дымящимся чаем, словно атрибуты, нашли свое место на прикроватной тумбочке, в ореоле света от единственной свечи. По дороге к кровати Элисон на мгновение остановилась, пальцы с неожиданной нежностью расстегнули ремешки на своих адских шпильках. Она скинула их одним легким движением, и те глухо стукнули о пол у входа, превратившись из орудия соблазна в просто пару туфель. Теперь ее босые ноги, с алым лаком на пальцах, утопали в густом ворсе мягкого кованого ковра. Каждый ее шаг был беззвучным, призрачным, окончательно стирающим грань между демонической маской и живой, уставшей девушкой. Они приземлились на ее кровать, широкую и с глубоким матрасом, стоящую у стены — самую большую и надежную в комнате. Мягкая поверхность с тихим вздохом прогнулась под их объединенным весом, приняв их в свое уютное лоно. Они устроились друг напротив друга, скрестив ноги, колени почти соприкасались. Пышные крылья Рене оказались зажаты между ее спиной и стеной, создавая за ее спиной белоснежный, пушистый ореол. Ее нимб, слегка съехав набок, отбрасывал дрожащий круг света на подушки. Бархатная шкатулка легла на одеяло между ними, как черный алтарь. Воздух, напоенный цветочными чаями и тайной, казался густым и сладким. Они были здесь — не ангел и демон в общежитии, а просто Рене и Элисон, сидящие на кровати в ночи, готовые прикоснуться к чему-то, что было больше их самих. И тишина вокруг была не пустой, а насыщенной ожиданием первого щелчка застежки на коробке. *** Бархатная коробочка была раскрыта беззвучно. Элисон вынула колоду — карты были плотными, с золочеными торцами, отливающими в свете нимба и свечей тусклым золотом. Она переложила их в свои ладони, и ее пальцы с темным лаком, казалось, совсем не по-человечески изящно и привычно обхватили пачку. Она замолчала на мгновение, погруженная в ритуал. Золотые глаза, лишенные теперь какого-либо намека на иронию, были сосредоточенны и серьезны. Она начала перемешивать карты. Это не было грубым или торопливым движением; скорее, это был медленный, почти ласковый процесс — плавное перетекание карт из одной ладони в другую, тихий шелест, похожий на шепот самих арканов. Каждое движение было наполнено интуицией, будто она не просто тасовала карты, а настраивалась на их скрытую частоту. Шепот карт был единственным звуком, нарушавшим тишину. Рене, затаив дыхание, наблюдала за этим танцем рук, за тем, как золотые обрезы вспыхивали и гасли в ее пальцах. В ее широких глазах читалась смесь благоговения и легкого трепета. Наконец Элисон остановилась, держа аккуратную колоду перед собой. Ее взгляд поднялся и встретился со взглядом подруги. В полумраке, в ореоле мягкого света, ее голос прозвучал тихо, но весомо, как капля воды в колодце: — На что гадаем? Вопрос повис в воздухе, насыщенный ароматами чая и воска. Он был простым, но в нем заключалась вся суть предстоящего. Он требовал не просто ответа, а признания — какую дверь в их общее будущее, или, прошлое, в их души, они хотят приоткрыть этой ночью. Колода, теплая от ее рук, замерла в воздухе. Вопрос Элисон повис не просто словами, а целой вселенной возможностей, трепетной и пугающей. Он требовал смелости. Рене на мгновение задумалась, ее пальцы снова нашли холодный металл крестика, но на этот раз не в сомнении, а в поиске ясности. Ее взгляд скользнул по их импровизированному алтарю — чашки с чаем, печенье-тыковки, отбрасывающие забавные тени, — и вернулся к золотым глазам напротив. — Не на конкретное событие, — наконец тихо произнесла она, и голос звучал глубже, взрослее. — А на... на путь. На то, куда мы идем. Она сделала паузу, подбирая слова. — Мы обе... мы в таком переходе. Учеба, взросление, вера... все это сейчас такое хрупкое. Спросим у карт... нас ждут ли испытания на этом пути? И... хватит ли нам света, чтобы их пройти? В ее словах не было страха, скорее — твердая, зрелая решимость посмотреть правде в глаза, какой бы она ни была. Элисон медленно кивнула, золотые зрачки сузились, будто она настраивала фокус. Этот запрос был ей понятен. Он был о сути, а не о мелочах. — Хорошо, — ее бархатный голос был всего лишь шепотом, но он заполнил всю комнату. — Расклад на три карты. Прошлое, что сформировало твой путь. Настоящее — твоя сила и твои вызовы сейчас. И будущее — куда он ведет. Она перестала тасовать. Одно плавное движение — и колода легла на бархат перед Рене. — Коснись карт, — мягко скомандовала Элисон. — Перемешай их мысленно с своим вопросом. Рене, затаив дыхание, протянула руку. Ее пальцы, тонкие и почти прозрачные в свете, легли на верхнюю карту колоды. Глаза были закрыты. Она дышала глубоко и ровно, и казалось, будто свет от нимба становится чуть ярче, заряжаясь ее сосредоточенностью. В тишине комнаты слышалось лишь потрескивание свечи и собственное сердцебиение, отдававшееся гулким стуком в висках. Через минуту она убрала руку и открыла глаза. Взгляд ее был чистым и ясным. — Готова. Элисон снова взяла колоду. Пальцы скользнули по золоченому краю, и она, не отрывая взгляда от Рене, начала медленно, с почти гипнотической плавностью, выкладывать три карты рубашкой вверх на одеяло между ними. Три темных прямоугольника, три запечатанных послания судьбы легли в ряд. Воздух застыл. Магия, которая до этого витала где-то вокруг, теперь сконцентрировалась здесь, в пространстве между ними, запертая в этих трех картах. Элисон положила оставшуюся колоду в сторону и указала на первую карту. — Сила, что вела тебя, — прошептала она. Ее палец переместился на центральную. — Правда твоего настоящего. И, наконец, на третью. — И ключ к твоему будущему. Она посмотрела на Рене, ее золотые глаза блеснули в полумраке. — Готова узнать, что говорят твои ангелы? *** Рене слушала, завороженная, ее ледяные глаза не отрывались от губ Элисон, впитывая каждое слово. Рассказ о силе, испытаниях и внутреннем свете, казалось, отозвался в ней глубоким, безмолвным согласием. Она кивнула, переваривая услышанное, пальцы теребили край пушистого крыла. — Спасибо, — тихо выдохнула она. — Это... это дает о чем подумать. Она замолчала, в ее взгляде плеснулась внезапная волна неуверенности, смешанной с любопытством. Ангел заколебался, прежде чем снова заговорить, и на этот раз ее голос звучал тише, почти смущенно. — А можно спросить о любви? — попросила она, и по ее щекам разлился легкий румянец, видимый даже в призрачном свете нимба. Уголок губ Элисон дрогнул в едва уловимой улыбке. Она снова взяла колоду, движения стали плавными и уверенными. — Конечно. Давай посмотрим, что звезды прячут для твоего сердца. Она быстро вытащила одну карту, взглянула на нее, и золотые глаза вспыхнули особенным, теплым светом. — Здесь... я вижу кого-то яркого. Очень заметного. Такого, мимо кого невозможно пройти, не обернувшись, — начала она, голос снова обрел ту бархатную, завораживающую интонацию. — Сильный характер. Своенравный, даже упрямый. Человек, который знает себе цену и не позволит себя сломать. Тот, кто носит маску жесткости, может быть, даже колючести, чтобы спрятать свою уязвимость. Элисон говорила, все больше увлекаясь, ее слова лились легко и свободно, словно читая давно знакомый текст. Она не замечала, как с пугающей точностью описывает саму себя — свою гордость, свою независимость, свои защитные стены. — Но за этой броней... — ее голос смягчился, стал почти нежным, — ...