Падение в Бездну Аэтрии

Предысловие.

********

Юки проснулась в аду. Не в метафорическом, а в самом настоящем - на дне мира Аэтрия, среди мусора и отбросов. Её единственный шанс на выживание - воля жестокой и циничной Серены Локвуд, смотрящей на неё как на обузу, странную находку и... свою собственность. Но в этом мире даже милость имеет свою цену. _________________________________________ Сознание возвращалось волнами, каждая из которых приносила с собой новый слой боли. Тупая, выворачивающая боль во всём теле, будто по мне проехался грузовик, а потом развернулся и повторил это действие, чтобы уж наверняка. Я лежала на чём-то твёрдом и неумолимо холодном, впитывая в себя ледяной сырой холод камня. Сквозь сомкнутые веки пробивался назойливый, мерцающий свет, и где-то вдали слышался настойчивый, чуждый гул. Это не мой диван. И не моя комната. И этот запах… Мысль пробивалась сквозь туман, медленная и тяжёлая. Я заставила себя открыть глаза и несколько секунд просто лежала, не в силах осмыслить открывшуюся картину. Надо мной было не небо, а блёклое, зеленовато-серое марево, уродливо растянутое между скалами. По нему плыли два солнца — одно большее, жёлтое и ядовитое, другое — меньшее, с синеватым, болезненным отливом. Их спутанные тени создавали жутковатую, нереальную картину. Воздух был густым, тяжёлым для лёгких и пах озоном после грозы, влажным камнем и чем-то сладковато-гнилостным, отчего в горле тут же вставал ком и начинало мутить. Я попыталась приподняться, и тело ответило пронзительной болью в рёбрах и коленях. Подо мной оказалась не земля, а груда мусора — странного, незнакомого: обломки механизмов со светящимися изнутри зелёным глазом жилами, обрывки пергамента, испещрённые витиеватыми символами, кости существ, которых я не могла опознать. Вся эта куча слабо пульсировала зловещим светом, отбрасывая призрачные блики на окружающие скалы. Так. Ладно. Это не сон. Сны так не пахнут. Паника накатила внезапно, сжимая горло и заставляя сердце бешено колотиться где-то в висках. Я судорожно ощупала себя. На мне была моя пижама — мягкая, серая, с нелепым рисунком спящего кота, теперь порванная в нескольких местах и пропитанная липкой, дурно пахнущей грязью. Рука инстинктивно полезла в карман, и пальцы наткнулись на холодный, знакомый прямоугольник. Телефон. С треснутым, потемневшим экраном, безжизненный. Последняя ниточка, связывающая с прошлой жизнью, оборвалась. Ну, по крайней мере, Wi-Fi здесь точно не ловит. Собрав всю свою волю в кулак, я поднялась на ноги, подавив стон. Ноги дрожали, подкашивались, в левом колене пульсировала огненная боль — я разбила его при падении. Тёплая кровь медленно сочилась из-под порванной ткани, смешиваясь с грязью. Я стояла в глубоком каменном ущелье, буквально заваленном техногенным хламом. Кривые, покосившиеся лачуги из глины и ржавых листов металла вросли в скалы, словно болезненные наросты. Улица была немощёной, ухабистой, покрытой чем-то тёмным и влажным. Воздух гудел, вибрировал от чужих, гортанных голосов, доносящихся из глубины этого каменного мешка. И тогда я подняла голову. И увидела их. Острова. Они парили в небе ярусами, десятки, сотни, пронзая блёклое марево. Одни — огромные, с виднеющимися силуэтами городов и замков, укутанные в сияющие, неестественные дымки. Другие — меньше, похожие на оплавленные, мёртвые скалы. А самый верхний, почти невидимый в вышине, венчал ослепительный, подобный игле, Солнечный Шпиль, от которого исходил весь этот жутковатый свет. Леденящая душу ясность обрушилась на меня, сбивая с ног сильнее любой боли. Я не просто далеко от дома. Я в другом мире. На его самом дне. В его помойном ведре. Юки. Моё имя — Юки. И, кажется, я только что подписала себе смертный приговор. Или что-то похуже. Мой слух, напрягаясь, выхватывал из общего гула отдельные звуки, пытаясь найти в них хоть какую-то опору: