Урок поцелуев

Воздух в гостиной был густым от звуков старого пианино и напряжения, которое Остин чувствовал кожей. Элли, развалившись на табурете рядом, сосредоточенно хмурила лоб, пытаясь подобрать аккорд. На её коленях лежал раскрытый песенник, его страницы шелестели при каждом её движении. А Остин сгорал. Его мозг отказывался обрабатывать музыку. Весь его мир сузился до того чертовски короткого кусочка ткани, который Элли называла юбкой, и до её ног, которые она небрежно покачивала в такт несуществующему ритму. Просто сосредоточься на нотах, — судорожно приказывал он себе. Чтобы хоть как-то отвлечься, он протянул руку и указательным пальцем начал водить по строчкам в песеннике, лежавшем на её коленях. Он делал вид, что следит за текстом, мыча что-то невразумительное о рифме. Палец скользил по шершавой бумаге, подчёркивая строчку за строчкой. Это был его якорь, попытка хоть как-то удержаться в реальности. Элли в это время нахмурилась и, откинув чёлку, с размаху ткнула в клавиши. Раздался фальшивый, дребезжащий аккорд. — Чёрт! — выругалась она. — Никак не поймать этот переход. Остин лишь кивнул, его палец продолжал своё медленное, гипнотическое движение. Он был так поглощён борьбой с собственными мыслями, что не заметил, как край песенника закончился. Его палец, по инерции, плавно съехал с шершавой бумаги на гладкую, теплую кожу её бедра. Он даже не сразу осознал это. Граница между бумагой и кожей оказалась размытой. Он водил по ней с той же задумчивой сосредоточенностью, будто все ещё следил за строчками песни. Это была всего лишь полоска кожи в палец шириной, но ощущение было настолько огненным, что он чуть не дёрнулся. Он замер. Его палец лежал на её ноге, и желания убирать его не было абсолютно. Элли тоже застыла. Её пальцы зависли над клавишами. Фальшивый аккорд будто всё ещё висел в воздухе, сменившись оглушительной тишиной. Она медленно перевела взгляд с клавиш на свою ногу, на его руку, на его палец, который лежал там, где ему быть не следовало. — Остин... — тихо произнесла она, и в её голосе не было гнева. Была лишь лёгкая дрожь и тонущее в ней недоумение. Остин поднял на неё глаза. Его собственные уши горели. Он видел, как алеют её щёки, как учащённо вздымается её грудь. — Прости, — прохрипел он, не двигаясь с места. — Я... песенник. — Ага, — выдохнула она, не отводя взгляда. — Песенник. Она не оттолкнула его. Не засмеялась. Она просто сидела, позволяя его пальцу лежать на своей коже, и это молчаливое разрешение было пьянящим и пугающим одновременно. Его палец будто прилип, и всё, о чём он мог думать, — это о том, как мягка её кожа, и о том, что сейчас произойдёт дальше.