скрывается преданность, способная свернуть горы. Сердце, которое не разбрасывается чувствами, но если уж полюбит... то это будет огненно, безоговорочно и навсегда. Это человек, который будет заботиться так, как никто другой — не на словах, а на деле. Чуткий, добрый, хоть и тщательно это скрывает. — Она посмотрела на Рене, ее золотые глаза сияли. — Поверь, твоему избраннику очень повезет. Его ждет нечто большее, чем просто романтика. Его ждет встреча с целой вселенной. Она умолкла, удовлетворенная своим толкованием, все еще не видя в нем собственного отражения. И тут Рене тихо, почти шепотом, проговорила, глядя прямо на нее с странной смесью нежности и решимости: — Элли... я почти уверена, что это не может быть "он". Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Она повисла в воздухе, густая и звенящая, переполненная всем, что осталось недосказанным. Свеча на тумбочке треснула. Тень от крыльев Рене на стене замерла. Золотые глаза Элисон, еще секунду назад сиявшие уверенностью, широко раскрылись. Ее взгляд застыл на лице подруги, вылавливая каждую деталь — румянец, прядь радужных волос, павшую на щеку, твердый, но мягкий взгляд. И в этот миг паззл сложился. Все ее собственные слова — «яркий», «своенравный», «преданный» — обрушились на нее с новой, ослепительной силой. Она описывала не абстрактного мужчину. Она описывала их динамику. Она описывала... себя. Для Рене. *** Девушка не нашла что ответить. Она просто смотрела, и ее обычно уверенное, демоническое выражение лица сменилось на чистое, беззащитное изумление. Маска окончательно упала, обнажив ту самую чуткую и уязвимую душу, о существовании которой она только что сама и поведала. Этот момент осознания был подобен удару молнии — беззвучному, ослепительному и прожигающему все насквозь. И в следующее же мгновение память, ясная и жестокая, обрушилась на Элисон волной, смывая остатки уверенности. Прошлый год. Вечеринка на Хэллоуин. Гулкая музыка, давка, сладкий привкус дешевого пунша на языке. Она была пьяна — не до потери сознания, но достаточно, чтобы мир стал мягким и границы стерлись. Кто-то из парней, чье лицо теперь расплылось в тумане, пытался увести её, хватая за локоть, настойчиво предлагая «проводить». И она, вместо того чтобы уйти, в последний момент резко развернулась, её пальцы впились в запястье Рене. Не сказав ни слова, она просто потащила её за собой на танцпол, прочь от чужих притязаний, в самую гущу толпы. И тогда началось это. Музыка пульсировала где-то в крови, а не в ушах. Их тела, сначала просто стоявшие рядом, начали движение. И оно сразу стало слишком откровенным. Не просто двумя подругами, дурачащимися под трек. Бедро Рене вписалось в изгиб её бедра, живот почти касался живота. Руки скользили по талии, по спине, не целясь и не останавливаясь, просто следуя за ритмом, который становился все медленнее, все интимнее, даже сквозь быструю мелодию. Каждое соприкосновение, каждое трение ткани о ткань посылало в пьяную кровь мелкие, острые разряды статического электричества. Эта гремучая сместь из алкоголя, музыки, близости и всесокрушающей атмосферы ночи вызвала в голове Элисон целое море новых, пугающих и пьянящих ощущений. Под конец танца они замерли, разгоряченные, запыхавшиеся. Музыка еще играла, но для них она умолкла. Они просто смотрели друг на друга. Грудь Рене вздымалась в такт её собственной, и между ними висело что-то тяжелое, звенящее, неназванное. Спустя пару минут, движимая импульсом, которому она тогда не могла и не хотела давать имени, Элисон наклонилась и поцеловала её. Коротко, стремительно, оставив на губах вкус пунша и чего-то совершенно нового. В тот вечер ничего больше не было. Они разошлись по комнатам, и наутро Элисон похоронила это воспоминание в самом дальнем уголке сознания, под слоем рациональности и отговорок про «было выпито». Она не вспоминала о нем. До этого самого момента. И сейчас, глядя в ясные, полные тихой надежды глаза Рене, слушая её слова «это не может быть "он"», она увидела ту самую связь. Увидела нить, протянутую от того пьяного, страстного танца через целый год — к этой тихой комнате, к этим картам, к ней самой, сидящей в костюме демона с беззащитным сердцем, которое она только что сама же не осознанно предложила. Воздух перестал поступать в легкие. Элисон не дышала. Её взгляд, все еще широко раскрытый, застыл на Рене, но видел теперь не только её, а всё — прошлое, настоящее и внезапно переписанное будущее, которое теперь лежало перед ними не в картах, а в этом звенящем молчании, полном невысказанного обета. *** Слова Рене повисли в воздухе, а затем обрушились на Элисон тихим, сокрушительным хаосом. Ее внутренний мир, выстроенный с такой тщательностью, рассыпался в прах за одно мгновение. В ушах стоял оглушительный гул, заглушавший даже потрескивание свечи. Она чувствовала, как ледяная волна прокатывается от макушки до кончиков онемевших пальцев, а следом за ней — обжигающая, стыдливая жара, заливающая щеки. Она не могла пошевелиться, не могла издать ни звука. Ее золотые глаза, широко раскрытые, были прикованы к тому месту, где только что сидела Рене, словно она могла бы увидеть в пустоте ответы на все свои внезапно перевернувшиеся вопросы. В голове проносились обрывки: бархат карт, шепот, тепло руки Рене на колоде... и тот поцелуй. Тот пьяный, стремительный поцелуй, который теперь горел на ее губах, как клеймо, как пророчество. В этом смятении она почти