грубый, пьяный хохот из здания с покосившейся вывеской в виде треснутой кружки, монотонное, утробное постукивание молотка из зияющей пустотой двери мастерской, соблазнительный, манящий запах жареной лепёшки, доносящийся откуда-то из-за угла. И самый тревожный, чёткий и ясный звук — тяжёлые, размеренные, уверенные шаги, приближающиеся по переулку. В них слышалась неспешная, хищная мощь, не оставляющая сомнений в том, кто здесь хозяин. Пока я стояла в столбняке, пытаясь сообразить, что делать, из-за угла появилась она. Женщина. Её рост был под два метра, а мускулистое, перекаченное тело в протертой до дыр кожаной броне, покрытой потёртостями и пятнами не то крови, не то ржавчины, казалось, было высечено из единого куска гранита. Через плечо она несла окровавленную, свежую тушу существа, напоминавшего помесь кабана и ящерицы, с короткими лапами и толстой, покрытой броней шеей. Коротко стриженные волосы отливали тусклым платиновым цветом, а лицо, испещрённое сетью мелких шрамов, с одним особенно заметным, грубым рубцом через правую бровь и щёку, обрамляли холодные, стальные, без единой искорки тепла глаза. В них не было ни любопытства, ни сочувствия — лишь мгновенная, уничижительная оценка и глухое раздражение, как при виде очередного препятствия на своём пути. Она уже почти прошла мимо, но мой тихий, сдавленный всхлип от боли, кажется, достиг её ушей. Она остановилась, не оборачиваясь, её спина, широкая и напряжённая, была обращена ко мне. - Убирайся с улицы, пока тебя не подобрали мусорщики или не прибрали к рукам работорговцы. Или тебе нравится вид собственной крови? Её голос был низким, хриплым, пропитанным дымом и какой-то внутренней горечью, и он резал воздух, как затупленная пила. Это не было предложением помощи. Это было холодным, безразличным предупреждением, полным откровенного презрения ко всему, что её окружало, и ко мне в частности. «Работорговцы?» — мысль прозвучала глухо, отстранённо. В моём прежнем мире это слово существовало лишь на страницах учебников истории. Но тон, каменная интонация незнакомки не оставляли сомнений в его жуткой актуальности здесь и сейчас. — Какое… рабство? — мой собственный голос прозвучал слабо, сипло и предательски дрогнул, выдав весь мой животный страх. — И что это за… существо? Женщина замерла на месте. Её могучие плечи медленно, почти лениво развернулись, и тот стальной, бездонный взгляд снова утяжелил воздух вокруг меня, словно сделал его плотнее. — Какое рабство? — она повторила мои слова с таким ядовитым, обжигающим сарказмом, что я почувствовала жар в щеках и желание провалиться сквозь землю. — То, что забирает таких как ты — мягких, глупых, беспомощных и никому не нужных — и превращает в говорящий скот для рудников, борделей или кровавых арен. Какое ещё рабство? Она с силой, с отвращением швырнула окровавленную тушу к своим ногам. От неё пахло медью, звериным потом и сырой, дикой плотью. Запах ударил в нос, и меня снова затошнило. — А это «существо» — роющий крапник. Чуть не отгрыз мне ногу, пока я добывала для гильдии хоть что-то ценное. Твои проблемы меня не волнуют. Убирайся. Сгинь. Но её взгляд, аналитический, сканирующий и безжалостно холодный, задержался на мне дольше, чем требовалось для того, чтобы просто отчитать. Она видела не просто испуг. Она видела полное, абсолютное, оглушающее непонимание в моих глазах. Незнание не только местных ужасов, но и самых базовых, фундаментальных вещей этого мира. Она резко, как пантера, наклонилась, и её лицо, испещрённое шрамами, оказалось в сантиметрах от моего. Я почувствовала запах её кожи — едкий запах пота, въевшейся каменной пыли, дыма и чего-то ещё — металлического, острого, опасного. — Ты… откуда ты? — её вопрос прозвучал тише, но от этого лишь опаснее, интимнее, словно мы стали соучастниками какого-то страшного секрета. — Твоя речь… странная. Слишком