не заметила, как Рене мягко и бесшумно поднялась с кровати. Девушка не выглядела испуганной или рассерженной. Ее движение было спокойным, почти ритуальным — словно она давала пространство и время тому семени, что только что бросила в почву их отношений. — Мне нужно... минутку, — тихо сказала Рене, и ее голос прозвучал как эхо из другого, все еще здравого мира. Не дожидаясь ответа, она направилась к двери ванной, ее крылья мягко волочились по полу, а свет нимба выхватывал из тьмы коридора очертания раковины. Дверь закрылась негромко, без щелчка. Спустя мгновение Элисон услышала тихий, но отчетливый звук поворачивающегося крана и шелест воды. Рене действительно нуждалась прийти в себя. Она уперлась руками в прохладную керамику раковины, глядя на свое отражение в зеркале — радужные пряди, нимб, горящий над головой, как икона, и глаза, в которых плескалась не паника, а глубокая, трепетная надежда. Она знала, что бросила вызов. И она давала Элисон выбор. Именно поэтому, когда через пару минут за ее спиной скрипнула дверь и в отражении в зеркале появилась высокая, темная фигура с горящими в полумраке глазами, Рене не вздрогнула. Она не обернулась. Она лишь увидели это отражение и... позволила ему приблизиться. Она почувствовала легкое движение воздуха, услышала почти неслышный шорох ее платья. Она заметила ее с самого начала. И сейчас, закрыв кран и оставив в тишине лишь звук их дыхания, она просто ждала. Ждала, какую роль теперь выберет ее демон. *** Элисон двигалась бесшумно, ее босые ноги не издали ни звука на холодном кафеле. Она подошла достаточно близко, чтобы ощущать исходящее от Рене тепло, и мягко, но уверенно развернула ее к себе. Взгляд золотых глаз, все еще не вернувших себе привычную уверенность, зацепился не за лицо, а за белоснежные тени на щеке Рене — за размазавшиеся, осыпавшиеся частички ее ангельского обличья, похожие на растерянные звезды. Она не сказала ни слова. Ее рука, та самая, что только что с такой властью тасовала карты, поднялась и с почтительной медлительностью потянулась к лицу подруги. Ладонь, теплая и удивительно нежная для демонского образа, легла на щеку, и девушка непроизвольно прикрыла глаза, будто прикосновение было благословением или разрядом молнии. Большой палец Элисон осторожно провел по влажной коже под глазом Рене, стирая след размазавшегося макияжа и, возможно, нахлынувших чувств. Движение было до смешного практичным — попыткой «поправить» ангела, вернуть ему безупречность. Но в этой простоте был целый океан смысла. Это была просьба о прощении. Это было признание: «Я вижу твебя, и я здесь». Это было начало ответа на тот немой вопрос, что висел в воздухе. Она не убирала руку, продолжая держать ладонь на щеке, а большим пальцем выписывать невидимые узоры примирения и понимания. И в этой тишине, под шум воды в раковине и их собственное сбившееся дыхание, происходил самый важный диалог — диалог без единого слова. *** И в этот самый миг, когда ее ладонь все еще чувствовала тепло щеки Рене, а большой палец стирал следы смятения, мир за пределами их двоих исчез. Сначала — щелк. Глухой, где-то в стенах. И затем — абсолютная, густая, бархатная тьма, поглотившая все. Погасла единственная лампочка под потолком ванной, исчез отсвет свечи из комнаты. Их убежище оказалось запечатано кромешной чернотой, нарушаемой лишь... ...лишь мягким, пульсирующим свечением нимба над головой Рене. Он парил в темноте, как одинокая луна в беззвездную ночь, озаряя ее лицо, ее широкие, испуганные в первый момент глаза, и руки Элисон, все еще прикасающиеся к ней. И тогда Рене, не отводя взгляда от золотых зрачков, что теперь светились в отраженном свете, как глаза настоящего хищника, медленно потянулась рукой за спину. Ее пальцы нашли у основания крыла, среди пушистых перьев, скрытую кнопку. Раздался тихий, почти механический щелчок. И тьма отступила еще на шаг. От ее спины во все стороны разлилось нежное, теплое, перламутровое сияние. Каждое перо на огромных, мягких крыльях теперь излучало внутренний свет, очерчивая ее фигуру сверхъестественным, неземным ореолом. Она стояла в центре этого сияния, словно настоящее божество, явившееся в тесной университетской ванной, а Элисон в своем темном, впитывающем свет платье была ее темным стражем, ее тенью, ее единственной зрительницей. Они снова замерли, но теперь уже не в смятении, а в благоговейном трансе. Отключение электричества, эта случайность, стала последним ритуалом, смывающим все лишнее. Теперь в мире не было ничего, кроме них двоих, запертых в хрустальном коконе из света перьев и тишины, полной обещаний. Этот момент был слишком хрупким и слишком совершенным, чтобы длиться вечно. И Элисон, наконец, нарушила тишину, ее голос прозвучал тихим, сдавленным шепотом, полным благоговения и смятения. — Что ж... Видимо, по мою душу снизошёл настоящий ангел... Эти слова, сорвавшиеся с ее губ, были не насмешкой и не игрой. В них слышалось потрясение, даже страх. Страх перед тем, что она чувствовала, и перед тем, что могла разрушить. Рене не ответила, лишь чуть склонила голову, и свет от ее крыльев дрогнул, озаряя лицо Элисон теплым сиянием, в котором та выглядела потерянной и беззащитной. И тут в Элисон что-то надломилось. Нервы, стянутые в тугой узел все эти месяцы, лопнули. — Рене, я... — она начала, ее голос дрогнул, и она отвела руку от щеки подруги, сжав ладони в кулаки, словно пытаясь обрести в них опору. — Ты... ты мне нравишься. Очень. С того самого вечера, наверное, только я... я сама не понимала. Она заговорила быстрее, слова путались, налетая друг на друга, исповедальные и неотшлифованные. — Просто я... не умею так, как надо. Я грубая. Резкая. Я всех отталкиваю, это моя броня, и я... я не знаю, как ее снять, даже для тебя. Могу сказать что-то колючее, сделать не так, обидеть, даже не желая этого. И я так боюсь... что моя неуклюжесть и этот мой чертов характер всё испортят. Что я причиню тебе боль, сама того не желая. Она выдохнула, ее плечи опустились под тяжестью этого признания. Вся ее демоническая, уверенная поза рухнула, обнажив испуганную девушку, которая отчаянно хочет быть достойной света, падающего на нее от сияющих крыльев, но не знает, как это сделать, не поранив его и себя. И тут Рене ее остановила. Не словом, а движением. Ее рука, легкая и уверенная, мягко опустилась на талию Элисон, притягивая ее чуть ближе в сияющем ореоле крыльев. А вторая поднялась, и палец, теплый и безмятежный, коснулся ее собственных губ в жесте, просящем тишины. Это был не упрек, а ласка. Звук, похожий на шелест крыльев моли у огня. В ее глазах не было ни осуждения, ни удивления. Было лишь глубокое, бездонное понимание. Понимание, которое, казалось, проникало сквозь все слои защиты и страха прямо в самое нутро Элисон. — Я ведь вижу тебя, Элли. Настоящую. — ее голос был тихим, но абсолютно ясным, словно колокольчик в тишине. «Я вижу ту, что прячется за этой... броней. И мне нравится именно она. Вся. И твоя резкость, которая оберегает такую ранимую душу. И твое упрямство, которое помогает тебе выживать. Мне не нужно, чтобы ты становилась другой. Мне нужно, чтобы ты просто позволила себе быть рядом.» Она не убирала палец с губ, а ее другая рука чуть сильнее прижала Элисон к себе, давая почувствовать тепло сквозь ткань платья. — И перестань уже бояться, что ты что-то испортишь. Ничего нельзя испортить, если мы обе этого не захотим. Просто... дыши. Мы никуда не спешим. И в этот момент что-то в Элисон окончательно сломалось и освободилось. Напряжение ушло из плеч, и она, кажется, впервые за долгие годы позволила себе просто быть — без масок, без оправданий, без страха. Здесь, в сиянии ангельских крыльев, в тесной ванной комнате, в полной темноте, она наконец обрела то, что так яростно отрицала — свое спасение. И в этот миг в Элисон что-то щёлкнуло. Не громко, не резко, а тихо и окончательно, будто последний замок на самой тяжелой из ее дверей отперся изнутри. Все слова — и ее собственные, полные страха, и тихие, безмятежные слова Рене — слились в единый, ясный аккорд. И этот аккорд звучал как разрешение. Как приказ. Она не просто наклонилась. Она двинулась вперед, всем своим телом, заслоняя собой все пространство Рене, погружая ее в свою тень. Ее руки сами нашли свое место — одна снова прижалась к щеке, но уже не с неуверенной нежностью, а с властным трепетом, другая уперлась в прохладную плитку стены рядом с головой Рене, запирая ее в клетке из собственного желания. И прежде чем Рене успела сделать вдох, Элисон завладела ее губами. Этот поцелуй не имел ничего общего с тем, пьяным и стремительным, из прошлого. В нем не было вопроса. В нем был ответ. Ответ на все ее страхи, на все ее сомнения. Это был поцелуй-заявление, признание, обет. Он был глубоким, безраздельным и бесконечно жадным, словно она пыталась вобрать в себя весь тот свет, что исходил от Рене, и в ответ отдать всю свою тьму, чтобы они наконец смешались во что-то новое, третье, принадлежащее только им. Она чувствовала, как под ее ладонью замирает дыхание Рене, как на мгновение напрягается все ее тело, а затем безоговорочно отдается, отвечая ей той же дрожью, той же жаждой. Светящиеся крылья бессильно обвисли, а потом мягко будто обняли ее, сомкнулись за ее спиной, окончательно заключив их в сияющий кокон, где не было ни ангела, ни демона, а были только они — Элисон и Рене, и губы, говорящие на языке, которому не нужны слова. *** В животе у Элисон начало разливаться густое, сладкое тепло, парализующее волнами. Она почти не осознавала, как ладонь Рене скользнула в зияющий вырез ее платья и прижалась к обнаженной коже, а короткие, аккуратно подпиленные ногти – те самые ангельские коготки – легонько царапнули ее, проводя огненные черточки. Это прикосновение, одновременно нежное и властное, заставило ее выдохнуть стон прямо в губы Рене. Но ангел уже двигался дальше. Его губы оторвались от рта и дотянулись до ключицы, оставляя влажный, горячий след. А затем перешли на шею, и в игру вступили зубы. Острые, точные, они впивались в нежную кожу, оставляя после себя яркие, пульсирующие следы-обещания. Каждый укус был как клятва, как печать. Элисон полностью отдалась ощущениям, ее сознание плыло, мир сузился до этого сияющего кокона, до прикосновений и вкуса кожи Рене. В голове мелькнула смутная, практичная мысль о макияже, о темных разводах, и она потянулась куда-то за спину Рене, к раковине, споласкивая руки. Она хотела прикоснуться к ней чистой, без следов грима. Рене, заметив это, на мгновение замерла. Звук воды, льющейся в тишине, казался невероятно громким. И как только вода затихла, она действовала. За счет регулярных тренировок с Эндрю ее тело было сильным и послушным. Ей хватило бы сил и на большее, но сейчас все обошлось малым – одним плавным, уверенным движением. Она поменяла их местами. Ее руки обхватили талию Элисон, и та, легкая и податливая, была поднята в воздух и усажена на прохладный край раковины. Теперь Элисон сидела выше, ее золотые глаза, расширенные от возбуждения и удивления, смотрели на Рене сверху вниз. А ангел, стоя между ее раздвинутых ног, снова прижалась к телу, но уже с новой, завоеванной позиции. Раковина стала троном, а Рене – ее преданной и властной жрицей. Свет от крыльев озарял их обеих, и в этом свете не было ни капли стыда – только чистая, животная и в то же время возвышенная страсть. Руки Рене, еще мгновение назад нежные, теперь обрели уверенную, почти властную силу. Одна из них с мягким, но неоспоримым нажимом легла на живот Элисон, пригвоздив ее спиной к холодной поверхности зеркала. Контраст между прохладой стекла и жаром кожи заставил девушкк резко вдохнуть. И снова губы Рене нашли ее шею, но на этот раз их движение было не просто ласковым — оно было целеустремленным, помечающим. Короткие белые волосы Рене легонько щекотали кожу под подбородком, вызывая мурашки, которые разбегались по всему телу. Пальцы ее свободной руки медленно поползли вверх, обходя липкую основу, державшую вызывающий вырез платья. Они скользнули чуть ниже, в ту самую запретную зону между грудями, где сердце выстукивало бешеный ритм. Замедлившись, они на мгновение легли на одну, и Рене легко надавила, будто оценивая ее вес и форму, внушительный масштаб работы, которую она себе наметила. Затем, не спеша, кончики пальцев скользнули под тонкую ткань лифа. Кожа под ними была горячей и шелковистой. Элисон замерла, ее дыхание прервалось, все ее существо сосредоточилось на этом точке. И тогда пальцы Рене, якобы случайно, плавно и легко, провели прямо по соску. Элисон вздрогнула всем телом, как от удара током. Непроизвольный, сдавленный стон вырвался из ее глотки, а ее собственные пальцы впились в край раковины по бокам от бедер, пытаясь найти опору в этом головокружительном