правильная. Одежда… Никто здесь так не ходит. Ты не отсюда. Ты даже не понимаешь, где находишься. Испуганно съёжившись, я отступила на шаг, чуть не споткнувшись о торчащий из земли ржавый прут. Я молчала, вслушиваясь в её слова, пытаясь уловить акцент, найти знакомые обороты. Язык был моим родным, но манера речи, построение фраз… здесь всё было иным, более грубым, угловатым. Как? Почему я её понимаю? — Я… просто издалека, да… — выдавила я наконец, понимая, насколько жалко, глупо и неубедительно это звучит. — «Издалека»? — она фыркнула, и её губы искривились в короткой, безрадостной усмешке. — Дальше Нижнего Удела уже некуда падать. Разве что в пропасть. Там уже никто не спрашивает, откуда ты. Её взгляд скользнул по моей дрожащей от холода и страха фигурке, по кровоточащему, распухшему колену. Её лицо снова исказилось гримасой раздражения, на этот раз направленной, показалось, на саму себя, на свою собственную слабость. С резким, недовольным, почти рычащим вздохом она наклонилась, одним резким движением длинного ножа, висевшего у её пояса, отрубила от туши крапника большой, ещё дымящийся паром кусок мяса и швырнула его к моим ногам. Он упал в чёрную, вонючую грязь с тяжёлым, влажным шлепком, забрызгав мне пижаму тёмными каплями. — Вот. Если хочешь жить — найди, где это сварить. И найди, где спрятаться до ночи. Ночью здесь выходят на охоту не только работорговцы. Удачи. Если тебе вообще везёт. Она уже поворачивалась, чтобы уйти, её плащ взметнулся, вздымая тучи едкой пыли, но на последний момент она обернулась, и её взгляд, тяжёлый и пронзительный, снова впился в меня. — И смени эту… тряпку. — она коротко, с презрением ткнула пальцем в мою пижаму. — Здесь по таким, как ты, сразу видно — лёгкая, беспомощная добыча. Следующий, кто тебя встретит, может оказаться не таким… терпеливым, как я. С этими словами она наконец ушла, её мощные, уверенные шаги быстро удалялись, растворяясь в полумраке переулка. Я осталась стоять одна посреди улицы, с куском окровавленной, грязной плоти у ног, с нарастающим, сковывающим холодом внутри и гнетущим, всепоглощающим осознанием, что каждое произнесённое ею слово — не метафора, не преувеличение, а чистая, беспримесная правда этого ужасного, чужого места. Я посмотрела на этот кусок мяса, на сгустки запёкшейся крови, на прилипшую к нему грязь, и меня затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Я всегда, с самого детства, брезговала сырым мясом, даже аккуратно упакованное в супермаркете оно вызывало у меня лёгкое отвращение, а тут… это существо… оно только что было живым, его убили, и теперь его плоть лежит здесь, как нелепый и жуткий подарок судьбы. Нет. Нет, я не могу. Я не смогу это есть, даже если умру с голоду. Это противно. Моя реакция, моё бледное, искажённое гримасой отвращения лицо и инстинктивный отскок прочь не остались незамеченными. Из зияющего пустотой проёма двери мастерской донёсся грубый, издевательский хохот. — Эй, смотри-ка! — крикнул коренастый, весь в саже и поте кузнец, вытирая жирные руки о грязный, промасленный фартук. — Принцессу воротит от свежей дичи! Видать, прямиком с самых Верхних Уделов свалилась, изнеженная стерва! Из глубокой тени возле злополучной таверны с треснутой кружкой медленно, словно появившись из ниоткуда, вышли двое. Первый — высокий, тощий, с лицом, покрытым оспинами и нездоровой землистой бледностью, и маленькими, жадными, бегающими глазками-бусинками. Второй — его полная противоположность: коренастый, с бычьей шеей, покрытой татуировками, и тупой, самоуверенной ухмылкой на широком лице. Их одежда представляла собой лоскуты грязной, засаленной кожи и грубой ткани, а на потёртых поясах висело убогое, но оттого не менее смертоносное оружие — зазубренные ножи и кастеты с вбитыми в них гвоздями. Они смотрели на меня не как на человека, а с откровенным, меркантильным интересом, словно оценивали