падении. Это было уже не просто возбуждение. Это была магия, колдовство, творимое руками ангела, и Элисон была его безвольной и восторженной жертвой. Рене, оценив эту мгновенную, искреннюю реакцию, поняла — ей нужно больше. Больше пространства, больше доступа, больше кожи. Ее пальцы, скользнув из-под ткани, аккуратно подцепили край липкой основы, державшей дерзкий вырез платья. Медленно, невероятно осторожно, словно снимая повязку с раны, она начала ее отклеивать. Резкий звук отрывающегося клея смешался с приглушенным, болезненным стоном Элисон — кожа под основой была нежной и чувствительной. Но стон почти сразу перерос в долгий, эйфорийный вздох, когда язык Рене, мягкий и влажный, провел по свежей красной полосе, оставшейся на коже. Это было одновременно исцелением и новым искушением. Пальцы, теперь уже свободные от преграды, вернулись на прежнее место. Они двигались с обескураживающим терпением, намеренно избегая самый чувствительный центр. Вместо этого они скользнули по ребрам, ощущая их трепетный изгиб при каждом вздохе, поводили по талии, заставляя мышцы живота непроизвольно напрягаться, и снова легли на живот. И только когда Элисон почувствовала почти невыносимую пустоту на воспаленной коже, один палец, с коротким аккуратным ноготком, вернулся. И едва ощутимо, лишь кончиком, провел по затвердевшему, сверхчувствительному шарику. В это же время вторая рука Рене легла на бедро Элисон, сжимая его сквозь ткань платья. Рене на секунду отстранилась, ее сияющие в темноте крылья отпрянули назад, и она, не отпуская взгляда, подтянула бедра девушки к самому краю раковины, ближе к себе. Теперь ее нога, твердая и уверенная, встала между чужих ног, создавая то самое, скудное, но невероятно желанное давление. Его было мучительно мало, но оно било точно в цель, заставляя Элисон бессознательно двигать бедрами в поисках большего, ее тело полностью отдалось на волю ангела, который методично, нежно и неумолимо доводил ее до края. Рене, ловя эти непроизвольные, жаждущие движения бедер, на мгновение отстранилась. Ее взгляд, тяжелый и темный в ореоле сияния, пронзил Элисон, вырывая у нее тихий, жалобный звук протеста. Но протест был коротким, потому что губы Рене вновь нашли ее — на этот раз поцелуй был глубоким, медленным, изучающим. Он был полон тихого торжества и обещания, язык скользил с властной нежностью, заставляя Элисон забыть обо всем на свете. И пока ее сознание тонуло в этом поцелуе, ладонь Рене, скользнув с бедра, медленно, но неотвратимо пробралась под край узкого платья. Пальцы, обжигающе горячие, невесомо коснулись кожи на внутренней стороне, и Элисон вздрогнула, как от удара. Это прикосновение было мучительно медленным, почти неуловимым. Кончики пальцев скользили вверх по трепетной, нежной коже, выписывая невидимые иероглифы, каждый из которых заставлял нервы петь от напряжения. Они не спешили, исследуя каждый сантиметр, каждую реакцию мускулов, каждую гусиную кожинку. Воздух, и без того густой, стал совершенно неподвижным, застыв в ожидании той точки, где это невыносимое, восхитительное путешествие наконец достигнет цели. А губы Рене все это время продолжали свое колдовство, не давая девушке закричать, запирая ее стоны в своем рте, превращая их в глухие, отчаянные вздохи. Элисон будто очнулась от транса, ощутив, как ткань платья поползла вверх, обнажая кожу. Ее сознание, затуманенное желанием, наконец прояснилось, и она осознала, что все это время была пассивной в своих ласках: лишь рука сжимала шею Рене, а пальцы другой впивались в ее короткие волосы, вызывая тихое, довольное урчание, которое вибрировало сквозь ее кожу. Она на секунду отстранилась от поцелуя, и в мягком свечении нимба увидела отражение своего безумия на лице Рене: блеск в полузакрытых глазах, учащенное дыхание и ее же собственная алая помада, размазанная по губам ангела, словно метка греха. Пока пальцы Рене продолжали свой неспешный, мучительный путь по внутренней стороне ее бедра, Элисон скользнула руками к вырезу объемной рубашки. Ее собственные пальцы дрожали, когда она медленно, одну за другой, расстегивала пуговицы. Губы следовали за движением рук, оставляя на обнажающейся коже красный, смазанный след, повторяющий путь ее пальцев. Она остановилась на ключице, провела по ней языком, чувствуя соленый вкус кожи, а затем с легким усилием втянула кожу между зубов. Рене резко вдохнула, ее пальцы на бедре Элисон непроизвольно впились в ткань. Через несколько секунд на месте укуса начал расползаться бордовый, пульсирующий след. Из ее горла вырвался низкий, сдавленный стон, больше похожий на рычание. Элисон подняла голову, ее золотые глаза с диким блеском осмотрели результат: вытянутая из-под юбки рубашка теперь свободно свисала с плеч Рене, открывая вид на подтянутое, упругое тело, оплетенное ремнями портупеи, которая удерживала величественные крылья. Но одного элемента в этой картине не хватало. Не сводя с Рене взгляда, Элисон скользнула руками за ее спину. Пальцы, казавшиеся неуклюжими от возбуждения, нашли застежку лифа. Процокали крошечные крючки, и еще одна преграда пала. В этот самый момент, когда эластичная ткань лифа окончательно расстегнулась и грудь Рене освободилась, ее собственные пальцы, скользившие под платьем Элисон, наконец добрались до цели. Через тонкий барьер мокрой от возбуждения ткани она надавила — не грубо, но твердо, — на самую чувствительную точку. Элисон вздрогнула, как от удара током. Ее тело выгнулось, а голова запрокинулась назад, ударившись о зеркало с глухим стуком. Из ее горла вырвался сдавленный, почти болезненный стон, когда волна удовольствия накрыла ее с головой. Рене наблюдала за этой реакцией с темным, сосредоточенным интересом. Она не углублялась под ткань, не ускорялась. Вместо этого отстранилась ровно настолько, чтобы начать водить подушечками пальцев по тому же месту, но теперь — легко, почти невесомо, очерчивая медленные, размашистые круги прямо поверх ткани. Это было одновременно блаженство и пытка. Каждое движение обещало новую волну наслаждения, но не давало той интенсивности, которой жаждало тело. Элисон бессознательно двигала бедрами, пытаясь усилить давление, но Рене была неумолима. Ее пальцы продолжали свой неторопливый, магический танец, заставляя каждое нервное окончание Элисон петь от напряжения, доводя ее до той грани, где любое прикосновение ощущалось как взрыв, а его отсутствие — как физическая боль. Этот новый, целенаправленный нажим заставил Элисон выгнуться еще сильнее, ее дыхание превратилось в серию коротких, быстрых вздохов. Большой палец Рене был как раскаленный металл, прожигающий ткань и плоть, медленно, неумолимо скользя вверх, к самому эпицентру ее потребности, а затем — вниз, с таким уверенным давлением, что мир поплыл перед глазами. И тогда, в самой глубине, на грани проникновения, он сделал то, что свело Элисон с ума: он едва заметно, на самый краешек, проник внутрь, подарив на миг обещание полного заполнения, и тут же отстранился, оставив мучительную, трепещущую пустоту. Прежде чем Элисон успела издать протестующий стон, рука Рене исчезла. Но лишь для того, чтобы появиться на ее боках, вцепившись в тонкую ткань белья. Хлопковый материал натянулся, впиваясь в кожу, и одним решительным движением был стянут вниз, к коленям. В этот миг окончательной обнаженности руки Элисон, искавшие опоры, впились в обнаженные плечи Рене. Ее ногти, наконец-то обретя цель, врезались в кожу, оставляя на ней длинные, красные борозды — немой, но красноречивый знак одобрения, отчаяния и полной капитуляции. Ее тело, лишенное последней преграды, трепетало в ожидании, полностью отданное на милость ангела, чьи крылья сияли в темноте, словно свидетельствуя о святости и грехе, переплетенных воедино. Рене кратко выдохнула — не от боли, а от чего-то острого и приятного, что пронзило ее в момент, когда ногти Элисон впились в ее плечи. Эта боль была еще одной нитью, связывающей их, еще одним доказательством реальности происходящего. Ее рука вернулась на место, но не спешила давать то, чего так отчаянно ждало тело под ней. Пальцы очерчивали влажные, горячие края, давили на порог, заставляя Элисон извиваться и молить беззвучно, но не проникали. Игра была мучительной и восхитительной. И когда с запекшихся, разбитых губ Элисон наконец сорвалось ее имя — не шепот, а сдавленный, хриплый крик, — Рене сжалилась. Указательный и безымянный пальцы мягко, но уверенно раздвинули нежные складки, обнажая сверхчувствительную кожу. А средний, прежде чем погрузиться, едва весомо, как перо, провел по самому эпицентру ее жажды. Это последнее, предварительное прикосновение заставило Элисон вздрогнуть всем телом. И тогда он начал свое движение внутрь. Безумно медленно. Словно преодолевая бесконечное, обжигающее сопротивление. Каждый миллиметр этого проникновения был отдельным, осознанным событием. Элисон чувствовала, как ее внутренние мышцы судорожно обвиваются вокруг него, пытаясь вобрать в себя быстрее, но Рене была неумолима. Палец скользил глубже, заполняя пустоту, растягивая, открывая, и каждый миг этого медленного вторжения был одновременно мукой и блаженством, от которого перехватывало дыхание и темнело в глазах. Она была полностью открыта, полностью уязвима и полностью принадлежала ей в этот миг. Спустя несколько бесконечных мгновений этого размеренного, пронзительного ритма, когда первый уже стал частью ее пульсации, Рене прибавила вторую ноту к этой тихой симфонии. Второй палец присоединился не резко, а с той же безумной, выверенной медлительностью. Он скользнул рядом, и Элисон почувствовала, как ее внутренности с нежным, жгучим сопротивлением поддались, приняв новый объем. Это было уже не просто проникновение, а настоящее, физическое раскрытие. Рене не ускорялась. Они двигались внутри с той же неумолимой, изучающей нежностью, выписывая невидимые спирали, находя каждую скрытую точку напряжения, чтобы растворить ее в волне наслаждения. Каждое движение было теперь полнее, глубже, насыщеннее, растягивая ее изнутри и заставляя низ живота сжиматься в тугой, огненный клубок. Воздух в ванной стоял густой и обжигающий, наполненный прерывистыми выдохами, влажным звуком кожи и тихим, одобрительным шепотом, который Рене изредка роняла ей в шею, кусая мочку уха. Элисон полностью потеряла контроль над своим телом; ее бедра сами метались в такт этому гипнотизирующему ритму, ее пальцы все глубже впивались в спину Рене, цепляясь за ремни портупеи, как за якорь в бушующем море ощущений. Мир сузился до этого сияющего кокона, до двух пар пальцев, движущихся внутри нее, и до темных, полных обожания глаз ангела, не отрывавшихся от ее лица. Это был не взрыв, а медленное, тотальное затопление. Волна накатывала из самой глубины, разливаясь по жилам жидким огнем, выжигая все мысли, все страхи, оставляя лишь слепящее, всепоглощающее ощущение падения и полета одновременно. Мышцы живота Элисон судорожно сжались, ее тело выгнулось в тихом, бессловесном крике, пальцы впились в портупею на спине Рене, а потом медленно, очень медленно пошли мурашки, и все тело обмякло, безвольно повиснув на раковине и в объятиях ангела. Она приходила в себя постепенно, как сквозь густой, сладкий туман. Первым, что осознала, было легкое, почти неуловимое движение внутри нее — пальцы Рене, осторожно и бережно выскальзывающие из ее тела. Это вызвало последнюю, прощальную судорогу наслаждения, и тихий, счастливый вздох вырвался из груди. Она открыла глаза. Сияние нимба Рене по-прежнему озаряло ее запрокинутое лицо, подсвечивая капельки пота на лбу и влажный блеск в глазах. Рене смотрела на нее с таким обожанием и нежностью, что у Элисон перехватило дыхание. — Ну что... — прошептала Рене, ее губы, все еще испачканные помадой, тронула улыбка. — Как твой ангел? Элисон медленно выпрямилась, ее тело было тяжелым и расслабленным. Она провела языком по сухим губам и, не отводя взгляда от Рене, подняла дрожащую руку, чтобы коснуться ее щеки. — Совершенен, — ее голос был хриплым, но твердым. Она позволила пальцу провести по размазанной помаде на губах Рене, как бы помечая ее снова. Потом ее взгляд упал на темные полосы от ногтей на ее плечах, и ее глаза сузились с новым, темным огоньком. *** Девушка медленно соскользнула с раковины, ноги едва держали, но она нашла опору, упершись руками в бедра Рене. Она притянула ее ближе, так что лбы почти соприкоснулись. В золотых глазах плескалась не благодарность, а хищный, голодный интерес. — Моя очередь, — выдохнула Элисон, и в этих двух словах было обещание долгой, медленной и безраздельной мести наслаждением. Ее демон проснулся, и теперь он был сыт, зол и бесконечно вдохновлен. Губы Элисон накрыли ее безжалостным, всепоглощающим поцелуем. В нем не было ни нежности, ни вопроса — лишь жажда и право. Она