товар на аукционе. — Новенькая, — констатировал тощий, лениво почесывая густую щетину на впалых щеках. — И правда, мягкая с виду. Чистенькая. Думаешь, за неё на Верхних дадут хоть что-то? — Если не сдохнет по дороге от страха или голода, — буркнул коренастый, его маленькие глазки скользили по мне, оценивая товарный вид. — Руки-ноги целы, вроде. Ходить может. Для рудников или утех в самый раз. Они не спеша, с убийственной неспешностью начали приближаться, расходясь полукругом, чтобы отрезать мне все пути к отступлению. Я инстинктивно отступила, натыкаясь спиной на шершавую, холодную стену лачуги. Пути к отступлению не было. Тело сковывал парализующий, животный страх, ноги стали ватными, а в груди замер ледяной ком. Вот и всё. Конец пути. Даже не продержалась и дня. Тощий, с лицом, искажённым ложной, слащавой улыбкой, протянул ко мне свою костлявую, грязную руку с обломанными ногтями, не чтобы схватить, а как бы для «помощи», для «поддержки». — Не бойся, девочка, мы тебе поможем, — просипел он, и его голос звучал как скрип ржавых петель. — У нас тут для таких потерянных, как ты… приют найдётся. Хороший, тёплый. Будешь с нами, под защитой. Слово «приют», произнесённое этим существом после всего услышанного, прозвучало как окончательный, бесповоротный смертный приговор. Адреналин ударил в голову, сжимая виски. Следующее моё действие было чисто инстинктивным, рождённым глубинным, первобытным страхом. Я резко, с неожиданной для самой себя ловкостью, увернулась от его протянутой руки и, не раздумывая, не глядя по сторонам, пустилась наутёк. Я бежала. Бежала, не разбирая дороги, сворачивая в первые попавшиеся зловонные, тёмные переулки, заваленные костями и ржавым железом. Я бежала, спотыкаясь о булыжники и скользя по чему-то липкому, не оборачиваясь. Дышать становилось невыносимо больно, в боку заколол стальной кинжал, но я не останавливалась, не замедляла шаг. Я слышала за спиной их хриплые, полные злобы крики и тяжёлое, прерывистое дыхание. Они не бежали за мной сломя голову — они знали эти трущобы как свои пять пальцев и были уверены, что добыча им не уйдёт. Я бежала, пока в лёгких не начало гореть огнём, а зрение не помутнело от недостатка кислорода. Я споткнулась о полузасыпанное землёй ржавое ведро и с размаху, с глухим стуком, упала в глубокую лужу мутной, отвратительно пахнущей жидкости, от которой тут же запершило в горле. Отдышаться, откашляться было невозможно. Я забилась в настоящий тупик — глухую, узкую нишу между двумя глиняными стенами, заваленную битым камнем и побелевшими от времени костями. Конец. Больше бежать некуда. Всё. Из-за угла, словно два призрака, не спеша, выплыли те двое. Они шли, улыбаясь, уверенные в своей победе. Тощий снова сплюнул, и слюна тёмным пятном легла на камень. — Ну что, побегала, принцесса? — его голос снова зазвучал слащаво и ядовито. — Насмотрелась на местные достопримечательности? Теперь, надеюсь, пойдёшь с нами по-хорошему? Насильно-то некрасиво. Он снова протянул ко мне свою костлявую, грязную лапу, и в этот самый момент, из-за его спины, из самой тени, куда, казалось, нельзя было вместиться и муравью, раздался ледяной, абсолютно спокойный, знакомый до мурашек голос. — Отстаньте от моего мусора. Она стояла там, где только что был пустой переулок. Не запыхавшись. Не взволнованно. Её стальные глаза были холодны, неподвижны и смотрели на бандитов так, словно те были не людьми, а надоедливыми насекомыми, которые вот-вот будут раздавлены. Тот, что с оспинами, резко, с неестественной для его тщедушного тела скоростью, обернулся. Увидев её, он побледнел так, что его лицо стало цвета грязного пепла, а наглая, самодовольная ухмылка мгновенно сменилась паническим, животным страхом. — Локвуд… — его голос сорвался на шепот. — Мы… мы не знали, что она твоя… Мы бы никогда… — Теперь знаете, — она не повышала голос, но её тихий, ровный тон, полный абсолютной, неоспоримой власти, заставил их обоих инстинктивно отступить на шаг, будто от удара током. — Исчезните. Пока я не решила оставить ваши кишки украшением для этого тупика. Они хоть какую-то краску внесут в этот унылый пейзаж. Бандиты, не говоря больше ни слова, пятясь, а затем развернувшись, пустились наутёк с такой скоростью, словно за ними гнался сам дьявол. Она медленно повернула свой взгляд на меня. Я сидела в вонючей луже, вся промокшая насквозь, дрожащая крупной дрожью от холода, страха и выброса адреналина, с грязными следами на лице и слипшимися волосами. Я была воплощением жалости, крахом и поражением. Она смотрела на меня несколько долгих, тягучих секунд. Её лицо не выражало ровным счётом ничего, кроме глубокого, почти физиологического раздражения, усталости от необходимости разгребать последствия чужой глупости. — Встань, — бросила она наконец, и в её голосе не прозвучало ни капли ободрения. — И вытрись. Ты выглядишь отвратительно. И воняешь, как сточная канава. Она не предлагала руку помощи. Она не выражала сочувствия. Она просто ждала, скрестив мощные руки на груди, всем своим видом, каждой чёрточкой лица показывая, какую непосильную обузу я для неё представляю. Но неоспоримый факт оставался фактом: она только что спасла меня. Второй раз за сегодня. И теперь я целиком и полностью зависела от её воли. Собрав последние остатки воли и гордости, я с трудом поднялась на дрожащие ноги и попыталась стряхнуть с себя липкую, зловонную жижу. — Спасибо… — прошептала я, чувствуя, насколько эти слова здесь, в этой вонючей яме, звучали нелепо, жалко и неуместно. — За помощь… Её взгляд оставался твёрдым, как скала, и холодным, как лёд в глубине пещеры. — Благодарность здесь — непозволительная роскошь, — её голос резал воздух, точный, безжалостный и лишённый всяких эмоций, как удар отточенного скальпеля. — Её не на что обменять. Не на еду, не на кров, не на безопасность. Запомни это. Здесь всё имеет свою цену, кроме пустых слов. Она сделала резкий, раздражённый шаг вперёд, и я невольно, по-прежнему испуганная, прижалась к шершавой стене сильнее. — Ты не можешь смотреть на сырое мясо. Не можешь защитить себя от самых жалких отбросов. Твоя одежда кричит о том, что ты — лёгкая, беспомощная добыча. — Она перечисляла это не как обвинение, а как констатацию смертного приговора, как диагноз неизлечимой болезни. — В Нижнем Уделе это приговор. Медленный, мучительный и крайне неприятный. Её взгляд, тяжёлый и пронизывающий, на секунду задержался на моём лице, на моих глазах, в которых, я знала, плескались лишь испуг, отчаяние и полное непонимание происходящего. — У меня нет ни времени, ни желания нянчиться с потерявшимися, неадаптированными щенками, — она говорила это со своим обычным, привычным раздражением, но в нём, показалось мне, проскальзывала капля усталости, глубокая, застарелая усталость от всего этого мира. — Но выбросить тебя обратно на улицу после того, как я уже потратила силы, чтобы отогнать от тебя местных шакалов… это нерационально. Это пустая, бессмысленная трата усилий. А я не привыкла тратить силы впустую. Она резко, почти отрывисто развернулась, её плащ взметнулся, вздымая целые тучи едкой, серой пыли. — Идём. Если отстанешь или потеряешься — это будут твои проблемы. Последние в твоей жизни. Это не было приглашением. Это был приказ, не терпящий возражений. И он не оставлял мне никакого выбора. Она не оглядывалась, не проверяла, следую ли я за ней. Она просто шла, её мощная, широкая спина в потёртой броне была единственным ориентиром, единственной точкой опоры в этом абсолютно чужом, враждебном и безумном мире. Её укрытие, каким бы оно ни было, сейчас представлялось моим единственным, призрачным шансом пережить следующую ночь. Мы шли. Я, спотыкаясь, плелась за ней, стараясь не отставать, не сводя глаз с её спины. Мы миновали