будто пыталась вытянуть из Рене самую душу, вобрать в себя ее тепло, ее дыхание, ее сломанные стоны. Ее рука мертвой хваткой обвила талию ангела, прижимая их тела так близко, что между ними не оставалось места даже для света, и при этом неуклонно, шаг за шагом, толкала девушку в сторону спальни. Они вплыли в зал, где свечи отбрасывали на стены гигантские, пляшущие тени. Свободная рука Элисон скользнула за спину Рене, ее пальцы, уже привыкшие к сложным застежкам, нашли ремешки портупеи. В мерцающем свете было проще — она видела, что делает. Медленно, не разрывая поцелуя, она расстегнула первые застежки, потом следующие. И затем, осторожно, словно снимая священное облачение, стянула с ее плеч небольшой, но ощутимый вес крыльев. Мягкие, светящиеся перья беззвучно шлепнулись на пол, и Рене непроизвольно вздохнула с облегчением и легкой грустью, словно лишилась части себя. Но Элисон не дала ей опомниться. Она оторвалась от ее губ, ее золотые глаза, горящие в полумраке, смотрели на теперь уже просто девушку в расстегнутой рубашке, с растрепанными радужными прядями и размазанной помадой. — Теперь ты просто... моя, — прошептала Элисон хрипло, ее пальцы вцепились в ткань рубашки на плечах Рене. — И я буду делать с тобой все, что захочу. И во взгляде не было игры. Было лишь чистое, безраздельное намерение. Нимб, последний сияющий атрибут, действительно потерялся по дороге — вероятно, в тот миг, когда ловкие пальцы Элисон вцепились в короткие радужные пряди, откидывая голову Рене назад для еще более глубокого поцелуя. Элисон подвела ее обратно к кровати, к тому самому месту, где все началось с гадания. Теперь карты и бархатная шкатулка лежали на полу, сметенные движением руки. Край матраса упруго подался под весом их тел, когда Рене мягко упала на простыни, утопая в подушках. Ее рубашка была давно расстегнута, грудь обнажена, а взгляд, полный темного ожидания, был прикован к фигуре, нависшей сверху. Элисон, казалось, не упускала ни сантиметра. Ее поцелуи, зубы, язык и ладони были везде и сразу. Она начинала с шеи, оставляя на ней новые, более темные отметины рядом со старыми, затем спускалась к ключицам, задерживаясь на них, чтобы провести языком каждую впадинку. Ее ладони скользили по бокам, чувствуя, как под ними вздрагивает кожа, затем обнимали ребра, касались низа живота, впивались в бедра. Каждое прикосновение было не просто лаской, а заявлением. Изучением. Покорением. Она словно заново создавала карту этого тела, помечая его как свою территорию — и не демона, а самой Элисон, которая наконец-то сбросила все маски и отдавалась желанию без остатка. Она прикусывала нежную кожу на внутренней стороне бедер, заставляя Рене выгибаться и тихо стонать, а затем тут же смягчала укус ласковым, успокаивающим движением языка. Не было ни дюйма, который бы не был затронут этим ритуалом поклонения и обладания. И Рене, откинувшись на подушки, с закрытыми глазами и полуоткрытым ртом, лишь глухо дышала, ее пальцы впивались в простыни, полностью отдаваясь этому потоку, этому огню, этой медленной, безжалостной и восхитительной пытке, которую учиняла над ней ее демон. Элисон сидела на коленях между ее ног, оторвавшись от влажного следа поцелуев на внутренней стороне бедра Рене. Ее золотые глаза, горящие в свете свечей, встретились с вопрошающим, затуманенным желанием взглядом подруги. — Прости, дорогая, но сегодня... немного по-другому, — ее голос был низким и спокойным, словно она делилась самой интимной тайной. Она медленно подняла руку, показывая Рене ладонь с ее же собственными, достаточно длинными и идеально подпиленными ногтями, которые всего несколько минут назад оставляли красные полосы на ее коже. Жест был одновременно предупреждением и обещанием. Потом ее пальцы потянулись к прикроватной тумбочке. Скрипнул нижний ящик. Оттуда она с почти ритуальной аккуратностью извлекла небольшой предмет темно-синего цвета, по форме напоминающий тюбик туши. Рене, чье дыхание все еще было сбитым, приподняла бровь, пытаясь осмыслить происходящее. — Элисон, тушь? Серьёзно?— в ее голосе прозвучало недоумение, смешанное с нервным смешком. — Не угадала, — уголок губ Элисон дрогнул в едва заметной улыбке. Она положила загадочный предмет рядом на простыню. Затем ее руки переместились к мини-юбке Рене. Расстегнув пуговицу, она одним плавным движением стянула ее вниз вместе с бельем, сковывавшими движения, и отбросила в сторону. Тело Рене полностью обнажилось перед ней. Предмет снова оказался в ее руке. Элисон облокотилась, прижав холодный кончик «тюбика» к ключице Рене. Та замерла, все еще с непониманием следя, как девушка водит им по ее телу — вниз по грудине, вокруг одного соска, затем другого, оставляя за собой лишь ощущение прохлады. — Нет, ну так не пойдёт, — почти про себя пробормотала Элисон, словно художник, недовольный кистью. Она снова склонилась к тумбочке и на этот раз вытащила оттуда мягкую, черную повязку для сна. Она протянула ее Рене, и в ее голосе впервые зазвучали нотки не просьбы, а мягкого, но не допускающего возражений приказа. — Надевай. Повязка в ее руке была не просто аксессуаром. Это был ключ. Ключ к тому, чтобы полностью довериться, отдать себя во власть тьмы и обещаний, скрытых в этом темно-синем предмете, природу которого Рене все еще не понимала, но уже начинала одновременно желать и бояться. Когда мягкая ткань повязки полностью поглотила свет, мир Рене сузился до звуков, запахов и тактильных ощущений. И они обрели невероятную, почти болезненную остроту. Движения Элисон были, вроде бы, теми же — уверенными, властными, — но каждое прикосновение теперь прожигало кожу, как раскаленный металл. Лишенная возможности предугадать, что будет дальше, она вся превратилась в один большой нерв, ожидающий следующего вторжения. *** И оно последовало. Холодный кончик предмета снова уперся в напряженный, и без того сверхчувствительный сосок, заставляя его сжаться в томительном ожидании. И тогда раздался тот самый щелчок — тихий, четкий, механический звук, который в полной темноте прозвучал как выстрел. В тот же миг тело Рене пронзила не волна, а сокрушительный электрический шквал. Из ее горла вырвался не стон, а гортанный, вздох смешанной с вскриком, который она сама не узнала. Глухая, пульсирующая вибрация, исходившая от предмета, не просто касалась кожи — она будто прошивала насквозь, выжигая изнутри и заставляя