зловонную, дымящуюся кучу какого-то техногенного хлама, от которого пахло палёной пластмассой и кислым химикатом. Прошли мимо тёмного, низкого прохода в скале, откуда доносился непрерывный, тоскливый скрежет и приглушённые, полные боли вопли, от которых кровь стыла в жилах. Что там? Кто там? Лучше не знать. И тут, в полной тишине, под рокот этого жуткого места, до меня вдруг дошло. У меня же есть телефон! Пусть мёртвый, разбитый, но… это же технология! Артефакт! Возможно, он что-то стоит в этом мире? Это моя единственная ценность, последнее, что у меня осталось от прошлой жизни. Может… может, это как-то поможет мне расплатиться с ней? Снять с себя этот давящий груз неоплатного долга? Сердце забилось чаще, в груди зародилась слабая, наивная надежда. Я, запинаясь, шагнула быстрее, доставая из кармана холодный, безжизненный прямоугольник. — Послушайте… мисс Локвуд… — начала я, нервно сглатывая. — У меня… у меня есть кое-что. Возможно, это чего-то стоит. Я хочу отдать это вам. В знак… в знак благодарности. — Я протянула ей телефон на раскрытой, дрожащей ладони. Она даже не остановилась. Не замедлила шаг. Её рука, быстрая, как молния, мелькнула в воздухе, и следующий момент я почувствовала резкую боль в запястье — она с силой шлёпнула меня по руке, и телефон вылетел из ослабевших пальцев, с глухим, финальным треском разбившись о острый выступ скалы. Осколки стекла и пластика брызнули во все стороны. — Не тащи в моё жилище хлам, — её голос прозвучал плоским, безразличным тоном, без тени злости или раздражения. Просто констатация. — Здесь это — пыль. Никому не нужная пыль. Не трать моё время на ерунду. Надежда внутри меня погасла так же быстро, как и возникла. Я молча, с опущенной головой, побрела за ней дальше, смотря под ноги, чтобы не наступить на осколки своего прошлого. Наконец мы остановились у ничем не примечательного, грубого деревянного щита, вмонтированного в каменный выступ. Он выглядел ненадёжным, но незнакомка без лишних усилий отодвинула его в сторону, жестом ведя меня внутрь. Мы вошли в землянку. Воздух внутри был спёртым, но другим — пахло дымом, кожей и сушёными травами. Убежище, вырубленное в скале, было устроено с суровой, безжалостной практичностью. Каменный пол, ничем не покрытый. Грубо сколоченные ящики с инструментами и деталями. Бочка с водой. И в центре — массивный деревянный ящик, который служил одновременно и столом, и стулом, и, судя по всему, местом для сна. Никакой кровати. В углу лежала одна-единственная потрёпанная шкура. Я замерла у входа, боясь сделать лишний шаг. В голове вертелись обрывки мыслей: «Где я? Что это за место? Она сказала «инвестиция»... Что это значит?» Локвуд с силой поставила свой топор у входа. Её взгляд скользнул по моей застывшей фигуре. —Стоишь как вкопанная. Иди, садись. Твой труп мне не нужен, а с голоду сдохнешь — зря время потрачу. Она достала из ящика сморщенный корнеплод и бросила его на ящик-стол. —Ешь. Это каменная груша. Не отравишься. Я медленно подошла и взяла его. «Каменная груша... Название говорящее. Выглядит как старая картошка, которую забыли в погребе на год». — Спасибо... — прошептала я, неуверенно повертев в руках твёрдый корнеплод. —Что это? — рискнула я спросить. Девушка, снимая наручи, бросила на меня короткий взгляд. —Еда. Единственное, что гарантированно не ядовито в этой дыре. Хочешь выжить — ешь что дают. Я заставила себя откусить. На вкус он оказался таким же безрадостным, как и выглядел — безвкусным, слегка землянистым, жевать было практически нечего. — Ты теперь моя находка. Моя инвестиция, — констатировала она, её голос был ровным и лишённым эмоций. — Инвестиции имён не имеют. И не заслуживают знать моё. Поняла? Я молча кивнула, чувствуя, как крошки царапают горло. «Инвестиция... Значит, я что-то вроде вещи?» Она достала свёрток грубой ткани и простую поношенную одежду из плотного полотна. —Вот. Вытрись и переоденься. Твоя тряпка кричит о том, что ты добыча. Я взяла вещи и замешкалась, инстинктивно стесняясь. «Раздеваться тут? При ней?» Она фыркнула, заметив мою нерешительность. —Стесняешься? Успокойся. Смотреть на тебя нечего. Кости да кожа. Раздевайся и переодевайся, пока не передумала и не выбросила тебя обратно. Я, повернувшись к стене, поспешно стянула грязную пижаму, вытерлась жёсткой тканью и натянула предложенную одежду. Она висела на мне мешком, но была чистой. «Хотя бы это. Сухая и чистая одежда... Маленькие радости в аду». — Спи, — она указала на шкуру в углу. — Там. Сама же она устроилась на своём ящике. Я побрела в угол, свернулась калачиком на жёсткой шкуре и закрыла глаза. Физическое истощение взяло верх. Последнее, что я услышала, был ритмичный скрежет точильного камня. Что ж, ангел-хранитель с манерами грузчика. Похоже, это мой новый дом. _____________________ МЫСЛИ СЕРЕНЫ. Тишина. Та самая, за которую я плачу своим комфортом, своим временем, своими силами. Её нарушало лишь одно — прерывистое, неглубокое дыхание из угла. И скрежет. Ритмичный, успокаивающий скрежет стали о камень. Нашла. Снова. Чёрт бы побрал этот день и мою собственную, никчемную слабость. Эта девочка. Упавшая с неба, словно непогодой принесённая. Чистая кожа, без единого шрама, без отметин жизни и борьбы. Растерянные глаза цвета дождливого неба, в которых читался не просто испуг, а полная, абсолютная потерянность. Ходячая, дышащая обуза. И всё же. Всё же я привела её сюда. Потратила своё время. Свои ресурсы. Свой авторитет, чтобы отогнать тупоголовых шакалов. Инвестиция, — попыталась снова, в который раз, убедить саму себя, заталкивая внутрь голос разума. Странная находка. Возможно, в её странности есть какая-то ценность. Пока не вижу. Но возможно. Но это была наглая, насквозь лживая ложь, и я знала это. Я видела в её глазах не просто страх новичка. Я видела ту самую, глубинную, всепоглощающую потерянность, что разъедает душу изнутри, пока не превратит в пустую, безвольную оболочку. Ту, что я сама когда-то знала слишком хорошо, в первые дни после… после всего. И этот проклятый, ненавистный внутренний голос, что я так и не смогла задавить за все эти годы, прошептал на ушко: «Помоги. Не бросай. Ты не можешь пройти мимо». Я ненавидела эту слабость в себе. Эта самая слабость когда-то уже стоила мне всего. Цены, которую я до сих пор отрабатываю, будучи прикованной долгом к Келлаху, как пёс на цепи. А теперь. Теперь у меня на шее висит ещё одна проблема. Ещё одна головная боль. Хрупкая, абсолютно беззащитная, с глазами, в которых плещется чужой, нездешний ужас. Я с силой, с яростью провела точильным камнем по лезвию, и металл отозвается коротким, звенящим протестом. «Моя инвестиция»,— снова, с большей, почти отчаянной твёрдостью, повторила я про себя, вбивая это в собственное сознание. «Мой актив. Моя собственность». Я позволила ей жить. Дала кров над головой. Дала еду, какую есть. Этого более чем достаточно. Если завтра она не проявит себя, не покажет хотя бы крупицу того потенциала, той воли к жизни, что оправдает мои затраты… тогда я избавлюсь от неё. Быстро. Хладнокровно. Эффективно. Как от любого другого невыгодного, бракованного актива. Я бросила короткий, оценивающий взгляд на скомканную, трясущуюся во сне фигурку в углу. Она вздрагивала, тихо всхлипывала, бормоча что-то невнятное на своём странном, слишком правильном языке. Я сжала рукоять ножа так, что мои кости затрещали. Приспособишься или сдохнешь. Правило это было высечено в камне.Оно было законом для всех. Не было исключений. Не должно было быть. Но почему-то сегодня, в этой давящей тишине, точильный камень в моей руке водил по лезвию с какой-то странной, удвоенной силой, с ожесточением, будто пытаясь сточить, срезать не просто заусенцы металла, а что-то другое, невидимое, что никак не хотело уходить.