с бешеной скоростью вибрировать каждое мышечное волокно. Эта вибрация была настолько сильной и глубокой, что ей чудилось, будто по ее груди, животу и бедрам проступают светящиеся контуры ее собственного тела, выведенные этой невидимой, сокрушительной рукой. Она бессильно откинулась на подушки, ее пальцы вцепились в простыни, а все существо сузилось до этой одной, невыносимо яркой точки, где боль и наслаждение сливались воедино, не оставляя места для мыслей, оставляя лишь первобытное, безоговорочное ощущение. Это было больше, чем возбуждение. Это была ломка, перезагрузка, полное подчинение иному, незнакомому ритму, который диктовала Элисон. И в этой темноте не было ничего, кроме этого вибрационного гула и бездны, в которую она падала, уже не пытаясь найти дно. Это был парадокс, растянутый во времени. Сознание Рене раздвоилось: одна его часть металась в ускоренной, лихорадочной съемке, где каждая нервная вспышка была отдельным кадром, а другая — тонула в густой, тягучей амбре, где секунды растягивались в вечность. Это происходило одновременно — и до ужаса медленно, и пугающе быстро. Глухое жужжание, исходившее от вещицы, было единственной нитью, связывающей ее с реальностью. И эта нить неумолимо двигалась вниз. Оно очерчивало нижнюю дугу живота, и вибрация, отражаясь от кости таза, отзывалась глухим, пульсирующим эхом во всем ее нутре. Каждый мускул на ее пути непроизвольно напрягался и вздрагивал, не в силах противостоять этой целенаправленной пытке-блаженству. Она чувствовала, как ее кожа горит, а внутри все сжимается в тугой, огненный комок ожидания. И затем, с той же неспешной, неумолимой решимостью, вибрирующий кончик перешел — с упругой плоскости живота на самую нежную, самую чуткую территорию. Это было не просто прикосновение. Это было вторжение на клеточном уровне. Звук превратился в осязаемое ощущение — стальную, жужжащую плоть, которая водила по самым уязвимым, самым насыщенным нервными окончаниями участкам, не входя внутрь, но обещая. Обещая с такой интенсивностью, что это граничило с болью. Ее бедра бессильно затряслись, все тело изогнулось в немой мольбе, а из груди вырывались короткие, прерывичные звуки, больше похожие на всхлипы. Она была полностью разомкнута, полностью беззащитна перед этим методичным движением, которое медленно, верно и безжалостно доводило ее до той грани, где любое следующее мгновение должно было принести либо взрыв, либо потерю сознания. Время окончательно потеряло всякий смысл, распавшись на отдельные, перекошенные кадры. Вибрация, эта неумолимая, жужжащая сила, стала единственной осью, вокруг которой вращался весь мир Рене. Она уже не могла думать, не могла просить — лишь чувствовала, как каждое нервное окончание в ее теле кричит в унисон с этим гулом, требуя завершения. И Элисон, словно услышав эту беззвучную мольбу, наконец сжалилась. Вибрирующий кончик, все это время выписывавший адские круги по самой ее сути, внезапно исчез. Прежде чем Рене успела осознать пустоту, на смену ему пришло нечто иное. Горячее. Твердое. Настоящее. Элисон заменила бездушную вибрацию на плоть и кровь. Ее язык, влажный и невероятно точный, коснулся того же места, но теперь с совсем иным намерением — не мучить, а поглотить. Это был не просто жест; это было причастие. Губы сомкнулись вокруг сверхчувствительного бугорка, а язык закружился в стремительном, безостановочном танце, который не оставлял места ни для чего, кроме нарастающего цунами. Рене взвыла. Ее тело вздернулось, выгнувшись так, что спина оторвалась от матраса. Ее пальцы, искавшие точку опоры, впились в волосы Элисон, не пытаясь оттолкнуть, а лишь пытаясь удержаться в этом шторме. Повязка на глазах стала не барьером, а союзником, усиливающим каждое ощущение, каждую вспышку за закрытыми веками. А потом ее мир рухнул. Не взрывом, а обвалом. Волна за волной, все сокрушительнее и глубже, пока она не почувствовала, как ее собственное сознание распадается на миллиард сверкающих осколков наслаждения. Ее крик застрял в горле, превратившись в долгий, беззвучный стон, а тело бессильно обмякло в объятиях Элисон, сотрясаемое продолжительными, пронзительными конвульсиями. Она лежала, полностью опустошенная, едва дыша, чувствуя, как Элисон медленно, с невыразимой нежностью, отрывается от нее, оставляя на влажной коже последний, ласковый поцелуй. Тишину нарушал только прерывистый, хриплый лай ее собственного дыхания. Пальцы Элисон осторожно коснулись завязок повязки. — Готова увидеть? — ее голос был тихим и хриплым, но в нем слышалась улыбка. Повязка исчезла. Не резко, а мягко и беззвучно, словно ее и не было. Свет, пусть и приглушенный — от одинокой свечи на тумбочке и отзвуков уличных фонарей в окне, — обрушился на ее зрачки, заставив щуриться. Но это не было больно. Это было похоже на рождение. И первое, что она увидела, — это лицо Элисон. Оно парило в сантиметрах от нее, залитое мягким золотым сиянием. Растрепанные белокурые волосы образовывали хаотичный ореол, а золотые линзы, казалось, поглотили весь свет комнаты и теперь излучали его обратно — но уже не колючим, демоническим блеском, а теплым, глубоким, почти невыносимо нежным сиянием. Ее губы были размазаны, с них на подбородок Рене стекла алая полоска, как след давно забытой войны, которая только что закончилась полной капитуляцией. И в этих глазах не было ни торжества, ни властности. Было лишь бездонное, тихое удивление. Удивление от того, что она видела, и, возможно, от того, что чувствовала сама. Рене медленно подняла дрожащую руку. Ее пальцы, все еще слабые от пережитого потрясения, коснулись щеки Элисон, провели по ее скуле, смазав и без того размазанную помаду. — Элли... — ее голос был хриплым шепотом, едва слышным. Элисон наклонилась, прильнув лбом к ее лбу. Ее дыхание было теплым и ровным. — Ты... — она сделала паузу, словно подбирая единственно верное слово, и нашла его: —...вся светишься. И это была правда. Кожа Рене, влажная от пота, сияла в полумраке, а в широких, ясных глазах плескалось такое безмятежное, полное довольство, что, казалось, оно могло бы осветить всю комнату и без свечей. Она потянулась к ней, и их губы встретились снова. Но на этот раз поцелуй был другим — медленным, глубоким, бесконечно легким. Когда они наконец разомкнулись, Элисон, не отрываясь от нее взглядом, прошептала то, что, возможно, ждало своего часа весь их вечер — Ангелочек.